Странники жизни, странники любви

600 лет Новой Эры. 11 тысяч лет после падения Атлантиса. Иха дремала, устроившись на удобной лежанке. Тончайшая нить связи, соединявшая ее сознание с сознанием Кэша, пульсировала золотым светом. Она чувствовала его приближение, но слабость владела ею, слабость существа, готовящегося к одному из главных событий жизни. Она открыла глаза, когда лежанка под ней задрожала. Снаружи слышался голос Кэша, произносящего формулу приветствия. Из’ва, разросшаяся за прошедшие века до нескольких десятков комнат, находящихся в пределах нескольких измерений, медленно разминала затекшие ноги, разворачивалась, собиралась в единой точке пространства и времени и опускалась, давая старому другу возможность войти. За прошедшее время Кэш изменился. Только широко посаженные зеленые глаза его остались прежними, уютная полнота исчезла давным-давно, конечности укоротились, приняв длину и форму, обычные для земных разумных видов. Несколько сотен линек, пережитые им за прошедшие тысячелетия, сделали его внешность далекой о той, что была изначально, как, впрочем, и внешность самой Ихи. Но Иха с любовью смотрела на него, самое близкое, родное существо. Кэш склонился над ней, коснувшись пальцами груди. Иха часто дышала, ловя воздух мелкими глотками. Тело ее словно в огонь погрузили, так оно болело. — Когда началось? — спросил Кэш, проверив степень отслоения отживших покровов. — Утром, — с трудом произнесла Иха, — хотя ночь тоже была нерадостная. — Не напрягайся, — сказал он, сочувственно глядя на нее, — лежи спокойно. Я поставлю воду для мяса и трав. Тебе надо будет поесть после линьки. А пока отдыхай, моя девочка. Иха тихонько застонала, прижавшись лбом к его ладони. Все те годы, века, тысячелетия, что отделяли их от родного погибшего мира, он был рядом, а если не был, если судьба разводила их, всегда была золотая нить, связавшая их разумы. Потом она наблюдала из-под полуприкрытых век, как Кэш прибирается в жилой комнате, ставит на печь котелок и разжигает пламя, используя силу мысли. После второй его линьки в этом мире его ментальная мощь возросла настолько, что некоторые из племен, встреченных ими на пути, поклонялись ему как богу. В мире, где одна цивилизация сменяла другую и рождались новые и новые, они с Кэшем были хранителями знаний двух миров. Иха застонала, корчась в муках рождения, задыхаясь от жажды и тесноты. Ее несколько раз выворачивало, но желудок был уже пуст. И кстати пришлась помощь Кэша, который по ложке вливал в нее прохладную чистую воду. Плач Ихи звучал, отражаясь от стен, в десятках миров, жутко и жалко. Она извивалась, дрожа от боли и слабости, чувствуя, как отслаивается старая мертвая шкура. Кэш сострадал ей всем сердцем, всей душой, но линька была ее испытанием, никто, кроме нее, не мог пройти через эту пытку. Иха снова завыла, почти теряя сознание от ошеломляющей, чудовищной боли, словно все ее тело медленно поджаривали в раскаленной лаве. Слезы текли и текли, дыхание сбивалось. Но она упорно ворочалась, обрывая связь с прошлыми веками, каждый из которых морщиной, чешуйкой или трещиной лег на ее тело. Потом ее снова вырвало в заботливо подсунутый Кэшем деревянный таз. А потом была лишь бесконечность слабости и сонливости. Кэш разбудил ее, чтобы омыть в чистой воде и накормить отваром мяса и трав. Его руки были все так же нежны и ласковы, это не поменялось, сколько бы раз он ни линял. Эти прикосновения погружали в воспоминания о временах, цивилизациях, тех днях, когда она прожила первую свою линьку. И вот так же лежала, глядя на подарок того, кого не было уже рядом. Вылепленная из глины и обращенная в металл статуэтка все так же стояла на столике у ее постели — изображение девчонки, сумасшедшей и жизнелюбивой, пришедшей из иного мира, чтобы разрушать. Изготовленная Айдо, благородным атлантом, эта статуэтка сопровождала ее повсюду, как знак того, кем она была и откуда пришла. Иха оставила ее в городишке, который построили дети спасшихся из Атлантиса. Они с Кэшем ушли, чтобы исследовать как можно больше земель, чтобы найти тех, кто еще уцелел во время падения Атлантиса. А потом, спустя тысячи лет, был прекрасный и павший в грязь, тьму и человеческие жертвоприношения город, названный нашедшими его спустя столетия Мохенджо-Даро, наследник Атлантиса, где она оказалась после долгих странствий. Тогда она уже перенесла двадцать три линьки, но все еще была похожа на себя прежнюю, длиннорукую и длинноногую