Страшные сказки Бретани

Эжени де Сен-Мартен провела большую часть дня за чтением чужих писем — точнее, писем, принадлежавших близкому ей человеку, но не предназначенных для её глаз, — и теперь чувствовала себя так, словно застала отца за каким-то неприличным занятием вроде купания в ванной или исполнения супружеского долга в постели. В этих письмах отец представал совсем другим — не тем сдержанным рассудительным человеком, от которого Эжени унаследовала свою серьёзность, не отцом, тщетно пытавшимся быть строгим с дочерью, а пылким и способным на безумство влюблённым. Матильда не солгала — таинственная Корнелия и впрямь изъяснялась загадками, и большинство выражений в её посланиях имело смысл только для неё самой и Венсана, её бывшего возлюбленного. Единственное, что поняла Эжени — это то, что для её отца и Корнелии заброшенная церковь возле холмов имела какое-то важное значение. «А меня чуть не изнасиловали возле этой церкви», — мрачно подумала она. На миг ей пришло в голову, что Антуан де Лавуаль мог иметь какое-то отношение к Корнелии и её нелюбви к семейству Венсана, но девушка тут же отбросила эту мысль. Де Лавуаль напал на неё потому, что хотел удовлетворить свою похоть, потешить своё самолюбие, и никакая ведьма не могла быть в этом замешана. И потом, если бы бывшая любовница отца подослала Антуана, чтобы навредить Эжени, его внезапная гибель должна была вызвать у неё подозрения, она должна была сама явиться в их края, чтобы понять, что произошло, но ничего подобного не случилось — наоборот, после смерти несостоявшегося насильника Эжени в её жизни и жизни её родителей наступило пугающее затишье. Так ничего толком и не выяснив и отчаявшись найти в письмах тайный шифр, Эжени аккуратно сложила порядком истрёпанные бумажки (в поисках следов невидимых чернил она подогревала их свечой и по случайности едва не подожгла) и спрятала их среди своих вещей. Затем она решила вновь отправиться в монастырь, надеясь, что матери стало лучше и она, возможно, прольёт свет на возникшие у дочери вопросы. Мать Христина, снова увидев гостью, покачала головой и пробормотала: «Что-то вы зачастили к матери, сударыня», однако пропустила Эжени в келью сестры Терезы. Едва переступив порог, девушка поняла: что-то не так. Несмотря на сгустившиеся сумерки, мать сидела в темноте, не зажигая свечей, руки её были скрещены на груди, голова опущена. При появлении дочери Матильда де Сен-Мартен вскинулась, и Эжени вздрогнула, увидев её плотно сжатые губы и сверкающие глаза. — Явилась, значит, — холодно проговорила мать. — Не думала, что ты осмелишься вновь появиться после того, что произошло пару часов назад. — Что случилось, матушка? — опешила Эжени, лихорадочно перебирая в голове все события сегодняшнего дня. Она спокойно сидела у себя в номере и читала письма, значит, что-то произошло с Леоном. Он попал в беду, и мать узнала об этом, а также о том, что он состоит на службе у её дочери? Но почему она так разгневана? Боже, что успел натворить Леон за эти полдня? — И ты ещё спрашиваешь! — Матильда всплеснула руками. Сейчас в ней не было ничего от кроткой сестры Терезы, губы дрожали, глаза метали молнии, и казалось, она готова испепелить дочь взглядом. Эжени тут же вспомнила все ссоры, случавшиеся в их замке ещё в то время, когда был жив отец, и поёжилась — Матильда, при всей её холодности, могла быть страшна в гневе. — Ты сама пару часов назад явилась ко мне, выложила всю правду про тебя и твоего любовника, умчалась, будто за тобой черти гнались, а теперь приходишь как ни в чём не бывало и называешь меня «матушкой»? Ты правда надеешься, что я прощу тебе то, что ты натворила? — Любовника? — прошептала Эжени. Голова у неё внезапно закружилась, и она была вынуждена прислониться к стене. — Твоего капитана гвардии или кто он там? Луи — так, кажется, его зовут? — Леон, — одними губами проговорила девушка. Сердце её колотилось так сильно, что стук отдавался во всём теле, особенно в висках, лицо горело, и она была уверена, что щёки у неё пылают красным. — Неважно, — отмахнулась Матильда, поднимаясь со стула. Эжени в страхе отступила, опасаясь, не залепит ли мать ей пощёчину — уж очень разгневанной она выглядела. — Вот так, значит? Едва успев остаться одна, ты позоришь отца, нанимаешь на службу невесть кого, носишься с ним по лесам и полям, берёшь его себе в любовники! — последнее слово мать будто выплюнула. — А потом ещё находишь в себе наглость прийти ко мне, в дом Господа, — она широким жестом обвела стены кельи, — и со смехом признаёшься мне в этом! — Признаюсь? — пробормотала Эжени, сильнее прижимаясь к стене. — Со смехом? Я? — А кто же