Страшные сказки Бретани

Этим солнечным воскресным утром Леон дю Валлон не виделся с Эжени — она из гостиницы сразу отправилась в церковь, чтобы поговорить с Корнелией де Пуиссон. В последние дни состояние возлюбленной вызывало у него смутную тревогу — он видел, что Эжени, несмотря на веселье, которым её пытались окружить дети мушкетёров, часто бывает бледной и печальной. «Должно быть, она ужасно скучает по родным краям», — думал Леон, и эта мысль заставляла его чувствовать свою вину, ведь это именно из-за него Эжени де Сен-Мартен покинула Бретань и примчалась в шумный Париж, где наверняка ощущала себя потерянной и одинокой. События последних дней окончательно выбили у бывшего капитана почву из-под ног. Не было никаких доказательств, что Эжени пытались отравить, но он догадывался, что чутьё не подвело девушку, что её смутные опасения по поводу Корнелии верны. Леон видел Корнелию всего один раз, на балу, мельком, и теперь переживал, что не смог разглядеть её внимательнее. Если эта женщина и впрямь ведьма, да к тому же ещё и отравительница, то Эжени подвергается серьёзной опасности, разговаривая с ней и пытаясь выдвигать обвинения. Леон жалел, что не переубедил её, не отправился к церкви вместе с ней, и теперь пытался занять свой день пустыми и бесполезными делами — шатался по Парижу, пробовал вытянуть из старых и новых знакомых хоть какие-то сведения о Корнелии де Пуиссон, навестил сестру, но быстро осознал свою ненужность и в конце концов вернулся домой, чувствуя, что день прошёл зря, хотя солнце только-только начало клониться к закату. «Эжени уже должна была давно вернуться из церкви», — думал он, с тоской глядя в окно на извилистые парижские улицы. «Почему она не зашла ко мне и не рассказала о своём разговоре с Корнелией? Или заходила, но не застала меня дома? Но почему тогда не оставила хотя бы записку?». Мысль о том, что с Эжени что-то случилось, заставляла его терзаться сильнее, чем когда-либо, а вынужденное бездействие сводило с ума. Бросив прощальный взгляд на Париж, Леон развернулся, полный решимости идти к другим детям мушкетёров и во что бы то ни стало разыскать Эжени, и перед глазами его предстал женский силуэт в длинном тёмном платье. В первые мгновения он с облегчением выдохнул, приняв незваную гостью за Эжени, но потом она шагнула вперёд, лучи заходящего солнца осветили её волосы, вспыхнувшие рыжим, и Леон подумал, что это Луиза де Круаль зачем-то вернулась в Париж. Затем незнакомка сделала ещё шаг, и сын Портоса узнал в ней женщину из дворца, на которую ему указала Эжени. — Корнелия де Пуиссон! — произнёс он, невольно вздрогнув. — Как вы здесь оказались? Я не слышал, как вы вошли. — У меня есть свои способы, — она ангельски улыбнулась, взглянув ему прямо в глаза, и Леон понял, что Эжени в своём рассказе не преуменьшила ни красоты Корнелии, ни исходящей от неё опасности. Он покосился в угол, где лежала шпага, и нарочито небрежным тоном спросил: — Вы открыли дверь шпилькой или использовали магию? Эти слова произвели больший эффект, чем Леон мог ожидать — Корнелия дёрнулась, как от удара, и поспешно огляделась, будто проверяя, не слышал ли этих слов кто-то посторонний. — Значит, вы знаете... Конечно, Эжени вам рассказала! Мне-то она ни словом не обмолвилась, что знает мою тайну. Проклятый Венсан перед смертью выболтал всё обо мне! «Значит, Эжени правильно догадалась, и Корнелия и впрямь владеет магией», — сообразил Леон и прикусил язык, мысленно ругая себя последними словами. Эжени, видимо, не сказала своей собеседнице, что знает о её колдовских способностях, а вот он проболтался, и теперь Корнелия знает, что они знают, что она ведьма. — Где Эжени? — резко спросил он. — Что вы с ней сделали? — Ничего, — она была искренне удивлена. — Мы с ней расстались возле церкви, и она заспешила домой в весьма расстроенных чувствах. Не очень-то приятно ей было узнать правду о своём отце! — Какую правду? — То, что он разбил мне сердце. — И только-то? — Леон насмешливо приподнял брови, и Корнелия прожгла его огнём своих ореховых глаз. — Вы считаете, этого недостаточно, чтобы возненавидеть человека? — Нам с Эжени встречались мужчины и женщины, совершавшие