девчушку с глазами навыкате и полными губами. Люди Мохенджо-Даро поклонялись ее изображению, некогда сделанному старым Айдо, установив статуэтку на золотом постаменте в храме. Об эту статуэтку разбивали головы младенцев или же варили их живьем в кипящем масле у подножья постамента. И она вошла в храм как раз перед основным жертвоприношением. Ребенок, самый красивый и светлокожий из всех, был уложен в углубление. На постаменте же валялись детские тельца, размозженные, растерзанные и еще трепыхающиеся в конвульсиях. Когда она увидела это поклонение, то ее просто сорвало, как когда-то в Атлантисе. Одна из новых, появившихся после третьей линьки способностей, которые она тщательно скрывала и берегла от чужого внимания, проявилась во всей красе. Яростный, полный горя и негодования вопль убил всех, кто был в храме, всех, кто кричал ей славу, когда в жертву ее идолу приносили очередного малютку. Крик оплавил камни и сжег заживо всех, кто был в храме. А она смотрела на содрогающиеся в смертных муках, пылающие тела и кричала, кричала, кричала, пока не закончился воздух в легких. Ее привел в себя детский плач. Уложенный в углубление, куда должны были залить кипящее масло, малыш избежал прямого воздействия ее голоса, а потому выжил. И теперь бедняжка надрывался от плача. Она забрала его, запечатав ему ушки и завернув в тряпье, служившее ей одеждой. А потом перенастроила Крик так, чтобы стояли целыми стены домов, но даже костей не оставалось от монстров, в которых превратились деградировавшие люди. Она собирала всех детей, что еще оставались в живых в городе, от самых крохотных до уже вступивших в подростковую пору. Их матери отдавали их безропотно, считая ее своей людоедской богиней, отдавали в жертву, надеясь, что им будет позволено жить ценой жизни их малышей. Лишь несколько десятков матерей не отдали ей детей, и им она подарила жизнь, потому что видела в их глазах решимость и силу материнской любви. И матери, и дети, хотя и боявшиеся ее вначале, затем пошли за ней более чем охотно. Она исторгла из своих грудей молоко, сытное и жирное, и накормила им своих новых детей и их матерей. А потом она посадила самых маленьких в утробу Из’ва, и они долго странствовали, пока не столкнулись в одной из цветущих долин с небольшой группой людей, живших под присмотром Кэша и его верного гориана. Она была бесконечно счастлива видеть его, как и он ее. Они бросились в объятия друг другу и долго стояли, обнявшись и наслаждаясь покоем этой простой близости. А потом Иха препоручила своих усталых и измотанных подопечных заботе людей племени, сгребла Кэша и уволокла его к своему домику на птичьих ногах. Несколько дней они с Кэшем не вылезали из уютной и обихоженной утробы Из’ва, то предаваясь слияниям, то беседуя, рассказывая друг другу обо всем, что случилось с ними, о путешествиях и приключениях. Все это время к ним допускались лишь жрецы Кэша, носившие еду и воду своим повелителям. «Бог снова обрел Богиню!» Эту фразу передавали из уст в уста обитатели деревушки. И позже, когда они решили покинуть этих людей, простых и добросердечных, женщин и детей Мохенджо-Даро оставили в деревне. Люди Кэша приняли напуганных и усталых матерей и их малышей с радостью, разобрав их по домам, потому что мало женщин оставалось, и мало детей рождалось у них, и популяция медленно пришла в упадок. А дети, вначале ожидавшие того же свирепого и жестокого отношения к ним, какое было в Мохенджо Даро, были изумлены и потянулись к своим новым матерям и отцам, лелеявшим их. Женщины же успокоились за своих малюток и с радостью приняли любовь и заботу тех мужчин, кто до сих пор не был женат. Ни одна из них не осталась без пары, причем выбор предоставили им, что также поразило их до глубины души. Ведь в их жестоком мире женщины вовсе не имели права голоса. А Иха с Кэшем отправились в новое странствие в компании дома на птичьих ногах и верного гориана, который все так же был бодр и свиреп благодаря сращению с механическим двигателем. Его любовь к Кэшу не поддавалась никакому описанию. И здесь Иха его понимала. Ее отношения с Из’ва были в той же степени близки, ходячий дом на птичьих ногах стал для нее родным существом. Множество новых комнат, расположенных в иных измерениях, давали ей возможность покидать мир, где они с Кэшем нашли приют, но ни один из этих миров не стал им родным. — Знаешь, — однажды сказал ей Кэш, когда после очередного бедствия они каким-то невероятным чудом