Страшные сказки Бретани

Должно быть, всё потрясение, вызванное столкновением с Корнелией де Пуиссон и последовавшим сразу за этим разговором с Кольбером, ясно отпечаталось на лице Эжени, потому что Леон не стал задавать никаких вопросов, а легонько сжал её локоть и прошептал, притянув девушку к себе: — Не бойся, всё хорошо. Со мной ты в безопасности, никто тебя не обидит. — Нам нельзя так близко стоять друг к другу, — Эжени с трудом проглотила застрявший в горле комок и попыталась отстраниться. — Вдруг кто-то догадается о нашей связи? Леон вздохнул и покачал головой, но выпустил её руку и галантно поклонился. — В таком случае, сударыня, позвольте пригласить вас на танец. Уж потанцевать-то вместе нам, надеюсь, можно? — Ты же не любишь танцы, — она была так удивлена, что даже страх немного отступил. — Ты за весь вечер ни с кем ни разу не станцевал! — Ты тоже, — ответил он. — Меня никто и не приглашал, — поникла Эжени. — Хотя я, признаться, не очень-то и хочу танцевать. Стыдно будет опозориться перед всеми этими важными дамами и господами. — Ты танцуешь лучше многих из них — я-то видел, — заметил Леон. — Просто представь, что здесь не Лувр, а лесная поляна, а вместо важных дам и господ — феи, эльфы, лешие и другая нечисть. Поверь, разница не столь уж велика! — Ты нарочно меня смешишь, — она не сумела сдержать улыбку и слегка присела, принимая протянутую Леоном руку. — Если уж ты боишься просто стоять и разговаривать со мной, танец — лучший способ незаметно переговорить, — прошептал бывший капитан ей на ухо, выводя её в центр зала. Сначала Эжени вся дрожала от волнения и беспрестанно оглядывалась, пытаясь краем глаза проследить за другими парами, но потом немного успокоилась и позволила Леону вести её. Он был не лучшим танцором, но далеко не таким плохим, каким считал себя сам, двигался осторожно, благо музыка лилась плавно и танец был небыстрым, и за всё время даже ни разу не наступил Эжени на ногу. От ощущения его сильной руки на своей талии она обмякла и позволила телу насладиться окутавшим его теплом, но потом заметила мелькнувшее неподалёку огненно-золотое платье и снова встрепенулась. — Леон, видишь ту женщину в золотом платье? — С рыжеватыми волосами? — он оглянулся через плечо. — Вижу. — Десять минут назад я столкнулась с ней, и она назвалась Корнелией де Пуиссон. — Корнелией? — Леон нахмурился. — Но это может быть просто совпадением! Мало ли женщин носят имя Корнелия! — Но она подходит по возрасту, если она чуть моложе моего отца — или если она сохранила свою молодость благодаря колдовству. И когда мы познакомились, она взглянула на меня с такой ненавистью... Послушай, Леон, моё чутьё говорит мне, что это та самая Корнелия! Она исчезла, едва услышав моё имя! — И это тебя так встревожило? — хмыкнул он, снова бросая через плечо взгляд на Корнелию, которая кружилась в танце с каким-то высоким мужчиной в роскошном камзоле и хохотала над его шутками, запрокидывая голову. — Я-то думал, это Кольбер тебя так напугал... — Не напугал, но он мне неприятен, — Эжени поморщилась. — Он, видимо, навёл справки о тебе и других детях мушкетёров и узнал, что у них появилась новая спутница. Он прямо сказал мне, что дети мушкетёров — не лучшая для меня компания! — А ты что ответила? — Леон с любопытством посмотрел на неё и даже замедлил движение по кругу. — Что сама способна решить, кто для меня лучшая компания, а кто нет. — И правильно! — он усмехнулся и сверкнул глазами. — Кольбер отвык получать отпор, пусть теперь привыкает. К тому же ты здесь всего лишь случайная гостья, ты ему не подчиняешься, и он ничего не сможет тебе сделать. — А вам? — Эжени вскинула на возлюбленного свои большие серые глаза. — Не навредит ли он тебе, Анжелике и остальным? — Королева-мать нам благоволит, особенно