куда худшие вещи, — пожал плечами Леон, незаметно делая шаг в сторону своей шпаги. — Кстати, вы удивительно откровенны со мной: не скрываете ни связи с отцом Эжени, ни своей колдовской сути. Вы даже не попытались притвориться непонимающей! — Зачем? — она дёрнула плечом. — Вы всё равно уже знаете правду. Но вы никому об этом не расскажете, ведь если вы обвините знатную и богатую даму в колдовстве, вам не поверят. Вы решите разобраться со мной сами, как с Виктором Туссаком, верно? — Откуда вы про него знаете? — он нахмурился. — По Парижу ходит много слухов, — Корнелия снова улыбнулась. — И судя по тому, что я слышала про Туссака, он был сродни мне — нечто большее, чем обычный человек. Но ему привелось, на свою беду, поссориться с детьми мушкетёров, а через какое-то время его нашли мёртвым у подножия собора Нотр-Дам. Немногие найдут связь между этими событиями, но я нашла. — Вы тоже ничего не докажете, — Леон стиснул челюсти. — Я и не собираюсь, — она смотрела на него с пугающей безмятежностью, напомнив капитану Туссака, который держался на галерее собора так же легкомысленно и вызывающе. — Я вовсе не хочу ссориться с детьми мушкетёров — как вы прекрасно знаете, они до обидного везучи, а вот их противникам частенько не везёт! Мне нужна Эжени, и только она. — Что она вам сделала? — Леон взглянул Корнелии прямо в глаза, пытаясь понять, какую игру она затевает, но его нежданная гостья по-прежнему мило улыбалась. — Ничего. Пока что ничего... если не считать обвинений в отравлении и жалких попыток защитить своих отца и мать. Но она лицом слишком похожа на Матильду, а характером — на Венсана. — И этого достаточно, чтобы желать ей смерти? — Для меня — да, — с серьёзным видом кивнула Корнелия, и глаза её вспыхнули. — Но не бойтесь, я передумала её убивать. — Я вам не верю! — Леон сделал ещё один шаг в сторону. — Пожалуйста, — она пожала плечами. — Зачем убивать своего врага, если можно забрать у него то, что он любит больше всего на свете? В голове Леона пронеслась целая вереница мыслей о том, что Эжени любит больше всего на свете. Свой родной замок, окутанный туманами и тайнами? Свои родные края с пологими холмами, тенистыми лесами и быстрыми реками? Своего неутомимого скакуна Ланселота? Своего верного слугу, старого, но крепкого Бомани? Свою служанку, звонкоголосую Сюзанну, луч света в этом мрачном мире? Свою несчастную мать, укрывшуюся от мира в глухом монастыре? Что или кого из них хочет забрать Корнелия? И лишь поймав её насмешливый взгляд, он понял, что речь идёт о нём самом. — Похоже, вы переоцениваете любовь Эжени ко мне, — как можно более спокойно произнёс он, делая ещё один шаг по направлению к шпаге. — Могу вас уверить, я для неё — не более, чем приятное развлечение, свои книги и свою бретонскую нечисть она любит куда больше. — У вас совершенно не получается лгать, — Корнелия поморщилась, как от неприятного запаха. — Я-то видела, как вы танцевали вместе, видела, как она смотрела на вас. Уж влюблённую-то женщину я всегда узнаю! — Теперь понятно, почему вы так откровенны со мной, — Леон приготовился к решающему броску. — Легко говорить правду человеку, которого не собираешься оставлять в живых, верно? — Если вдуматься, мне совсем не обязательно убивать вас, — Корнелия неожиданно шагнула к нему, и Леон, вздрогнув, отступил. — Забрать — не значит убить. Я могла бы сделать вас своим любовником, и это наверняка разбило бы сердце Эжени, а моя месть была совершена. Поверьте, я была бы куда более опытна, чем эта унылая бретонская девчонка! Она протянула руку, желая погладить бывшего капитана по щеке, но он отшатнулся, словно от ядовитой змеи, в один прыжок достиг шпаги и, схватив её, развернулся к Корнелии. Леон ещё мог выносить прикосновения де Круаль и даже получать от них удовольствие, но эта рыжая ведьма вызывала у него только отвращение. — Не прикасайтесь ко мне! — Ну вот видите, — грустно вздохнула она. — Вы не оставили мне даже шанса на мирное завершение разговора. — Эжени пыталась договориться с вами миром, но вы её, судя по всему, отвергли. Теперь не пытайтесь соблазнить меня! Я не изменю Эжени! — А я скажу, что изменили, когда она будет рыдать