оказались с нескольких тысячах переходов от места катастрофы, в безопасном месте в горах, — все это напоминает мне кое-что, но я не очень уверен в том, что я видел. — И что же это? — спросила Иха, находившаяся в странном ощущении, что кусок времени выпал из ее восприятия. — Ты не жила в Атлантисе, в том Атлантисе, что находился у Геркулесовых Столпов, как называли их эллисы, — Кэш потер виски пальцами, собирая осколки памяти. — Меня туда занесло случайно, и я не был сильно обрадован. Это был остров, устроенный по образцу того, первого. Поселение основали уцелевшие беглецы с первого Атлантиса. Его население не пало так низко, как их предки, но запретные эксперименты с энергией потопили и его. Так вот, я был там в то время и стал свидетелем странного события. Он умолк и призадумался, глядя на огонь, жарко пылающий в печи, тогда как за окном их дома на птичьих ногах зарождалась снежная буря. Из’ва устроилась под прикрытием скал, спрятав под себя ноги и нарастив утепляющие травяные прокладки между нижней кромкой основы и землей. — Говори уже, — не выдержала Иха, — мне и так страшно. — Это было не страшно, — задумчиво произнес Кэш, вслушиваясь в завывания ветра снаружи, — скорее странно. Люди толпились на площадях, террасах и взлетных площадках и были перепуганы до смерти. Из-за энергетических искривлений и колебаний перестали работать шлюпки и челноки, летавшие по воздуху. И тогда некоторые из людей взмыли в воздух, словно во власти неведомого притяжения, засияли и исчезли. Их были сотни и тысячи, только тех, кого я видел, сидя в своей утлой лодочке, ходившей по воде. Это было странно и необъяснимо. По крайней мере, законами этого мира. И потом, я ведь спустя почти два века нашел потомков тех людей далеко от второго Атлантиса и места его упокоения. — И ты думаешь, что та же сила переместила нас сюда? — с сомнением произнесла Иха. Кэш поднялся, прихватив теплое одеяло из кучки, сложенной в углу. Набросив его край на плечи Ихи, он устроился рядом, укутавшись вторым краем. — Не знаю, моя девочка. Понятия не имею. И все это меня удивляет сверх всякой меры. Он велел Из’ва сделать окна пошире, затянув прозрачной защитной пленкой, и они с Ихой могли видеть гигантский корабль, вырезанный из древесины старых деревьев. На этом корабле, Иха знала, ютились всевозможные существа и те, кто построил этот корабль. Ноуэ — так звали человека, который его создал и запустил. Суровый, спокойный и жестокий, он держал в железных руках своих сыновей и членов их семей. Один из этих сыновей был какое-то время ее возлюбленным, пока его отец не прогнал ее, угрожая смертью, и не взял сыну девушку из своего племени. Ихе было жаль этих бедняг, но она старалась не вмешиваться в дела племен, если в них берегли и не давали в обиду детенышей. К тому же это было племя потомков Кэша, порожденных одной из его прошлых возлюбленных. Хотя от отца они унаследовали лишь долголетие. — Надеюсь, у них получится добраться до берега, — сказала она, глядя, как штормовой ветер качает на волнах гигантское строение, укрытое и устланное поверху досками, — твой проект корабля должен выдержать любой шторм. Покормив и напоив Иху, Кэш хотел было убрать слезшую шкуру, но Иха удержала его. — Люди, живущие за лесом, приходят за советом к старой ведьме, — сказала она, устало улыбаясь, — что будет, если они увидят молоденькую девчонку? — Скажешь, что ты внучка старухи, — улыбнулся в ответ Кэш, — и что бабушка тебе передала свой дар. — Угу, — буркнула Иха, устраиваясь поудобнее в его объятиях, — и снова все молодые глупые мальчишки будут бегать сюда в надежде на любовь и ласку. Ну уж нет, с меня хватит. Кэш потянул край покрывала, накидывая на молодое, покрытое бледной кожей тело. — Спи, Ихалани. Сладко спи и ничего не бойся. — Я не боюсь, — сонно заворочалась Иха, утыкаясь ему носом в грудь, — ты же тут. Да и твоя злокозненная летающая змеюка где-нибудь поблизости ошивается. — Насчет злокозненной — это ты в точку, — погладил ее по голове Кэш, выпуская облачка из желез, расположенных за ушами. Нежный горьковатый аромат окутал их обоих, Ихе сразу стало спокойно и тепло. Она провалилась в дремоту, как в теплую воду. Пробудили ее истошные вопли, заставив сесть на постели и протереть глаза кулаками. Вопли доносились снаружи, и, переведя взгляд на дверной проем, Иха увидела высокую тонкую фигуру Кэша, одетую только в темные штаны из плотной бычьей кожи. — Кощей! Кощей! — подвывая от