после истории с сокровищами, Мария-Терезия добра и милосердна ко всем, а Людовик считает, что нас лучше иметь в друзьях, чем во врагах, — Леон покосился в сторону короля, со скучающим видом выслушивавшего Анну Австрийскую, которая что-то шептала ему на ухо, прикрываясь веером. — При таких союзниках Кольбер не сможет нам навредить. — Королевская милость переменчива. — Однако думаю, на ближайшую пару лет её хватит. Ты в безопасности, — повторил Леон, слегка сжав плечо своей спутницы. — Кольбер тебе ничего не сделает, Корнелия тоже, да и возможно, это вообще не та Корнелия. Ты со мной, с моими друзьями, ты на балу, так радуйся жизни! И Эжени следовала этому указанию весь остаток вечера. Она пила шампанское, вкушала устриц, паштет из угрей, рагу из ягнёнка с зёрнышками граната, куропаток, виноград и сладкие замороженные сливки; вдыхала ароматы цветов, фруктов и духов, смотрела на картины, и древние боги уже не казались ей высокомерными; отдавалась волнам музыки и кружилась в танце — вскоре после Леона её пригласили Анри д’Эрбле и Рауль де Ла Фер, и оба оказались отличными танцорами, хотя она была уверена, что они танцуют с ней только из жалости. Весь этот бал прошёл для Эжени как длинный чудесный сон, а под утро, вернувшись в гостиницу, она почувствовала себя Золушкой и долго сидела у очага, размышляя, существует ли на самом деле магия, способная превратить мышей в коней, тыкву в карету, а серую провинциальную мышку — в прекрасную принцессу. На следующее утро её охватила лёгкая грусть, которая всегда сопутствует осознанию того, что праздник кончился, и Эжени подумала, что понимает Людовика, выбрасывающего огромные суммы на балы, пиршества и маскарады: Король-Солнце стремился продлить праздник жизни как можно дольше. В этом же состоянии лёгкой печали и недомогания — живот опять крутило, и совершенно не хотелось есть, Эжени направилась в гости к чете д’Эрбле, чтобы поблагодарить Жаклин за приглашение, и там её грусть сменилась тревогой, а затем настоящим ужасом. — Да, бал был прекрасный, что и говорить, — Жаклин уже успела побывать во дворце и теперь, переодевшись в домашнее платье нежно-персикового цвета, расчёсывала свои густые золотистые кудри. Эжени невольно залюбовалась, в очередной раз поражаясь тому, как столь красивая и на первый взгляд хрупкая девушка может быть такой смертоносной. — Но Кольбер, как обычно, всё испортил. Его племянница, глупышка Клер, съела что-то несвежее или же просто съела и выпила слишком много, и её ночью ужасно тошнило, у неё были жуткие рези в животе, жар, и она бы отправилась на тот свет, если бы не старания лекаря — Кольбер нашёл самого лучшего. Теперь он всем твердит, что его племянницу пытались отравить, но никто в это не верит. Кому нужно травить Клер, у которой в голове может удержаться только одна мысль, и та о нарядных платьях? — Может, она стала свидетельницей чего-то, — предположила Эжени, глядя в окно на пробуждающийся Париж. — Хотя мы говорили всего пару минут, мне она показалась болтушкой — сразу же выпалила, что на бал потратили половину королевской казны, как сказал её дядюшка — министр финансов. Может, Клер знала какую-то тайну, и кто-то не хотел, чтобы она проболталась! — Поверьте, если бы Клер знала что-то по-настоящему важное, она давно бы уже проболталась всему Лувру, — пренебрежительно отмахнулась Жаклин. — Кольберу во всём видятся заговоры. Я же думаю, что его племянница просто съела или выпила что-то не то. — Съела или выпила, — задумчиво повторила Эжени, переводя взгляд с вида за окном на хозяйку дома. — Она действительно выпила не то — шампанское из моего бокала... Она осеклась, не договорив: перед её глазами внезапно пронеслась череда картин — вот Корнелия налетает на неё, толкает, едва не разлив вино, и мило извиняется, пылая