над вашим телом, — Корнелия снова ангельски улыбнулась. Леон выставил перед собой шпагу, гадая, какую магию она применит — будет ли пытаться сжечь его, метая пламя, или попробует подчинить его волю себе. А может, напустит летучих мышей или вихрь кинжалов? Ничего из этого не оказалось правдой. Корнелия глубоко вздохнула, прикрыла глаза, вытянула вперёд руки, сжала пальцы, и Леон внезапно ощутил, как вокруг его горла сжимается тугая петля. Свободной рукой он схватился за шею, но на ней ничего не было, а невидимая удавка тем временем продолжала затягиваться всё туже. Из глаз брызнули слёзы, воздух со свистом входил в горло и выходил из него, Леон почувствовал, как голова начинает кружиться, и сделал выпад, пытаясь дотянуться до Корнелии, но та отступила со смехом, прозвучавшим в голове капитана подобно оглушительному колокольному звону. Дышать было нечем, голова кружилась всё сильнее, ноги подкашивались, и при следующей попытке напасть Леон рухнул на пол рядом с камином. Перед глазами всё поплыло, воздуха в груди не оставалось, он ясно понимал, что не сможет позвать на помощь, что эта ведьма убьёт его прямо сейчас, даже не коснувшись, и он останется лежать здесь, на полу, скрюченный, с побагровевшим лицом. «Эжени не должна увидеть меня таким!» — мелькнуло в сознании, и Леон нечеловеческим усилием воли заставил себя разжать кисть, выпустить оружие и лежать спокойно, притворяясь потерявшим сознание. — Как унизительно — храбрый капитан королевских гвардейцев и сын Портоса умер в собственном доме от удушья! — продекламировала Корнелия, подходя ближе. Глядя снизу вверх, Леон видел, что её лицо блестит от пота — очевидно, её магия тоже требовала расплаты. Вот её пальцы слегка разжались, и он отчаянно втянул в себя глоток воздуха. Совсем рядом перед его мутнеющим взором расплывалась зола в камине — несмотря на жаркое лето, ночи были прохладными, и иногда приходилось топить камин. — А ведь могли бы умереть куда более достойно! — продолжала издеваться ведьма, снова беря его горло в невидимый захват. — Конечно, если бы вы со мной переспали, я бы не оставила вас в живых, но подарила бы вам быструю и безболезненную смерть, от удара заколки в горло, например, — конечно, если бы вы постарались. А теперь вам придётся задыхаться! Леон подполз ближе к камину и сквозь зубы прохрипел грубейшее солдатское ругательство, которое до сегодняшнего дня никогда не произносил в присутствии женщин. — Что-что? — Корнелия наклонилась над ним, потом опустилась на колени, приблизив своё лицо совсем близко к его. — Кажется, вы что-то хотели мне сказать? Её горячее дыхание обжигало щёку Леона, тугие золотистые кудри щекотали его, и он с трудом заставил себя сосредоточиться на левой руке — в то время, как правая была придавлена телом, левая оказалась совсем рядом с камином. Сын Портоса сжал пальцы, мысленно воскрешая перед собой образ Жаклин д’Артаньян, запутавшейся в сетке на берегу моря и изо всех сил старающейся отбиться от него. Он направил все свои силы в левую руку, заставляя её двигаться вверх и вперёд... ... и бросил собранную в горсть золу в лицо Корнелии — точь-в-точь как Жаклин бросила в него песок тогда, на берегу. Ведьма, вскрикнув, отшатнулась, невидимая рука отпустила горло Леона, и он, судорожно хватая ртом воздух, рванулся к шпаге, заодно сбив с ног Корнелию. Она упала на пол, но тут же вскочила и отступила, одной рукой протирая глаза, а другой слепо шаря перед собой. Леон, крепко сжимая шпагу, бросился на неё, но колдунья отскочила, и он влетел в стену, больно ударившись плечом. Едва он успел развернуться, как с улицы донёсся громкий стук в дверь, а затем решительный голос Эжени: — Леон, открой, это я! Он попытался что-то сказать, закричать, предупредить, позвать на помощь, но из горла вырвался только неясный сип. Корнелия, наконец протерев глаза, обратила миг его замешательства в свою пользу — она шагнула в сторону и исчезла, растворившись в вихре разноцветных искр. К тому времени, как Эжени, отворив дверь магией, ворвалась внутрь, Леон сидел на полу, растирая саднящее горло одной рукой и не выпуская шпагу из другой, а колдуньи, едва не задушившей его, и след простыл.

