Странники жизни, странники любви

Жизнь в новом месте, в другом мире была странной, безмерно интересной, причем с каждым днем Иха ощущала, как становится острее ее ум, интересовалась вещами, которые обычно были вне ее понимания. Синдху охотно беседовала с ней, помогала постигать новые знания и науки. Она оказалась поразительно умной, жизнелюбивой и очаровательной. Она обожала свет солнца, впитывала каждую каплю красоты, что окружала их. Она была влюблена в цветы и ветер, знания ее были глубоки и обширны. Она знала, кажется, обо всем на свете. Почти как Кэш. Иха и не думала, что подобное создание может удостоить ее своей дружбы, тем не менее, с каждым днем их теплые отношения крепли. Они гуляли вместе по садам, там, где было дозволено ходить прислуге. Иногда читали друг другу вслух, но чаще занимались медицинскими исследованиями или слагали стихотворные формы. И это было удивительнее всего. В мире Андерата, откуда была родом Иха, не были приняты стихосложение и поэзия, хотя в высшей степени было распространено звучание. Но звуки в Андерате служили тем или иным целям, например, активировали различные приспособления, меняли структуру, что использовалось для создания и разблокировки водоблоков и многих других жизненно необходимых вещей. Здесь же музыка считалась высшим проявлением божественного. И петь умели лишь Высокородные, те, кто владели этим островом и рабами. Это порядком озадачило Иху, которой понравились уже слышанные песни и которой очень хотелось их воспроизвести. Но рабам это настрого запрещалось под угрозой некой страшной участи, о которой Синдху даже говорить отказалась. И выглядела при этом такой напуганной, что Иха пожалела, что настаивала на своем вопросе. Шли дни, один за другим следовали восходы и закаты единственного светила. Иха потеряла уже счет им и старалась научиться как можно большему, с пробудившимся любопытством познавая новый мир и овладевая новыми искусствами и умениями. Иногда ей удавалось встретиться с Высокородными, и не все они вели себя так высокомерно, как та, самая первая, что встретила их в дюнах. Некоторые дружелюбно улыбались, а кто-то даже вступал в беседу, искренне любопытствуя и радуясь возможности общения с существом из иного мира. Эти люди были осведомлены о других мирах; согласно их легендам и сказаниям, их предки прибыли из одного такого мира после его разрушения. Они с интересом расспрашивали о законах и событиях Андерата, и, как ни больно и тоскливо было Ихе говорить о погибшем родном мире, она рассказывала. Один из Высокородных, Ариен, родич королевского дома, был исследователем, генетиком и искал возможности для продления жизни. Он приходил в покои для слуг вначале из любопытства, а потом искренне привязавшись к Ихе и заручившись ее дружбой. Несколько раз он брал генный материал у нее и у ее питомицы, которая росла с непостижимой скоростью и всего за три десятка восходов вымахала ростом с двух Кэшей. И это не было пределом. Питомица, названная Из’ва, что значило «Рожденная из яйца» на языке атлантов, паслась под окнами дома для слуг, с некоторыми даже ухитрилась подружиться. Ей не было необходимости в еде и питье, она получала все нужные микроэлементы для роста из воды, земли и воздуха. Единственное, что было нужно, это очищать от плесени и грибка увеличившееся в размерах тело и его внутреннее пространство, покрытое пластинками хитина, как и все живые дома Андерата. Те из слуг, что привязались к Из’ва, помогали Ихе в этом. Они говорили мало, старались улыбаться, но Иха чувствовала их страх. Она старалась как умела успокаивать их, но, даже чуть больше доверяя ей, эти несчастные создания боялись. Правда, они очень радовались, когда Из’ва катала их, устраивая пробежки по выложенным белым камнем дорожкам парка. Даже жестокая тряска их не пугала, а, напротив, развлекала и веселила, насколько эти несчастные создания были способны испытывать радость и веселье. Теперь все время, что не читала и не ухаживала за Из’ва, Иха посвящала беседам с Ариеном. Вскоре она научилась различать некоторые тонкости общения и настроения этого удивительного существа. Ариен охотно беседовал на темы науки и генетики, но старательно избегал личных тем, которых иногда они касались в ходе бесед. Вообще же в беседах с ним Ихе иногда удавалось ощутить его настроение и эмоции, и она не могла бы назвать их радостными даже с натяжкой. Это удивляло: повелители этого мира казались счастливыми и всегда были в хорошем настроении. Некоторые из них, приходившие к своим любовникам из числа специально обученных рабов и рабынь, перекидывались несколькими словами с Ихой и были явно удивлены