Где-то посреди ночи

      Медленно открывая глаза, я разглядываю свои белые костяшки. Замерзла. Кира держит в руках мой энергетик, отпивает оттуда немного.        — Нормально, — улыбается своей нездоровой улыбкой. — вкусно. — тут же он поворачивается ко мне лицом, смотря своим мутным, как мне казалось, взглядом. — вот видишь, не отравлено, — посмеивается. Мне так нравится этот момент. Я не хочу, чтобы он заканчивался.        Дрожащими руками он обхватывает жестяную банку, а после подносит ее к моим губам, прислоняет, дает мне немного попить. И этот Монстр действительно очень вкусный. Он какой-то… даже не знаю, как описать этот вкус. Наверное, он особенный лишь потому, что его подарил мне Кира.        Кира.       Холодная машина. Затуманенный рассудок. Любимая рядом. Это не счастье. Или всё-таки да?        Вкус Монстра казался мне слишком приторным, как и вся ситуация. Но нравится ли это мне?        Мне нравится она. Я хочу её.        Это неправильно.        «Зачем ты раздеваешься?»       «Не трогай руками, сука.»       Малышка. Красивая, как никогда. Ее синяки под глазами лишь украшали ее. Выцветшие зеленые пряди. Она не спала ночами по-нормальному лишь из-за меня. Гребанный переезд.       Я бы хотел как раньше… бегать с ней по полю, по нашему полю, не по этому. Спать в нашей комнате на третьем этаже. Завтракать в кухне, где нам готовила Анжела. Я мог бы и сам приготовить, мне плевать.        Ломка. Болезнь. Таблетки.        Психопатия.        Я впервые осознаю до конца, что болен. Когда я остаюсь один, мои слезы стекают на пол.       Кап-кап-кап.       «Я всего лишь тень».        Мое счастливое лицо вряд ли запомнит кто-то, кроме Малышки.        Мои песни кардинально отличаются от реальности. Я, может, беспечный рыцарь тьмы, но самая правдивая песня — про неудачников. Это я.        Чувствовать себя плохо независимо от ситуации, чувствовать одиночество со всеми, кроме Малышки, и это нездоровая любовь.       Иногда в моей голове возникают мысли об убийстве. Я молчу о них даже в своей голове.        Я испытываю сильнейшую агрессию ко всему, что движется, я выкуриваю кучу сигарет, но они не помогают, как раньше. Я хотел бы избавиться от болезни, но от таблеток еще хуже. Эти таблетки меня не спасают. Но маме я не позвоню. (17 SEVENTEEN — Дисания, «Плохая сказка, у которой не будет конца»)        Странно, но психолог говорила, что такие, как я, психопаты, часто задумываются об измене своим чувствам. Заглушают боль сексом.        С тех пор я поклялся, что я не просто не потрахаюсь с другой, это было и так очевидно, я не притронусь ни к кому. Даже к Малышке. Я буду держаться до её восемнадцати, ведь хочу доказать сам себе, что я не слабый психопат. У меня есть чувства.        У меня есть чувства?        У МЕНЯ ЕСТЬ ЧУВСТВА.       Малышка называла меня ангелом, что не имеет крыльев. Я посланник Сатаны. Я — дьявол.        — Кирилл, скажи мне, — говорит мой психиатр, когда мы остались наедине. Малышка ушла. Я сижу в её душном кабинете совсем один, ведь её вряд ли можно отнести к обычным людям. Все психиатры — проводники между мирами. — ты правда считаешь, что ты не такой, как другие люди с твоим диагнозом?        — Я…        Мои глаза слезятся. Я прикрываю рот рукой, чтобы не начать истерить. Все конечности задрожали, будто бы тут минус тридцать градусов. Я не понимаю, что не так. Что со мной?        — Я… Кира.        — Что?        — Я Кира. Не Кирилл.        Надышаться чем-нибудь. Накуриться до беспамятства, и вспомнить лишь её.        — Я и правда хочу умереть.        Пустой голос, не дрогнувший ни разу, выдает меня, как психопата. Я хочу что-то чувствовать.        Я хочу рассказать ей обо всем, доказать, что доверяю. Но вместо этого…        — Кир, Кира, не плачь, — холодные, почти ледяные слезы текут по моим щекам. Слёзы на пол. — Кирюш, — она называет меня так… очень редко.        Мы поменялись ролями. Я рыдаю на ее коленях, а она гладит меня по намокшим волосам, не выражая никаких эмоций, кроме сочувствия и сожаления.        Ее холодные, такие же, как и всё в этом мире для меня ладони аккуратно перебирают мои пряди зеленых волос, поглаживают по голове, касаются лба, стирая капельки проступившего от нервов пота.        Я тихо плачу ей в колени. То и дело всхлипываю. Я впервые открываюсь человеку настолько, будучи трезвым.        Я хочу, чтобы она видела мои эмоции. Я хочу, чтобы она видела, что я ей доверяю. Это и есть доверие. Доверие — чтобы она доверяла мне в ответ.        Раньше мне было мерзко от собственных слез при ней. Я пьяница и плакса.        Я хочу посвящать ей песни, хочу, чтобы она была со мной до конца. Мне плевать, что многие скажут, что это неправильно даже из-за возраста, мне плевать, что кто-то посчитает нас сумасшедшими, главное — вместе.        Пусть она и не Барби. Если кукла, то только Братз. Да и вообще, не кукла она. Она живой человек. Кукла — я. Марионетка своей болезни. Я обрежу нити, за которые она дергает, чтобы управлять мной. Отдам концы Малышке. Ради нее сведу концы с концами.        «Я умру с лали».       Мои глаза чистые, мои слезы чистые, я хочу сбежать с ней отсюда, рассказать ей обо всех своих чувствах, хочу чтобы она любила меня вечно и крепко, чтобы посвящала мне каждую секунду жизни.        Я не супергерой. Я ужасный человек. Меня не поменять.        Навсегда. Я и она. Вечно.        Даже когда буду умирать.        Даже когда…        «Мечта как хлам, и ей давно пора в мусорный бак».        Люся.       Его красивые, худые руки сжимают мои колени с силой, так, что вены выступают гораздо больше. Он плачет. Что я чувствую в этот момент? Как промокает ткань штанов. Как сердце бьется. Бьется на части.        Потеряться или потерять его?        Его искренние эмоции. Такие красивые, будто… каждая его слеза — драгоценна.        Я убью за него.        Покажи свою боль.        Таблетки помогают. Я чувствую себя лучше, не слышу голосов. Но не плачу. Не выражаю эмоций. А Кира… у него, блять, вырвались абсолютно все накопленные эмоции. Лишь бы ему стало легче.        Вернуть бы наше первое лето. То лето, где нам не было больно. То лето, где были порезаны руки, оставались ожоги от бычков, заживали синяки от уколов.        В моих мыслях лишь он. Я не могу думать ни о чем, кроме него. Я живу им. Я дышу им.        — Поехали домой, — удивительно, но это сказала не я. Жалостливая просьба. Кира всхлипывает.        — Нет. — твердо говорю я. — Ты в таком состоянии машину не поведешь. Успокаивайся.        Я чувствую себя… им. Только полгода назад. Такая же рассудительная и строгая. Но с любовью. 