***

Вечером в доме Леона собрались все дети мушкетёров и наперебой расспрашивали о случившемся. Сын Портоса, которому Эжени с помощью колдовства и тёплого травяного чая вернула способность говорить, рассказал о первой встрече с Корнелией де Пуиссон, едва не ставшей для него последней, но рассказал коротко и неохотно, и по всему было видно: он стыдится того, что его чуть не убила женщина. У Жаклин известие, что Леон отбился от колдуньи тем же самым способом, каким она сама отбилась от него годом ранее, вызвало нервный смех. Анри и Рауль призывали обратиться к королеве, капитан вяло возражал, что это бесполезно, что в волшебство всё равно никто не поверит, а у Корнелии найдутся влиятельные покровители при дворе. Анжелика молилась, с жалостью глядела на брата и клялась растерзать ведьму собственными руками. Что касается Эжени, то она сидела молча, неподвижно уставившись на серые следы золы возле камина, и пыталась уложить в голове события минувшего дня, понимая, что совершенно не знает, что делать. Нет, неправда — она знала, что делать. И это знание погружало её в бесконечное отчаяние, заставляя рот вновь наполниться горькой слюной, а внутренности заледенеть от всепоглощающего ужаса. Первым порывом Эжени после того, как она узнала о своей беременности, было заглянуть к аптекарю, купить пижмы, сварить из неё чай и немедленно избавиться от последствий своей неосторожности, но уже закутавшись в накидку и собираясь покинуть гостиницу, она присела на кровать и задумалась. Не зная точно, как Леон относится к детям, она почему-то была уверена, что известие о её беременности его обрадует, что он будет на седьмом небе от счастья от возможности вырастить и воспитать собственное дитя, дать ему всё, чего был лишён он сам. Так разве она имеет право избавляться от ребёнка, даже не посоветовавшись с Леоном, не узнав, чего хотел бы он? «Он может хотеть чего угодно, но рожать-то мне», — подумала Эжени, и эта мысль наполнила её липким ужасом. Ей вмиг вспомнились все страшные истории о скончавшихся роженицах и детях, родившихся мёртвыми, больными, недоношенными, вспомнились карлик Эцци, сросшиеся сёстры Франсуаза и Франческа, покрытый шерстью «человек-волк». А если и её дитя родится уродцем? А если она умрёт при родах, и ребёнок вместе с ней? Имеет ли она право приносить Леону вместо величайшего счастья величайшее горе? Он и так лишился слишком многого, он может не перенести ещё одной потери. И теперь ещё и Корнелия! Эжени от всей души надеялась, что проницательная ведьма не знает о её беременности, иначе жизнь ребёнка оборвётся в её чреве, ещё не начавшись. Рожать в то время, когда тебя преследует сумасшедшая колдунья, свихнувшаяся на твоих отце и матери, было бы глупо и безответственно, и Эжени всё же решилась идти за пижмой и другими травами. «В конце концов, если мы переживём эту историю с Корнелией, у нас Леоном могут быть и другие дети», — попыталась она пробудить голос разума. «И ему ни в коем случае нельзя знать о моей беременности. Он сразу же захочет жениться на мне, и тогда Корнелия узнает, что у меня есть возлюбленный, найдёт моё слабое место. Она же видела нас на балу, она наверняка о чём-то догадалась...». Пришедшая в голову мысль была такой страшной, что Эжени развернулась и бегом кинулась в сторону дома Леона, забыв о пижме. А что, если Корнелия уже знает про Леона? А если он и есть то, что Эжени любит больше всего на свете? И именно его Корнелия и хочет забрать? Эжени не помнила, как добралась до дома бывшего капитана. С трудом переводя дыхание, она прислушалась, но внутри было тихо. И всё же чутьё заставило её постучать, потом позвать Леона и в конце концов отворить дверь волшебством. Когда она оказалась внутри, в висках стучало, а магия плясала на