ещё? Мы тебя никогда не били, но честное слово, ты заслуживаешь хорошей розги! Был бы жив отец, он бы тебя не пощадил! — Почему ты думаешь, что это правда? — дрожащим голосом спросила дочь. — Насчёт меня и капитана Леона? — Потому что я не понимаю, зачем тебе лгать мне, — высохшая грудь Матильды тяжело вздымалась под рясой. — И сложно выдумать такую складную историю. Кроме того, я спросила сестру Марию — а у неё сестра прислуживает в гостинице — и она подтвердила, что ты приехала с каким-то мужчиной и остановилась с ним в одном номере! Она перевела дух, опять опустилась в кресло и продолжила уже более спокойным тоном: — Впрочем, мне нет дела до того, правда это или выдумка. Если выдумка, то ты лжёшь в лицо своей матери в доме Божьем! — она снова указала на окружавшие её стены. — Если же правда, то ты бесчестишь себя с каким-то проходимцем в доме твоего отца... — Леон не проходимец! — Эжени сама поразилась тому, как зазвенел её голос. — И этот дом теперь принадлежит мне! И я... я люблю Леона! — Ты ничего не знаешь о любви! — воскликнула Матильда, и в её голосе послышались слёзы. — Я бы желала проклясть тебя, отречься от такой дочери, но я слишком слаба для этого. Поэтому уходи, я не желаю тебя больше видеть! — Взаимно, матушка, — прошептала дочь и стрелой вылетела из кельи. Она не помнила, как выбралась из монастыря и доехала до гостиницы — в ушах у неё всю дорогу звоном колокола звучали слова матери: «Я бы желала проклясть тебя...». Господи, но откуда она узнала? В первые минуты, когда сошло оцепенение и на смену ему пришла горькая, раздирающая душу обида, Эжени хотела развернуться и кинуться обратно в монастырь — бросить в лицо матери все те обидные слова, которые пришли ей в голову лишь сейчас. Она никогда не умела постоять за себя в ссоре — всегда молчала, позволяя поносить себя, а те слова, которые нужно было сказать, находились намного позже. Эжени уже натянула поводья, готовясь развернуть Ланселота, но тут новая мысль, пришедшая в голову только сейчас, заставила её замереть на месте, остановив нервно фыркающего коня. А что, если во всём этом замешано злое колдовство? Эжени, в отличие от Камиллы Башелье, не страдала провалами в памяти и прекрасно помнила, что она делала и где была. Она определённо не выходила из своего номера после того, как утром вернулась из монастыря, — весь день сидела за столом, внимательно перечитывая письма. Эжени хорошо помнила это, так что не могло быть и речи о том, что её околдовали или же в неё вселился чей-то призрак. При мысли об этом она невольно поднесла руку сначала к груди, а затем к голове, будто из неё прямо сейчас могла вылететь какая-то тёмная сущность. Нет-нет, Эжени совершенно точно не являлась к матери и не рассказывала ей про Леона! Может быть, какая-то нечисть вселилась в Матильду? Нет, мать вела себя в целом так, как и вела бы себя настоящая Матильда, узнав о любовной связи своей дочери, которую она считала старой девой и вечной девственницей. Да и на груди у неё висел крестик, а нечистая сила не может вселиться в человека, защищённого крестом. Может, кто-то под видом Эжени явился к ней и рассказал о Леоне? Но кто это мог быть? Корнелия нанесла первый удар, чтобы поссорить мать и дочь? Если так, то удар не вполне точно попал в цель, ведь Эжени с Матильдой ещё раньше отдалились друг от друга. И откуда Корнелия может знать про отношения Эжени с Леоном? До неё могли дойти только слухи и домыслы, бродящие по окрестным деревням, но ведь правду об их связи знают только она сама и Леон! Леон никому бы не рассказал об этом... если, конечно, его не одурманили или не околдовали. Эжени вспомнила капитана, с потерянным видом бродящего среди лесных духов, и её пальцы сами собой сжались в кулаки. Нет, она никому не позволит причинить вред Леону! А потом она вспомнила ещё кое-что. Девушку с рыжими волосами, девушку, меняющую обличья, ту самую, которая пыталась соблазнить Леона в ночь, когда лесные духи устроили своё празднество. И другую девушку — Камиллу Башелье, которую все тоже упрекали в недостойном поведении, а она не помнила, чтобы говорила или делала что-то неприличное. И ведь наверняка она знала, что в это время молилась, или спала в своей келье, или целовалась с садовником между розовых кустов, но позволила своей памяти затуманиться. Ей проще было поверить в то, что она одержима демоном, чем в то, что кто-то может с пугающей точностью принять её обличье и дурачить окружающих. Эжени скрипнула зубами, но злилась она теперь уже не на мать, точнее — не только на неё. Затем девушка подстегнула коня и помчалась туда, куда стремилась с самого начала — в гостиницу.