ненавистью в глазах; вот Эжени отходит в сторону, чтобы перевести дух, и ставит бокал на столик, боясь уронить его; вот Клер залпом выпивает из него шампанское, напрочь забыв, что это не её бокал. — Она выпила вино из бокала, из которого должна была пить я, — путано принялась объяснять Эжени, видя недоумение в глазах Жаклин. — А Корнелия за несколько минут до этого столкнулась со мной, и я чуть не пролила вино на платье. Ах, вы же не знаете, кто такая Корнелия! — Отчего же, знаю, — дочь д’Артаньяна нахмурилась. — Бывшая возлюбленная вашего отца, с которой он переписывался, верно? Леон рассказал нам. Вы, кажется, считаете эту Корнелию ведьмой. — Я сама не знаю, что я считаю, — Эжени устало потрясла головой. — Я должна рассказать вам всё по порядку. Жаклин внимательно выслушала её рассказ и, к огромному облегчению Эжени, отнеслась к нему серьёзнее, чем Леон. Обе они пришли к выводу, что странное отравление Клер после того, как она выпила из бокала Эжени, не может быть просто совпадением. Так же единогласно обе решили, что ни Кольберу, ни Клер не следует знать о возможном вмешательстве Корнелии — доказательств никаких нет, и они могут оклеветать невиновную женщину или навлечь подозрение на себя. Жаклин пообещала обо всём рассказать Анри и Раулю и разузнать побольше о Корнелии де Пуиссон, Эжени же кинулась на поиски Леона и Анжелики. К вечеру все дети мушкетёров уже знали о случившемся. Леон, полный ярости, готов был тут же примчаться во дворец, чтобы отыскать того, кто пытался отравить Эжени, Анжелика то участливо расспрашивала девушку о её здоровье, то принималась молиться. Рауль призывал всех сохранять спокойствие и разобраться вначале, не мог ли кто-то другой желать Эжени или Клер смерти или тяжкой болезни, и не могло ли состояние Клер действительно быть вызвано несвежей едой. Анри и Жаклин наперебой делились добытыми за день сведениями о Корнелии де Пуиссон, а Эжени неподвижно сидела в кресле, глядя в угол, и пыталась уложить кружащиеся в голове обрывки мыслей в одну стройную картину. О Корнелии было известно не так уж много: как и Виктор Туссак, как и Луиза де Круаль, она предпочитала скрываться, прятаться в тени, не оставлять после себя лишних имён, титулов, названий и мест. Говорили, что родом она откуда-то из Бретани, что рано лишилась родителей, но приобрела их наследство, что никогда не была замужем, но имела множество любовников, что в последнее время стала набожной и исправно посещает церковь. В воображении Эжени рисовался портрет богатой, красивой, умной и опасной женщины, которая получила почти неограниченную свободу и весьма ловко этой свободой распорядилась. Страх перед Корнелией отступал, и его место занимали обида и зависть: почему сама Эжени не могла жить так же свободно, как Корнелия, почему её мать не получила даже сотой доли того счастья, что выпало на долю бывшей любовницы отца, и почему несоизмеримо более счастливая Корнелия преследует их, ввергая в ещё большие несчастья? — Я должна поговорить с ней, — решила она, когда голова уже начала идти кругом от бесконечных споров и восклицаний детей мушкетёров. — Говорят, Корнелия де Пуиссон набожна и каждое воскресенье ходит в церковь? Отлично, завтра воскресенье, я приду и поговорю с ней. Возле церкви, при скоплении людей она не сможет причинить мне вред. — Я могу пойти с вами, — немедленно вызвался Леон, но Эжени яростно замотала головой. — Нет, я должна говорить с ней одна. Иначе Корнелия заподозрит, что мы желаем зла, хотим её арестовать, похитить или что-нибудь в этом роде. — И что вы ей скажете? — с искренним любопытством спросила Анжелика. — Просто попросите оставить вас в покое и больше не травить людей? Вряд ли она послушается! — Я ещё не знаю, что я скажу, — призналась Эжени. — Но я придумаю.