кончиках пальцев, и чувство вины подстёгивало Эжени: надо было после разговора с Корнелией сразу бежать к нему, предупредить, а не сидеть в номере и не раздумывать над будущим нерождённого ребёнка! Она задержалась — и из-за этого чуть не потеряла возлюбленного. Корнелия хоть и не обладала способностями допплера или Туссака и не могла «забрать» Леона, приняв обличье Эжени или подчинив его своей воле, зато она умела мгновенно перемещаться в пространстве, что делало её почти неуловимой — по крайней мере, до тех пор, пока она не выдохнется. Теперь, сидя в кресле и глядя на следы золы, Эжени видела своё будущее — такое же серое, как зола, такое же серое, как и её прошлое, но вместе с тем туманное, неясное и пугающее. Корнелия де Пуиссон нацелилась только на дочь Венсана, она сама в этом призналась, и дети мушкетёров её не интересуют. Но они, насколько Эжени успела их узнать, не бросят в беде свою спасительницу и брата своей подруги. Значит, из-за неё жизнью будут рисковать и беременная Жаклин, и мечтающий о счастливом отцовстве Анри, и Рауль с Анжеликой, только-только сделавшие шаг навстречу своей любви. Нет, этого никак нельзя допустить! Эжени знала, что должна сделать — план возник в её голове быстро, ясный и чёткий. Ребёнка оставлять нельзя — слишком жестоко подвергать нерождённое дитя такой опасности. Леону о нём говорить тоже нельзя, и вообще отношения с капитаном следует прервать. Выпить чай из пижмы, избавившись от плода, расстаться с сыном Портоса и уехать из Бретани, лучше всего в другую страну. Денег у Эжени не так много, но на первое время должно хватить. Если Корнелия и вправду преследует только её, то она оставит Леона и остальных детей мушкетёров в покое и отправится в погоню за дочерью своего бывшего возлюбленного. И где-нибудь в туманной Англии или солнечной Италии, далеко за пределами Франции, состоится решающая битва двух колдуний. Если Эжени победит в ней, то сможет вернуться к Леону и начать с ним новую жизнь — если, конечно, он за прошедшее время не увлечётся другой девушкой, более красивой и опытной, такой, которая не втянет его в охоту за призраками и вампирами. Если же она проиграет... Что ж, по крайней мере, она умрёт в сражении, достойно, — хотя вряд ли смерть от удушения можно назвать достойной. Если повезёт, сможет с того света ещё раз взглянуть на дорогих её сердцу людей, может даже явиться к ним во снах. Корнелия, удовлетворив свою жажду мести, не станет охотиться за детьми мушкетёров — для этого она слишком умна и осторожна. И Леон дю Валлон в любом случае будет в безопасности. Таков отныне был путь Эжени де Сен-Мартен — путь одинокой воительницы без любви, детей и друзей, даже без дома. Приготовление чая из пижмы она отложила до возвращения в Бретань из-за возможных неприятных последствий для здоровья и немедленно принялась готовиться к этому самому возвращению: вежливо, но холодно попрощалась с детьми мушкетёров, заявив, что прекрасно сможет справиться с Корнелией сама. Леону Эжени сказала, что она уезжает в Бретань и зовёт его с собой, потому что там, в месте, наполненном колдовством, они смогут укрыться, передохнуть и набраться сил, а также изучить кое-какие книги, чтобы понять, как бороться с ведьмой. Сын Портоса, разумеется, изъявил полную готовность следовать за ней. Дети мушкетёров были обеспокоены, но решительность девушки их убедила, кроме того, Леон уже доказал, что может защититься от колдуньи (хотя Эжени сомневалась, что трюк с золой сработает дважды), а у них у всех были свои дела: Рауль и Анжелика готовились к свадьбе, Анри и Жаклин — к рождению первенца. Корнелия де Пуиссон как в воду канула — должно быть, получив неожиданный отпор от Леона, казавшегося ей лёгкой добычей, она скрылась, уехала из Парижа, решив