***

И теперь она сидела перед Леоном, вытирая слёзы, и думала, как рассказать ему о случившемся так, чтобы не поставить под угрозу план, родившийся у неё во время бешеной скачки по сумеречной дороге. Сын Портоса с тревогой всматривался в бледное лицо своей возлюбленной, почти неосознанно сжимая эфес шпаги. — Ваша мать знает? Но откуда она могла узнать? Кто ей сказал? — У одной монахини сестра служит в этой гостинице, — Эжени наконец решилась выдать осторожную полуправду. — Она рассказала, что я приехала не одна, а с мужчиной, и это не мой верный темнокожий слуга, а кто-то совершенно чужой. Мало того, я ещё и остановилась с ним в одном номере! Моей матери этого было достаточно, чтобы сделать выводы. — Похоже, свою догадливость вы унаследовали от неё, — пробормотал Леон. — И вы не попробовали её переубедить? Сказать ей, что её догадки... ммм... не имеют под собой никаких оснований? — Я не могла ей лгать, — вздохнула Эжени. — Понимаю, — он опустил голову. — Но вы сказали ей, что я предлагал жениться на вас? И готов повторить это предложение прямо сейчас! — Я ей ничего не говорила, — она покачала головой. — Мать была слишком расстроена и велела мне уходить, что я и сделала. И даже если я навещу её снова, она не захочет меня видеть, а мать Христина и так считает, что я чересчур часто появляюсь в монастыре. — Три раза за два дня — разве часто? «Четыре», — едва не поправила его Эжени, но вовремя спохватилась и прикусила язык. Если происходит то, о чём она думает, Леону нельзя знать всей правды. — В любом случае, моя мать ничем не может помешать нашей связи, да и не хочет, — проговорила она. — Это всего лишь стало для неё очередным подтверждением того, что её дочь — разочарование, не оправдавшее её надежд. — Но это не так! — пылко воскликнул Леон. — Если бы она знала, сколько вы сделали для своих краёв, для живущих в них людей, защищали их от нечистой силы, а нечистую силу — от них! Если бы вы только могли ей рассказать! Может, она всё-таки догадывается обо всём, творящемся в ваших землях? — он с надеждой заглянул в лицо Эжени, но та помотала головой. — Не думаю. И мать достаточно напугана письмом отца к Корнелии, упоминанием Гекаты и некоего «искусства», так что мои слова о нечисти и волшебстве она примет либо за ложь, либо за проявление безумия. Ладно, я не хочу больше об этом говорить. Моя мать всегда была упряма — как и я, её не переубедить — как и меня. Оставим это и перейдём к Камилле Башелье. Вы поговорили с садовником? — Да, и даже успешно, — ответил Леон и поведал о своём разговоре с Полем Ожье. Услышав о происшествии в таверне, Эжени не смогла сдержать смешок. — Леон, ну вы как всегда! Я просила поговорить с Полем, а не драться с ним! — Вы просили поговорить как мужчина с мужчиной, — напомнил бывший капитан. — И это он первый начал драку — я лишь защищался. — И выхватили шпагу! — она покачала головой. — Счастье ещё, что это не закончилось массовой дракой в таверне... — Но мне удалось его разговорить, так что оно того стоило, верно? — пожал плечами Леон и продолжил свой рассказ. Услышав о прикосновении к крестику, Эжени кивнула своим мыслям — её предположения оказались верными. На самом деле всё было до смешного просто — оставалось только удивляться, как никто раньше не догадался. — А вы не заметили, из чего сделан крестик Поля Ожье? — спросила она. — В темноте трудно разглядеть, — Леон прищурился, вспоминая. — Но он так поблёскивал... Я бы сказал, что он сделан из