ужаса, вопивший начал удаляться от дома, крики его звучали все глуше и тише. Озадаченная Иха набросила на себя старую шкуру, поправив лицо, взяла прислоненную к стулу клюку и поковыляла к двери. — Чем ты его так напугал? Кэш пожал плечами, костистыми, но, несмотря на это, удивительно сильными. Уж Иха-то знала… — Ну, возможно, он слышал обо мне от кого-то из тех, кто знал меня под этим именем, — признался он, подставляя руку, чтобы Иха могла опереться. — А у тебя дурная слава? — удивилась Иха, привыкшая к тому, что Кэш — благороднейший из живущих. — Ну, не то чтобы прямо дурная, — он помог ей улечься в постель и отошел к печке, — поначалу-то все было достаточно неплохо. Я обустроился и вырастил себе хороший удобный дом из одного из зародышей, что у меня остались. Слуг создал, помог нескольким местным обитателям, пришедшим к моему жилищу за помощью. На свою голову однажды приютил нескольких женщин, заплутавших в лесу. Разумеется, не стал отказывать им, когда они попросили о любви. Все было хорошо, пока они не разошлись по своим деревням. Но когда деревенские девы, возбужденные их рассказами обо мне, повадились ходить ко мне за утешением, их обманутые любовники пустили обо мне слух, что я тех дев сам похищаю. Иха покачала головой от удивления. Представить Кэша принуждающим кого-то к любви у нее никак не получалось. Но дев, ищущих его ласк, она понимала. У нее были возлюбленные из числа людей, обитавших в этом мире, когда она входила в охоту после очередной линьки, а рядом не было Кэша. Но ни один из них не был так ласков и умел, как ее первая и единственная любовь. — Но это же безумие, — в ее голосе было такое возмущение, что он улыбнулся, — могу представить тебя каким угодно: убивающим, жестоким с врагами, вредным перед линькой, но принуждающим кого бы то ни было к любви… нет, не могу! Хотя, конечно, иногда принуждение в шутку может быть очень… возбуждающим. От его ухмылки стало горячо в груди и внизу живота. Она улыбнулась в ответ, прикрыв глаза. — Оставь ты этот котелок, иди ко мне лучше. Знал бы ты, как я скучала все эти годы и века… — Они такие странные, эти люди, — сказал Кэш, растягивая завязки на штанах, — любят придумывать имена и прозвания, даже не понимая, что они значат. Кощей, это надо же было так переиначить! — Это ты еще не слышал, как они меня называют, — мурлыкнула Иха, с удовольствием оглаживая его живот и бок прежде, чем притянуть к себе, — Баба Яга Костяная Нога. Ну? Как тебе такое? — А нога так и не восстановилась после всех линек? — в голосе Кэша слышалось огорчение. — Она перестала изменяться, — вздохнула Иха, блаженно выгибаясь в его объятиях, — остается прежней, да еще и в колене плохо сгибается, так что другая нога теперь короче. Ну да Вечность с ней, как же мне не хватало тебя! Его кожа была на удивление нежной и горячей, хотя и казалась на вид очень жесткой. Иха оплела здоровой ногой его бедро, подаваясь под мягкими движениями. Он чуть отстранился, упираясь руками по обе стороны от ее тела, чтобы видеть лицо. Худоба не сделала его уродливее, большие, широко расставленные глаза стали еще прекраснее. И его улыбка, одновременно нежная и угрожающая, заставляла Иху трепетать в его объятиях. Она потянулась за поцелуем, и Кэш чуть отстранился, ухмыляясь и поддразнивая. А потом поцеловал, да так, что из Ихиной бедной головы повылетали все мысли до единой. Она чуть приподнялась, вжимаясь в тело Кэша своим, обнимая его руками и ногами. Как же спокойно было ей с ним, в такие мгновения она не могла думать ни о чем, просто плавилась, превращаясь во что-то совсем другое, яркое, безумное и невероятно, безмерно счастливое. — Кэш, ты такой красивый! Его всегда забавляли ее восторги, но она чувствовала, как радуют его сердце ее слова. Медленным, мягким движением он сел и усадил ее на себя, покачивая так, что его корень упирался в самое сокровенное. Иха застонала, откинув голову, не сдерживаясь, не думая, что кто-то может слышать их. Да и кто бы мог здесь, под защитой верной Из’ва? Кэш наклонился, лаская чуть раздвоенным длинным языком ее шею, грудь, трогая самые чувствительные зоны. Хотя ее тело и так после линьки превратилось в сплошное чувство. Иха прильнула грудью к груди, спрятав пылающее лицо в ложбинке между шеей и плечом, обхватив Кэша и двигая только бедрами. Он медленно провел острыми выпускными когтями по ее спине, и этого хватило, чтобы она соскользнула в непрекращающуюся, сладостную дрожь любовной истомы.