переждать, пока вызванный ею гнев детей мушкетёров не утихнет. Так и получилось, что спустя год после головокружительных приключений с королевскими сокровищами Леон вновь покидал Париж, но отправлялся на этот раз не в Англию, а в Бретань. Всю дорогу он пытался проникнуть в мысли Эжени, но она оставалась печальной и задумчивой, каждую ночь уходила в свой номер и запирала дверь, не подпуская бывшего капитана к себе. Они почти не разговаривали — Эжени отдалялась от возлюбленного стремительно, будто уносимая ветром, и надеялась, что это поможет сделать их расставание менее болезненным. Вернувшись в замок, она тут же принялась за дело — ездила к крестьянам, разбиралась с бумагами, до поздней ночи засиживалась в библиотеке, проводя расчёты, и иногда доводила себя до слёз, вспоминая, как ещё каких-то три месяца назад они с Леоном занимались здесь гораздо более приятными вещами. Незаметно для других обитателей замка Эжени откладывала вещи, необходимые для дальней поездки, готовила оружие и в то же время читала книги по колдовству и выслушивала планы Леона насчёт Корнелии — безумные, авантюрные и совершенно невыполнимые. Она не колебалась по поводу слуг, не задавалась вопросом: кого взять с собой в другую страну — преданного, как старый пёс, Бомани или ветреную хохотушку Сюзанну? Бомани уже и сам начал о чём-то догадываться — пару раз он осторожно спрашивал, не собирается ли госпожа куда-то переезжать. Эжени намеревалась взять его с собой — что бы он стал делать без неё, один, в краю, так и не ставшем для него родным? Сюзанне же следовало выйти замуж за одного из своих многочисленных ухажёров, стать счастливой женой и матерью и забыть о службе в сером замке, как о тяжёлом сне. Основные приготовления были завершены, и оставалось самое трудное — сообщить о своём решении, попрощаться с Сюзанной, которая наверняка обрушит на госпожу водопад слёз, и с Леоном, реакцию которого Эжени боялась представить. Однажды вечером, в миг малодушия, она даже решила уехать тайно от всех и написала сыну Портоса длинное письмо с прощаниями и объяснениями, почему она была вынуждена поступить именно так, но потом устыдилась и спрятала его среди книг. Если уж ей суждено стать ещё одной стрелой в израненном сердце Леона, то она должна иметь смелость сказать ему об этом лично. Этот день выдался не по-летнему холодным и ветреным. Чай из пижмы ждал Эжени в её комнате, разговор со слугами и Леоном она отложила на вечер, а на следующее утро уже собиралась уезжать в Англию — эта неприветливая страна больше всего соответствовала её настроению, и Эжени надеялась, что туманы Лондона будут напоминать ей о родном доме. Теперь же она верхом на верном Ланселоте, в последний раз объезжая леса и холмы, заехала в деревню и печально смотрела на лица крестьян, пытаясь запомнить их. Роза, дочь Жиля Тома, которая после гибели жестокого отца и своего замужества совершенно переменилась и засияла; широкоплечий Гийом Лефевр со своей улыбчивой женой и беспокойными мальчишками; Катрин Дюбуа со своим лицом Мадонны, а рядом с ней — Оливье, что-то шепчущий на ухо младшей сестрёнке; Этьен Леруа, тайком перемигивающийся с Клариссой Лепети, которая на прошлой неделе родила здорового мальчишку; Луиза Мерсье в новом пёстром платьице, сшитом заботливым отцом; Мишель Буше, время от времени застывающий на месте — должно быть, воспоминания о прекрасной Королеве фей всё ещё были живы в нём; Франсуа, кузен Сюзанны, который вполне освоился в новых краях и уже вовсю ловил девичьи улыбки; Лаура Клеман в новых собственноручно сделанных бусах, Лаура, в чьих ясных светлых глазах навсегда осталась скорбь по сожжённому ею Натаниэлю... Всё это были люди Эжени, о которых она заботилась, защищала от нечисти, как и нечисть от