серебра. Он перевёл взгляд на собеседницу и нахмурился. — Серебро и крест отпугивают нечисть, так? Выходит, что Камилла Башелье — какая-то нечистая сила? Не вампирша, это точно, потому что она, по вашему рассказу, не боится солнечного света. Или она и правда одержима? Околдована? Помнится, когда Мишель Буше был очарован королевой фей, у него остался ожог, когда я коснулся его шпагой. — Всё может быть, — кивнула Эжени. — Завтра я сама поговорю с Полем, попробую с его помощью добраться до Камиллы и всё же выяснить, что с ней происходит. Не думаю, что она нечисть, скорее уж невинная жертва. — Неужели здесь тоже водятся лесные духи? — Леон снова сжал эфес шпаги. — Чёрт, а мой оберег остался дома... Признаться, мне не хотелось бы снова встретиться с рогатым королём и его сияющей королевой. Ведь Лисёнка на этот раз может не оказаться поблизости... — Не знаю, есть ли здесь духи, — проговорила Эжени. На остальные расспросы Леона она отвечала столь же уклончиво и вскоре легла спать, отказавшись от близости и сославшись на плохое настроение — капитан, впрочем, не настаивал. Он быстро уснул, а вот она ещё долго лежала без сна, глядя в мрачную синеву за узким окошком и высчитывая каждый шаг, который она должна будет сделать завтра днём. На следующий день ей стоило огромных усилий отговорить Леона от поездки в монастырь святой Катерины — он рвался поговорить с Матильдой де Сен-Мартен и объяснить, что её дочь ни в чём не виновата. В конце концов Эжени удалось убедить возлюбленного, что в монастырь его не пустят, а даже если и пустят, её мать не захочет с ним говорить, и любое его слово будет использовано против него же. Весь день она пыталась найти в письмах Корнелии к Венсану ещё что-то важное и даже привлекла к этому Леона, но капитан зевал, почти не стараясь скрыть свою скуку, да и её больше занимали мысли о ближайшем будущем, чем копание в далёком прошлом. Время тянулось невыносимо медленно. Наконец, когда солнце наконец-то перестало печь, и на землю медленно спустились сумерки, Эжени объявила, что поедет поговорить с Полем Ожье. Ей пришлось снова пережить небольшую битву, убеждая Леона остаться в гостинице, — он хотел во что бы то ни стало сопровождать её. После того, как она решительно заявила, что Поль наверняка враждебно настроен против чужака, угрожавшего ему шпагой и расспрашивавшего о любовнице, и ей куда легче будет договориться с ним одной, а Леону лучше остаться в номере и ждать её, он в сердцах бросил: «Вы как де Круаль! «Ждите меня здесь» — и никаких объяснений!». Словом, расстались они не на лучшей ноте, и Эжени, отъезжая от гостиницы, всем сердцем надеялась, что Леон не наделает глупостей и всё-таки подождёт её возвращения, а не помчится в монастырь каяться перед сестрой Терезой. Те главные слова, от которых зависел исход их расследования, она не сумела должным образом вплести в разговор и теперь бросила их в лицо Леону, уже стоя на пороге и закалывая волосы своей неизменной совой: — Главное, Леон, когда я вернусь, что бы ни случилось, помните о лесе и холодном железе. Помните о той ночи в лесу и о девушке с рыжими волосами. Помните наш разговор перед тем, как мы поехали охотиться на вампиров. И не забывайте про Камиллу Башелье. В этих краях творилось что-то странное до нашего прибытия, и теперь оно продолжается. — Вы что, переняли от вашей Корнелии манеру говорить загадками? Объясните по-человечески! — крикнул ей вслед Леон, но Эжени уже неслась вниз по лестнице.