***

      Припарковав машину, Кира выходит под дождь, а после и открывает мне дверь. Мы идем к подъезду, и… на скамье возле него, вся промокшая до нитки, сидела Молли. Смотрела в пустоту, не замечала нас. Нервно теребила ошейник на своей шее. Сжимала во второй бледной ладони, видимо, разряженный телефон.        Я останавливаюсь посреди дороги, смотрю на девушку, что будто была в полной депрессии и апатии.        — Малышка, — голос Киры вмиг стал очень уж грубым, строгим,       угрожающим.        Я поднимаю на него взгляд и вижу лишь опухшее, покрасневшее от слез лицо, слишком выразительные глаза и дрожащие, искусанные губы. Но разглядывать мне пришлось его недолго: спустя секунду я уже оказалась у него на поводке. Он потянул меня за собой.        — Молли, вставай.        Девушка повиновалась. Встала, пошатнулась. Пошла за нами. Мы поднялись в квартиру. Сняв обувь, хотели разойтись по комнатам, но…        Молли зарыдала. Просто плач. Просто навзрыд.        — Вы правда… х-хотели меня бросить? — борясь с истерикой, говорит беловолосая. Смотрит на меня, потом на Кирилла. — я понимаю, я лишняя, ведь вы п-пара. Но пожалуйста… — она закрывает лицо руками, а после падает к моим ногам. — не бросайте меня.        Кира вздыхает. Я опускаюсь на колени, обнимаю девушку, поглаживая по спине. Не думала, что все будет… так.        — Не плачьте, — говорит Кира так, будто час назад ничего и не было вовсе. — Закажем пиццу, давайте? Молли, ты любишь спрайт, я помню. И «четыре сыра». Твоя любимая, так? — молчание. — Сегодня все будем ужинать этим.        — Молли, — когда Кира уходит заказывать пиццу, я беру беловолосую за обе щеки, заставляя ее посмотреть мне в глаза. — никто тебя не бросит. — вздыхаю. — мы любим тебя. — девушка кивает. — что мы можем сделать, чтобы тебе стало легче?        — Давай… просто п-помолчим.