них, а теперь она должна была покинуть и тех, и других, уехать в дальние края, возможно, навсегда. Эжени неожиданно потянуло к старой заброшенной церкви, возле которой её чуть не обесчестил Антуан де Лавуаль. Спустившись с холма, она спешилась, привязала Ланселота к ближайшему дереву и продолжила свой путь пешком. В церкви она не бывала после гибели Лавуаля, и теперь ей внезапно захотелось попасть внутрь. Ёжась от налетевшего холодного ветра, она добралась до здания и вошла, осторожно переступив через порог. Там было темно и сыро, из-за почерневших стен помещение казалось совсем узким, под ногами хрустели обломки досок и осколки стекла, в окна врывался ветер, и его жалобное завывание напомнило Эжени о голосах призраков. Она вновь поёжилась и провела рукой по стене, вспоминая строчки из писем Корнелии к отцу. Кажется, эта церковь имела для них особенное значение... — Что такого важного отец нашёл здесь? — спросила она вслух, ощущая под пальцами шершавый холодный камень. — Меня, — послышался сзади женский голос. Эжени резко обернулась и в первый миг похолодела от ужаса, увидев входящую в дверь Корнелию де Пуиссон, но затем страх ушёл, уступив место ярости. — Как вы меня нашли? — она вздёрнула подбородок. — Я прослышала, что ты со своим капитаном уехала из Парижа, а направиться ты могла только сюда, — пожала плечами колдунья. — Я прекрасно знаю эти места — я выросла здесь, и мы с твоим отцом часто играли вместе. Потом, став постарше, мы играли уже в менее невинные игры. Хочешь знать, что произошло в этой церкви? Она уже была сгоревшей, когда мы устраивали в ней прятки; она была сгоревшей и тогда, когда я отдалась Венсану — прямо здесь, на месте алтаря. — Вы лжёте! — выдохнула Эжени. — Не лгу! — глаза Корнелии засветились. — Твой отец был готов на всё ради меня — забыть свою веру, своего Бога, осквернить святое место, лишь бы быть со мной! Мы были друг у друга первыми, ты знаешь? А потом пришла твоя мать, эта набожная лицемерка, забрала Венсана у меня, вернула его к вере, и он обвенчался с ней в другой церкви. Он писал мне, что никогда не возвращался в это место, хранящее память о том, кем он был. Я тоже не возвращалась... до сегодняшнего дня. — Вы приехали, чтобы забрать у меня Леона? — Эжени стащила перчатки и бросила их на землю, ощущая знакомое покалывание на кончиках пальцев. — Забрать то, что я люблю больше всего? — Я бы хотела, — усмехнулась Корнелия, — но в прошлый раз мне это не очень удалось. Ничего, мне безразлично, кого из вас двоих убить. Твой капитан в любом случае будет страдать, узнав, что его сестра погибла по его вине. — Что? — у Эжени перехватило дыхание. — Что вы такое несёте? — Эта пронырливая монашка, должно быть, следила за мной и узнала, что я собираюсь в Бретань. Конечно, она тут же помчалась сюда, чтобы предупредить брата об опасности. Одного только она не учла — я умею путешествовать не только на коне или корабле. Я добралась до твоих краёв быстрее неё и, неожиданно возникнув перед ней на дороге, напугала её коня. Бедная девочка! — Корнелия возвела глаза к потолку в притворном сочувствии. — Если конь придавил ей ногу, она будет долго мучиться, ведь дороги здесь пустынны, и никто не придёт к ней на помощь. Как её зовут, Анжелика? Будем надеяться, что Анжелика скоро окажется с ангелами на небесах, — она с усмешкой перекрестилась, и тут у Эжени кончилось терпение. — Ты лжёшь, проклятая ведьма! — вскричала она и выпустила всю накопившуюся в ней злость в виде огромного огненного шара, сорвавшегося с кончиков пальцев. Это потребовало больших усилий, но оно того стоило — следовало сделать это хотя бы затем, чтобы увидеть, как усмешка сползает с лица Корнелии, сменяясь ужасом и неверием, и по нему разливается смертельная бледность.