***

Леон дю Валлон впервые едва ли не за всё время своего пребывания в Бретани был зол на свою госпожу. Эжени и раньше многое умалчивала, но это можно было объяснить её нежеланием раскрывать свою самую большую тайну, нежеланием отпугнуть его и тем, что он всё равно бы не поверил в нечисть, пока не столкнулся бы с ней сам. В конце концов, он ведь тоже не до конца был честен с ней, назвавшись фамилией матери и скрыв своё происхождение. Но теперь, когда они стали не просто союзниками, но друзьями и любовниками, когда у них не осталось никаких тайн друг от друга, Эжени вдруг начала говорить загадками, а потом и вовсе оставила его и уехала одна! Уж не решила ли она бросить своего верного защитника, отказаться от его службы и остаться в одиночестве? Что на неё так повлияло — призрачная угроза со стороны Корнелии или слова матери? Сердце Леона болезненно сжалось. Выходит, Сильвия ошибалась, и никакая любовь его здесь не ждёт, а Эжени была права, говоря о простом влечении и желании тепла? Он любил её, по крайней мере, верил, что любит, а ей нужно было всего лишь человеческое тепло, защита от одиночества. И теперь она бросит его, и он вновь останется замерзать в эти жаркие майские дни совершенно один. Леон с ужасом осознал, что не мыслит своей жизни без Бретани, без серого замка, окутанного вуалью печали, без Эжени с её таинственными историями и нежными поцелуями, без ворчания Бомани и смеха Сюзанны, без очередной погони за нечистой силой. Куда он пойдёт, кому будет служить после Эжени? Вернётся в пропахший вином и навозом Париж, откуда он сбежал около года назад, задыхаясь без свежего воздуха? Уедет в выгоревшее отцовское имение и смиренно попросит прощения у сестры, которая наверняка уже замужем, а может, носит под сердцем внука или внучку Портоса, и брат ей не нужен? Леон не успел закончить самобичевание — за дверью послышались лёгкие шаги, она распахнулась, и на пороге предстала Эжени. Она раскраснелась — то ли от жары, то ли от быстрого бега по лестнице, глаза блестели, волосы растрепались и теперь, как заметил Леон, были не заколоты, а завязаны серебристой лентой. — Вы что, потеряли свою заколку в схватке с нечистью? — насмешливо спросил он, кивнув на её причёску и невольно забыв о своей обиде. — Заколку? — её руки рассеянно потянулись к голове, но остановились на полпути. — Ах да... Должно быть, выронила на дороге. Вы только послушайте, Леон, что я узнала! — она подсела к нему на кровать, сияя глазами и блестя улыбкой. — Камилла Башелье и впрямь одержима, но я договорилась с Полем Башелье, и он поможет нам с вами избавить бедняжку от демонов! — Демоны? — недоверчиво спросил Леон. — Настоящие демоны? — Ещё не знаю, — она покачала головой. — Всё выяснится, когда мы проведём обряд — это лучше всего сделать завтра на рассвете. — Я слышал об обрядах экзорцизма, — заметил он. — Те, из кого изгоняют бесов, редко остаются в живых после этого. Вы уверены, что сможете спасти Камиллу? — Господи, Леон, я же не собираюсь её пытать! — Эжени укоризненно взглянула на него. — Эти так называемые экзорцисты ничего не смыслят в настоящих демонах, но я обращусь к страннику Мартину и уверена, смогу найти у него что-нибудь полезное! — она снова улыбнулась, блеснув зубами. Леон залюбовался ей: и куда только делась прежняя печаль и сосредоточенность? Эжени готова была идти на новые подвиги с улыбкой, наклонялась к своему спутнику, обжигая его щёку горячим дыханием, горела желанием поделиться недавно полученными сведениями и так воспрянула духом после нескольких часов отсутствия, будто её подменили. Будто её подменили. Леон с внезапной дрожью, охватившей всё тело, вспомнил последние слова Эжени, сказанные ею перед уходом: «Помните о лесе и холодном железе». Он представил себе ту рыжеволосую девушку из леса, чьи черты постоянно менялись и перетекали из одних в другие, как вода в ручье. Вспомнил, о чём они с Эжени говорили накануне отъезда в земли графа д’Эрвье — а говорили они, среди прочего, и о допплерах — существах, способных принимать любое обличье. И если бы одному из них вздумалось принять обличье Камиллы Башелье и творить всякие непотребства, никто не отличил бы его от настоящей Камиллы, и в непотребствах обвинили бы именно её — а она бы поверила и подумала, что сходит с ума. И допплер наверняка причастен к тому, что Матильда де Сен-Мартен узнала о любовной связи её дочери. — Мне