Где-то посреди ночи

      «Большой город нас не любит, он любит лишь твои слезы».       Я с испугом смотрю на Кирилла, что был предельно спокоен. Опускаю взгляд, понимая, что всё вернулось. Тот же авиапарк. То же место. Тот же Кира.       Я, как уже говорила, невероятно люблю плакать. Точнее, не люблю… но плачу. Нет, рыдаю. Постоянно. И сейчас — не исключение. Моя жизнь — сплошное дерьмо. Белая полоса всегда заканчивается, хотя казалось, что она и не начиналась никогда.       Наши с Кириллом отношения безумно уязвимы, как будто мы не встречаемся вовсе. Как будто все развалится из-за любого неверного шага.       — Чего сидишь? — он не видит, как на мои глаза наворачиваются слезы. Не видит моего подавленного состояния. Может, мы вообще друг другу не очень-то и подходим? — Ешь.       С горем пополам я его послушала. Раскрывая большущую коробку с наггетсами, я достаю оттуда один, макая в сырный соус, который только что раскрыл мой парень. Откусывая кусочек, я снова погружаюсь в свои мысли.       Столько людей вокруг, все они носят маску счастья, но что у них в душе? У кого-то любовь к семье, вторым половинам, друзьям, у кого-то горе, которое так тяжело прятать, кто-то просто грустный, а у кого-то внутри в вовсе зияет кромешная пустота. Бездна.       И у меня, наверное, также. Я была пустым местом как снаружи, так и внутри. Или нет? Для кого-то я и правда пустышка. Для кого-то восхитительный человек, друг, который поможет и не бросит. А для Киры? Кто я для него?       — Сам-то почему не ешь? — бормочу себе под нос, запихивая в рот очередной кусочек очередного наггетса. Он и правда попросту пялится на меня.       — На тебя засмотрелся, — саркастично говорит парень, открывая свой бургер. Мне неприятен его тон голоса, но я не хочу ссориться на людях.

***

      Кирилл тащится с огромным пакетом в руках спереди меня. Мы идем к метро по бетонному полю с вечной стройкой. Я, опустив голову, плетусь позади. Вспоминается, как он нес меня на руках домой.       Мы просто играли в игру, где я проиграла.       Люди оборачиваются на меня, узнавая во мне своего «злейшего врага», ту самую девушку, «сломавшую жизнь и свободу», как писали паблики. Я же стараюсь на них всех не смотреть. Они не вызывают во мне никаких эмоций, кроме бесконечной ненависти к себе.       Кирилл тоже оборачивается, но это уже чтобы посмотреть, иду ли я за ним. Люди то и дело узнают его, подходят «сфоткаться», а он улыбается им в ответ, быстро делая селфи.       Ощущение, что я сейчас усну на ходу. Слава богу, что нет голоса в голове: в противном случае, он пожелал бы мне «сладких снов».       Осень. Почему-то сухая, такая же, как лето. А я уже скорее хочу пережить зиму, потому что знаю, что холодно будет не только на улице.       Я вытираю слезящиеся глаза рукавом. Смотрю вперед. Не хочу больше ничего знать.       Кира так близко, но так далеко. Будто земля сейчас уйдет из-под ног, а потом я пропаду.       — Кира, — шепчу себе под нос, когда понимаю, что начинаю задыхаться от безысходности. Но Кирилл не слышит. Он все также идет быстрым шагом.       Резко оборачиваясь на меня, парень видит, как я остановилась. Подходит ко мне ближе. Внутри все сжалось, как будто я боюсь, что он собирается меня ударить. Я превращаюсь в маленький, беззащитный комочек, который может обидеть каждый.       Но Кира лишь берет меня за руку, а потом продолжает свой путь. Я плетусь за ним, словно пятилетний ребенок за своей мамой. Его холодная ладонь крепко сжимает мою. Он всегда холоден, как труп.       — Кира, — снова повторяю, но уже громче, как будто безысходность меня уже захлестнула. И мой парень оборачивается.       — Что? — стальной голос, который больше пугает, чем успокаивает. Но успокаивает тоже. Я понимаю, что он рядом, и я под его защитой от всего внешнего мира. Скоро мы снова закроемся в нашем ледяном дворце.       Я замолчала. Кира продолжает идти, прожигая меня своим выразительным взглядом. Выгибает одну бровь — он это любит. Смотрит так, будто я что-то натворила.       — Ты меня не любишь? — тихий, глупый вопрос, который вылетел из моих уст ровно тогда, когда Кирилл хотел отвернуться.       — Давай не сейчас, — раздраженно выдыхает. Не сказал «нет», но «да» тоже не сказал. Остается только надеяться, что дома он мне откроется.       Вечное недоверие — сколько уже, черт возьми, можно? Мне уже даже подсознание об этом кричит. Мне уже ничего не поможет. Я чертов параноик.       Затыкаю себе рот, чтобы не начать истерить. Мы спускаемся в метро.       Дьявол нас, видимо, любит, поэтому заставляет нас ненавидеть друг друга, а мы противимся, потому что не хотим. Или «дьявол» — и есть Кира?       Поезда шумят, гудят, пока я хочу закрыть уши. Кирилл держит меня за руку крепче, но ничего не говорит. Вокруг снова много людей. Они, на этот раз, не обращают на нас никакого внимания, что не может не радовать.       Дорого мне обходится моя боль. Старый Кирилл возвращается медленно, но верно, а я все еще пытаюсь подобрать к нему какой-никакой «пароль».       Когда мы заходим в полупустой поезд, садимся рядом, я укладываю голову ему на плечо, замечая, как он напрягается всем телом.       Я никогда не поступлю правильно.