***

Воскресное утро выдалось ясным и тихим. На улице было жарко, всё вокруг словно заволокло дремотной пеленой, деревья поникли под тяжестью густых тёмно-зелёных листьев, птицы пересвистывались неохотно и лениво, и даже извечный гомон парижан как будто стал тише. Эжени уже и не помнила, когда она последний раз была на исповеди или причащалась — теперь она входила в церковь или собор только для поисков очередной нечисти. Из-за этого ей казалось кощунственным заходить внутрь, поэтому она терпеливо ждала у входа, мысленно шепча про себя «Отче наш» и щурясь от яркого летнего солнца. Наконец Корнелия де Пуиссон показалась в дверях, снимая с головы лёгкую кружевную накидку. На этот раз она была одета скромно, в чёрное гладкое платье без всяких украшений, волосы собраны в простой узел, но солнечный свет играл на них, превращая в расплавленное золото, и Эжени вдруг вспомнилось поверье, что все рыжие — ведьмы. Отбросив внезапное оцепенение, она быстро подошла к Корнелии, пока та ещё не успела сесть в ожидавшую её карету, и негромко окликнула: — Госпожа де Пуиссон! Корнелия развернулась, и на лице её при виде девушки на миг появилось удивление, но оно тут же сменилось холодноватой придворной улыбкой, напомнившей Эжени улыбку Кольбера. — А, мадемуазель де Сен-Мартен! Не ожидала увидеть вас здесь. — Мы можем поговорить? Это займёт немного времени. — Пожалуйста, — Корнелия пожала плечами. — Если хотите, можете сесть в мою карету. — Нет уж, я предпочту остаться здесь. Полагаю, вы слышали о произошедшем на недавнем балу в Лувре? — Нет, не слышала, — точёные брови Корнелии приподнялись. — Я уехала слишком рано и, как всегда, пропустила всё самое интересное. А что там произошло? Какая-то дуэль? Любовная интрига? — Отравление. Клер, фрейлина королевы и племянница министра финансов Кольбера, слегла с рвотой и резью в животе и едва не отдала Богу душу. — О, бедняжка! — на лице Корнелии не дрогнул ни один мускул. — Как же это её угораздило? Съела что-то нехорошее? Или её пытались отравить? А может, тут вовсе не в отравлении дело? Иногда молодых девушек тошнит совсем по другой причине, — она лукаво улыбнулась. — Клер по случайности выпила всё шампанское из моего бокала, — с убийственной серьёзностью продолжила Эжени. — А за несколько минут до этого вы налетели на меня и задели мой бокал, так что вино едва не разлилось. Едва, но не разлилось, и я собиралась его выпить, — она посмотрела прямо в обманчиво сонные глаза Корнелии, полуприкрытые тяжёлыми веками. — Что вы имеете в виду? — улыбка исчезла с лица её собеседницы. — Знаете, мадемуазель де Сен-Мартен, мне оскорбительны такие намёки, и я не понимаю, чем вызван этот нелепый разговор! — Мой отец рассказывал мне о вас. Венсан де Сен-Мартен, вы должны его помнить, — тихо проговорила Эжени, не отрываясь от глубин ореховых глаз, которые при упоминании имени Венсана потемнели почти до черноты. — Перед смертью он завещал мне ваши письма, — это было ложью, но Корнелия вряд ли могла об этом знать. — Корнелия де Пуиссон, его давняя возлюбленная. Вы напоминали ему о богине Гекате. — А ведь поклялся никому и никогда не рассказывать, — у неё будто свело скулы. — Интересно, как чувствовала себя ваша матушка, узнав, что её муж всю жизнь любил другую женщину? — А он не любил, — спокойно ответила Эжени. — Он сказал, что любил вас прежде, но теперь у него есть только его семья, моя мать и я. Он всегда считал, что вы не были бы счастливы вдвоём, — а это уже было правдой, прямой цитатой из письма Венсана. — Он солгал, — губы Корнелии искривились, словно она пыталась сдержать смех или плач. — Он всегда любил только меня одну! — Он боялся вас, — ответила Эжени. — Перед смертью он написал вам письмо, в котором заклинал оставить в покое его и его семью. Вы угрожали причинить вред мне и моей матери? Не