ее развитием. Впрочем, они приходили не за беседами, и от них не исходило ничего, кроме легкомысленной жажды соития, от которой у Ихи болело внизу живота и перед глазами вставало лицо Кэша. Кэш заглядывал всего несколько раз, удостовериться, что у его подопечной все в порядке. Правда, по мере обучения Ихи его интерес становился все более определенным. Узнав, что ее эмпатические способности усилились и позволяют ей улавливать настроение и состояние людей, окружавших ее, он посоветовал пока скрывать эти способности. Иха подчинилась, хотя неожиданно для нее выполнение этого приказа не принесло ей удовольствия. В один из дней, когда Иха и Синдху сидели дома, играя в фигуры, Кэш пришел к ним без раннего объявления и принес необычный предмет, похожий на обруч, какие носили в своих прическах представители наивысшей касты этого мира. Он достал его из складок своей одежды и рассеянно вертел в руках. — Что это, Повелитель? — робко спросила Иха, глядя на обруч. — Кое-что, чтобы проверить нынешний уровень твоего развития, дитя, — мягко произнес Кэш, положив обруч на высокий столик для игры в фигурки, — Синдху отлично тебя обучает, но и кое-что в тебе самой изменилось. — Это твоя кровь? — спросила Иха, припомнив первую ночь их знакомства и жучка-лекаря со жвалами, смоченными в крови Повелителя Знаний. — Это ведь она меняет меня? — Я надеялся на это, — кивнул Кэш, — но не рассчитывал на многое. А зря. Моя кровь не сделала тебя умнее, но она лишь пробудила те генные кластеры, что хранили запертую информацию и возможности. И теперь я хочу убедиться, что это правда, что я не ошибаюсь в своих предположениях. Этот обруч усиливает волны мозга, но может взаимодействовать лишь с теми, чей уровень развития выше определенного. Потому я потихоньку взял этот обруч в Хранилище Знаний города. Проверю тебя и верну его на место. Синдху почтительно склонилась перед ним и помогла Ихе занять удобное положение в кресле у стола. Затем Кэш осторожно надел обруч на голову Ихи, стараясь не цеплять отросшие волосы. Последнее, о чем успела подумать Иха, это о том, что стоило хотя бы причесать гриву, чтобы не путалась и не мешала. Потом она исчезла и превратилась в каждого обитателя Атлантиса. Она была и Высокородными Владыками, Десятью, что правили этим миром. Она была каждым существом на острове, от Первого до нижайшей рабыни для уборки нечистот. Она чувствовала непомерную гордыню и холодную прелесть знаний Высокородных, бесконечную усталость и тоску тех прислужников, чьи разумы были выше среднего принятого уровня, но которые скрыли это во время проверки, спокойное понимание и сострадание тех, кто входил в касту лекарей, и серое скромное счастье земледельцев и рабов, слишком тупых и жалких, чтобы знать, что может быть иная жизнь. Но сквозь эти чувства, мысли и эмоции пробились бесконечный ужас и боль, исходившие от самой слабой и сокрытой прослойки населения, тех, чьи страдания давали силу и энергию гигантскому средоточию мощи, благодаря которому держался остров… Те, кто был превыше всех, знали истину. От прочих она была сокрыта, за исключением тех немногих из слуг, кто догадывался, но не смел говорить. Ужас, боль, холод, тьма — такова была участь тех, кто обеспечивал город энергией жизни, давал силу великому кристаллу, бывшему сердцем Атлантиса… Потом она снова стала самой собой, и Синдху хлопотала над ней, омывая лицо надушенной цветочным маслом водой, и встревоженно заглядывала в глаза. — Что ты чувствовала, Ихалани? — тихий голос Кэша разорвал пелену оцепенения и чужой боли и ужаса, все еще окутывавшую рассудок. Она вздохнула судорожно и глубоко, заморгав от слишком яркого света. — Кэш… дети… дети… — она не могла больше ничего сказать, только задыхалась, истекая слезами и пыталась отодвинуться от обруча. Он нахмурился, глядя на нее, явно не понимая. Иха слабо завыла, мучительно стараясь отогнать чувство безнадежности. — Обруч… ты ведь не надевал его! Кэш покачал головой. — Нет, не надевал. Мне нет необходимости усиливать восприятие. — Ты слышишь… детей? Он едва заметно вздрогнул и снова нахмурился, затем повернулся к Синдху, которая старалась скрыть пронизывающий ее страх. — Я не видел детей здесь за все время. Ни одного. Иха поднялась и приложила онемевшие пальцы к его рту. — Молчи, иначе подставишь под удар… ее. Иди, Синдху, принеси нам воды и фруктов. Рабыня скрылась с такой скоростью, словно за ней гналась Чернота. Иха сползла с кресла и потянула Кэша на ложе. Он вздрогнул, подчинившись почти машинально. — Думай обо мне, — шепнула Иха, обнимая его и чувствуя свежий аромат его тела, — думай о любви… о чем угодно… но не о… Она