кажется, сейчас самое время подпитать мою магию, — Эжени тем временем уже всем телом прильнула к нему, но Леон, охваченный ужасом от своей внезапной догадки, содрогнулся от отвращения и оттолкнул её от себя. Оттолкнул слишком сильно — она слетела с кровати, упала на пол, ударившись плечом и бедром, но тут же вскочила и возмущённо уставилась на него. — Леон, что вы себе позволяете? — Ты не Эжени! — он в два прыжка добрался до шпаги, схватил её и наставил на стоящую перед ним девушку. — Кто ты и что, чёрт побери, ты с ней сделала? Кончик шпаги коснулся её груди между ключиц, и на белой коже появилось красное пятнышко, похожее на ожог. Лже-Эжени отскочила назад, схватившись за грудь и зашипев от боли. — Я ничего не делала, клянусь! — Ты приняла её обличье! Это ты рассказала её матери о нас! Откуда ты вообще об этом узнала? — От самой Эжени, — серые глаза наполнились слезами. — Теперь, находясь в её облике, я знаю то же, что и она: её чувства, её мысли, её желания. — Её магией ты тоже владеешь? Она замешкалась с ответом, и Леон понял, что это существо в силах перенять форму и содержание, но оно не может выйти за границы своей магии. Он резко рубанул шпагой воздух. — Ты приняла обличье Камиллы и изводила всех в монастыре, пыталась соблазнить Поля! Ты приняла обличье Эжени и подпортила ей жизнь! Зачем? — Это были шутки, всего лишь шутки! Я не делала ничего плохого! — девушка отступила к двери, и тут её внешность начала меняться. Черты лица исказились, поплыли, будто их смывал поток воды, оставляя на месте лица белое пятно. Фигура тоже расплывалась, вытягивалась вверх, становилась шире в плечах, складки платья собирались, обтягивая тело и меняя свой цвет с серого на чёрно-белый. Леон снова содрогнулся от такого перевоплощения, но не выпустил шпаги и продолжал стоять, глядя на существо, чья голова теперь покрывалась жёсткими светлыми волосами длиной до плеч, черты лица становились грубее и резче, а в руке откуда ни возьмись появилась шпага. И прежде, чем Леон сообразил, чьё обличье принял допплер, тот уже ринулся в бой. «И это вот так я выгляжу?» — подумал сын Портоса, почти машинально отбивая первый удар. «Странно, что со мной вообще кто-то когда-то хотел лечь в постель!». — Тебе меня не победить, — прохрипел его двойник, медленно двигаясь по кругу, словно танцуя, и с лёгкостью отражая удары. — Я знаю всё, что знаешь ты. — Возможно, — сквозь зубы ответил Леон, продолжая нападать на допплера и стараясь не смотреть в собственное лицо, искажённое от напряжения. — Но ты не знаешь ничего о том, каково это — быть человеком. Быть мной, сыном Портоса, капитаном Леоном. Их шпаги со звоном скрестились, и оба тут же отступили назад — допплер с зеркальной точностью повторял движения своего противника. Леон рванулся вперёд, но не успел завершить выпад, и его шпага застыла возле плеча существа, принявшего его обличье, а шпага допплера замерла, прижавшись к его правой щеке. Бывший капитан мог разглядеть виноградные кисти на эфесе и голову Вакха — сейчас она скалилась особенно насмешливо. Было что-то до ужаса неправильное в том, что его шпага тоже раздвоилась, как и он сам — таких шпаг существовало только две на свете, не было и не могло быть третьей. — Ты позволишь мне уйти, — прошептал допплер. — Потому что я знаю все твои мысли. Потому что я никому не причиняю никакого вреда. Потому что нечистой силе тоже надо где-то жить. — Вот только ты переступил черту, — выдохнул Леон. — Ты посмел забрать обличье Эжени. А затем моё. Он дёрнул головой, вывернув её влево, и рванулся вперёд, не обращая внимания на жуткую боль, охватившую правую половину лица, — шпага рассекла ему щёку и часть подбородка, к счастью, не задев горла. По щеке сразу же потекла кровь, на губах стало солоно, но допплеру пришлось ещё хуже — холодное железо ударило его прямо посередине лица, рассекая плоть и обжигая её. Существо охнуло и отшатнулось, одной рукой схватившись за лицо, и Леон вторым ударом с лёгкостью выбил у него оружие. — Возвращайся в свой истинный облик, тварь, — приказал он, наставив шпагу на допплера и зажимая левой рукой рассечённую щёку. Черты существа вновь стали расплываться, но Леон не успел этого рассмотреть — он услышал шум и повернулся к двери, из-за которой донеслись лёгкие шаги, она распахнулась, и на пороге появилась Эжени. — Вижу, вы прекрасно справились без меня! — звонко объявила она, шагая внутрь.