потому ли он так быстро угас от обычной простуды? Может, вы подтолкнули его совершить страшный грех и наложить на себя руки? — Если бы мы с Венсаном стояли на краю пропасти, то я столкнула бы его туда, даже если бы мне пришлось полететь следом! — с неожиданной злобой прошипела Корнелия, становясь похожей на смертельно опасную золотую змею. — Так что я не раскаиваюсь, если это я стала причиной его гибели! Единственное, о чём я жалею, это о том, что не я вылила яд в его стакан! — Поэтому вы решили вместо этого подлить яд мне? — Ты всё равно ничего не докажешь, девочка, — Корнелия снова скривила губы. — И поверь, если бы ты знала, что сделал твой отец, ты бы сама на коленях молила меня простить его! — На колени я не встаю даже перед своим любовником! — ощерилась Эжени. — Что такого ужасного совершил мой отец? Бил свою дочь и домогался её? Насиловал и душил молоденьких девушек? Преследовал одинокую мать, угрожая раскрыть её тайну? Высасывал из людей кровь? Заставлял их убивать за себя? Что он сделал? — Он предал меня! — Корнелию совершенно не смутила услышанная длинная тирада. — Он разбил моё сердце и не только его. Мы с ним были молоды, любили друг друга и хотели пожениться, но тут появилась твоя мать и захомутала его. Он женился на ней ради денег, или она быстро зачала от него ребёнка — я не знаю. Она забрала мою любовь — вот что она сделала! — Как она могла захомутать отца? — возмутилась Эжени. — Она небогата, не так богата, как вы, и далеко не так красива. И удержать его беременностью мама не могла — у неё долго не получалось, и я родилась уже после нескольких лет брака, после бесплодных попыток. Скорее уж отец нашёл в ней что-то, чего не было в вас, полюбил её... или же просто решил, что недостоин вас, и женился на скромной Матильде. — В твоей матери нет ничего, что есть во мне, — отчеканила Корнелия. — Да в ней вообще ничего нет! А в то, что Венсан выбрал серую мышь Матильду вместо меня, я охотно поверю, ведь он всегда твердил, что недостоин меня! И он в итоге оказался прав. Но я полюбила его, я отдала ему свою невинность... и не смей так морщиться, девчонка! Я носила под сердцем его дитя! — Не верю! — вырвалось у Эжени. — Можешь не верить, но я мечтала подарить Венсану дочь — или сына. Но он предал меня, и я потеряла ребёнка. Моё собственное тело обернулось против меня, и все мои простыни были пропитаны кровью. Знаешь, почему я напоминала ему Гекату? Мы познакомились на маскараде, и на мне был костюм Гекаты. Я сама сшила чёрное платье в духе греческих хитонов, и на голове у меня было три маски вместо одной. Ты знаешь, что Гекату называли многоликой и триединой? — Я знаю о колдовстве и колдуньях больше, чем вы думаете, — холодно произнесла Эжени, но пылающую гневом Корнелию эти слова не остановили. — Геката была не просто колдуньей — она была богиней! И я тоже стала для Венсана богиней! Но потом оказалось, что люди предают своих богов так же легко, как и всё остальное... Я по-настоящему стала Гекатой в тот миг, когда моё нерождённое дитя покинуло меня вместе с кровью и болью — Гекатой, богиней тьмы, жаждущей возмездия! — Отец решил, что лучше поклоняться Весте, чем Гекате, — Эжени попыталась смягчить свой тон. — Послушайте, мне жаль, что он причинил вам боль, хотя, я уверена, он вовсе не желал этого. — После того раза я больше не смогла зачать, — Корнелия покачала головой. — Один-единственный раз в жизни я любила — и меня бросили, предали, растоптали, сделали моё чрево пустым и бесплодным! Твой отец предал меня, твоя мать забрала его у меня! — Моя мать ничего не знала о вас, пока отец ей не рассказал, — возразила Эжени, борясь между желанием умилостивить Корнелию и стремлением к справедливости. — Но даже если это так, то они раскаялись! Мой отец мёртв, возможно, покончил с собой, моя мать в монастыре, замаливает