увидела в его зеленых глазах понимание. Как от него приятно пахнет всегда… и как нежны его руки. Думать о нем… Не думать о тех, кто во тьме и муках рождает проклятую жизнь для проклятого города. — Ты ведь был там, среди Высших, — прошептала она, с робостью невинности касаясь его бока, удивляясь мягкости и теплу его кожи, — ты чувствовал их силу и покой… Погоди, не думай… я создам сейчас полог, за которым они не услышат. Он вздрогнул, заглядывая в ее глаза. — Вижу, я не ошибся, — его дыхание отдавало незнакомыми травами и цветами, — и пробуждение было неизбежно. Ихалани, дочь Акису… Она ткала полог любовных переживаний, как учило хранилище знаний, книга, унесенная ею из покинутого мира. Трактат о любви, написанный древними неведомыми исследователями, был ее любимым чтением. После того, как удалось с помощью устройства Синдху перевести его на понятную речь, они вдвоем перечитали эту книгу раз двадцать. Иха никогда не делила ложе ни с кем, ни с мужчиной, ни с женщиной, ни с Хранителями Единства, сочетавшими в себе оба пола. Потому все написанное в книге вызывало у нее странное чувство, и, размышляя о том, как могло бы быть, если бы она была из Высших, она часто думала, что призвала бы только Кэша и никого больше, и не потому, что он был к ней добр и спас ее из мира, пожранного Чернотой. Он был тем, кого она впервые увидела глазами, жаждущими любви. — Ты знал ту, что родила меня? — прошептала она, закрепляя полог так, чтобы проникнуть за него не могли ничьи мысли. Кэш провел пальцами по ее щеке. — Акису была единственной, призвавшей меня. Остальные видели лишь мое лицо и тело, сама видишь, очень далекие от совершенства. Я ведь никогда не интересовался любовными утехами и не был в списке лучших, которых призывают для засева. Потому и не менял себя, оставаясь в том теле, что было мне дано от рождения. Акису была умнейшей из Хранителей Знаний, нам было хорошо вместе, в наших беседах часто рождалась истина. — Ты прекрасен, Повелитель Кэш, — пробормотала Иха, продираясь через пробудившийся телесный голод, — и я понимаю ее, ту, что тебя призвала. Но сейчас полог устойчив… — Так что ты хотела сказать? — пробормотал он, зарывшись лицом в ложбинку между ее плечом и шеей. Его руки на ее теле выбивали все мысли из головы. Но Иха до крови прокусила губу, отгоняя любовный морок. — Дети… я чувствовала их. Дети рабов и тех Высших, кто провинился чем-то перед Десятью. Они во тьме и ужасе, в страданиях и голоде. И энергия их страданий кормит этот страшный город. Она почувствовала дрожь его тела. Он отстранился, глядя на нее. Она ничего не могла прочесть по его лицу и глазам, но почувствовала вдруг болезненную тяжесть в затылке и позвоночнике. Это было похоже на то, как если бы в спину и затылок ей вцепился червь-чистильщик. — Ты ощущала настолько тонко и раздельно? — прошептал Кэш. — О, я надеюсь лишь, что не подставил под удар тебя и не выдал Десяти. Иха провела ладонью по его спине, прижалась лицом к груди. Интересно, подумалось вдруг ей, не он ли посеял то семя, из которого она выросла? Нет, вряд ли, не могло от Высшего и Повелителя Знаний родиться такое жалкое существо, как она. — Мне бесконечно больно и тягостно, — прошептала Иха, отгоняя неуместные мысли, — дети не должны испытывать такие муки. Что же это за мир такой, где с детенышами обращаются так страшно! — Владыки, — негромкий голос заставил их замереть, но это была всего лишь Синдху, вернувшаяся в плачевном состоянии и без воды и фруктов, — я, верно, буду наказана за своеволие, но не могу… Бегите, спешите, уже отдан приказ захватить вас и направить ваши муки во благо городу. Иха вскочила, завернувшись в покрывало и крепко завязав на талии его концы. Кэш последовал ее примеру, быстро набросив на себя одежды. — Ты знаешь, где содержат детей? — спросил он, сжав плечи рабыни. — Нет, мой господин, никто, кроме Высших, не знает. Поспешите, иначе займете место рядом с ними, лишенные рук, ног, глаз, терзаемые страхом и голодом. — Так вот, значит, какова участь… — прошептал побледневший Кэш. — Участь тех, кто чем-то провинился перед городом или попытался покинуть его вместе с детьми, — прошептала Синдху, глядя на него с отчаянием и ужасом. — Бегите… бегите! Иха подошла к столу и взяла с него обруч. Чудовищна была участь тех, кто провинился перед городом, но стократ чудовищнее было бы оставить всех этих людей страдать по-прежнему. Она взглянула на Кэша и увидела в его глазах понимание и сострадание. — Ты пойдешь с нами, Синдху? — спросила она. Рабыня задохнулась и быстро-быстро закивала головой взад-вперед — так здесь выражали согласие. Потом Иха надела обруч…