грехи. И я в любом случае не виновата в ваших несчастьях. Меня тогда ещё не было на свете! — Но теперь ты есть, — с ненавистью выдохнула Корнелия, прожигая её взглядом. — И ты пляшешь на балах, веселишься и радуешься жизни, вместо того чтобы сидеть в своей туманной глуши или уйти в монастырь, по примеру матери! И ты так похожа на свою мать! — Так вы ненавидите меня только из-за сходства с матерью? — поразилась Эжени. — Боже, да вы безумны! — Когда я увидела тебя на балу, сияющую в этом голубом платье, полную жизни и веселья, я возненавидела тебя всей душой. Мне захотелось немедленно стереть эту довольную улыбку с твоего лица — и я тут же решила действовать. — Вы что, всегда носите с собой пузырёк с ядом, чтобы отравить любого не понравившегося вам человека? — прищурилась Эжени. Корнелия лишь едко улыбнулась в ответ. — Признаю, это было глупо. В итоге пострадала другая — не скажу, впрочем, чтобы я сожалела об этом. А ты осталась жива и заподозрила меня. Признаю, ты умна — в этом ты пошла в отца... — Скорее уж в мою рациональную и логичную мать, — Эжени выпрямила спину. — Значит, вы готовы ненавидеть и даже убить меня только потому, что мой отец предпочёл не вас, а мою мать? — Это всё, что ты хотела узнать? — с усмешкой осведомилась Корнелия. — Зачем ты вообще пришла сюда? Чтобы бросить мне в лицо голословное обвинение в отравлении? — Чтобы узнать правду, — горько ответила Эжени. — Чтобы попытаться договориться. Но оказалось, что легче договориться с нечистой силой, чем с вами. Скажите, вам нравится причинять людям боль? Или вы делаете это потому, что вам когда-то тоже причинили боль? — Я делаю это, потому что могу, — сказала Корнелия, и у Эжени по спине пробежали мурашки от простоты её ответа. — В сказках говорится, что злодеями не рождаются, — тихо произнесла она. — Но глядя на вас, я вижу, что это неправда. — Что, милая, тяжко сознавать, что жизнь — не сказка и не песня? — откровенно издевательским тоном протянула её собеседница. — Но тебе нечего больше бояться. Я не стану травить тебя, обещаю, хотя ты мне всё равно не поверишь. Вместо этого я поступлю так же, как когда-то твоя мать. Она забрала у меня Венсана, а я заберу у тебя то, что ты любишь больше всего на свете. С этими словами она развернулась и стремительно направилась к карете. Эжени не пыталась догнать её — у неё вдруг закружилась голова, слюна во рту стала горькой, и она испугалась, что её сейчас стошнит прямо на мостовую. Карета Корнелии уже давно умчалась, когда Эжени нашла в себе силы стронуться с места. Опираясь на стены и жмурясь от солнца, ставшего вдруг невозможно ярким, она с трудом добрела до гостиницы, заперлась в номере и едва успела согнуться над тазом для мытья, когда её вырвало. Вытирая липкий пот со лба, она подумала, что Корнелия, должно быть, всё же успела как-то отравить её или наслать заклятие, но потом содрогнулась от новой мысли, куда более пугающей. Эжени отставила таз, взглянула на своё бледное отражение с тёмными кругами под глазами, вспомнила, как её в последнее время мутило по утрам, как ей неудержимо хотелось остро-солёного паштета на балу, как она перестала считать дни между лунными кровотечениями, как она едва ли не каждую ночь то отдавалась Леону, то овладевала им, напрочь забыв про чай из пижмы — прежние запасы остались в Бретани, а в Париже Эжени сначала не ходила к аптекарям из опасения вызвать ненужные подозрения, а потом и вовсе перестала вспоминать об этом. В голове её проносились слова Корнелии, услышанные сегодня утром. «Иногда молодых девушек тошнит по совсем другой причине». «Я носила под сердцем его дитя!». «После того раза я больше не могла зачать». — Я беременна, — прошептала Эжени своему изумлённому отражению, опустила руку на пока ещё совершенно гладкий живот, обтянутый серым платьем, и разрыдалась.