Где-то посреди ночи

      Я замираю. Потом приподнимаюсь на локтях. Смотрю испуганно на Киру.       Нет, нет! Не хочу! Не хочу расставаться! Оставаться одна, без него!        Эти крики в моей голове было оглушительны, но в жизни я так ничего и не сказала. А Кирилл, кажется, полностью успокоился даже. Но о словах своих вряд ли жалеет — даже по измученному лицу видно, что он настроен решительнее обычного.        — Ты… не… — хочу что-то выдавить. Что-то вроде «не бросай меня». Или «не уходи». Или…        — Я не сдам тебя в приют, не переживай, твоя жизнь мне слишком дорога, — усмешка. Злая, горькая, некрасивая, такая, что теперь уже хочется действительно зарыдать. Но слёзы просто не идут. Не копятся даже за веками. — но прежней она уже точно не будет. Ты ведь полюбила меня таким, да? Законченным психопатом? — он отводит взгляд, ответа не ждет. — Значит, полюбишь опять. Я заставлю, — его рассуждения до добра не доведут. — а ещё… ты бросишь таблы. Уже сегодня перестанешь пить. Мне похуй на блядский синдром отмены.        Меня колотит. Сильнее обычного. Но я не плачу, словно слёзы закончились. Что значит «чувствовать»? Быть может, Кира просто хотел вызвать во мне чувства? Хоть… какие-то…        Сердце то замирает, то продолжает биться с бешеной скоростью… Мои глаза наполняются не слезами, а кровью. Но окрасить город в красный — уже не мое желание.        Лето проходит, это правда, за ним осень — наступает на ноги, а потом холодная, удушающая зима, безжалостно разрывающая сознание и окоченевшее сердце.        Как странно.       — И не забывай, ты всегда моя, — шепчет он громко, шепот оглушил даже, а вот я все еще не могу сказать ни слова.        Поле как никогда красиво. И темное небо, в которое я смотрю. Звездочки на нем сияют, мигают, как огни в ночном городе, а потом потухают. Всё тухнет, меркнет. И звёзды, и шрамы, и любовь.        — Вставай, — Кира поднимается на ноги, выпрямляется, и кажется мне сейчас необыкновенно высоким. — если конечно не хочешь оказаться моей прямо в этом чертовом поле.        И, кажется, ему и самому противно это говорить. По голосу слышно. Его фразы — плевки. Его слова — ножи, которые бьют в самое сердце.        И, наверное, самое страшное — что все чувства вернулись ко мне на миг.        Мы ценим что-то только тогда, когда потеряем.       Он поднимает меня с земли, но не отпускает. Я оказываюсь в воздухе. Утыкаюсь носом в его плечо, крепко держусь руками и ногами за его холодное, почти что окоченевшее тело. Парень идёт к дому быстрым шагом.        Мой грустный, полный отчаяния взгляд цепляется за его шею. Шрам. Большой шрам, который останется, кажется, навсегда. Такой же, как у меня, только чуть, может, слабее.        — Что это? — спрашиваю я тихо, еле слышно, как будто не хотела задавать этот вопрос.        — Какая разница? — мне прилетает ответный вопрос, но уже громкий. — Ты мне уже никто, я не обязан перед тобой отчитываться, — усмешка.        Я отрываюсь от его плеча, чтобы посмотреть в лицо, но внимание привлекают лишь глаза. Яркие, словно светящиеся в темноте. Они горели тем же недобрым огнем, что и год назад. Тем же красивым, но вгоняющим в ужас.        Улыбка была широкой, но, кажется, истеричной. Кирилл смотрел вперед.       — Зачем ты отвел меня в поле?        Я продолжаю задавать глупые вопросы, хоть и предчувствие, что нарываюсь на что-то плохое. Или же он ничего мне не сделает? Я не знаю.        Если бы любил меня, захотел бы расставаться? Наверное, пытался бы удержать с собой в отношениях навсегда. Или…       «Ты никогда не знала меня».       — Мне не нужны лишние глаза и уши, — он дышит тяжело, и дыхание это сбивается, а слова обрываются, будто ему непросто разговаривать.        Может, он просто хочет моих слёз?        Какими же хрупкими были наши отношения все это время. Один неверный шаг — и их можно было легко потерять. Но, кажется, я это не ценила. И вот, теперь, пока я рядом с ним, снова есть ощущение, что Кирилла и нет вовсе. Не то, чтобы рядом со мной. Его, кажется, в принципе нет.        Ужасно. Ужасно и то, что я просто-напросто привыкла к этим отношениям, да настолько, что даже таблетки смогли заглушить мои чувства. Чувства, что были сильнее всех в моей больной голове.        Отвратительно также и то, что теперь нам двоим будет плохо друг без друга. Мы будем рядом, но далеко. Кирилл ведь не хочет меня терять, я это знаю, но его позиция самая выгодная: он мой хозяин, может проще простого оставить меня рядом с собой до конца дней. Я уже автоматически его, и он может делать со мной все, что захочет.        А вот я… чувствую себя ужасно. Ужаснее, наверное, некуда. Как будто обрушилась последняя надежда на что-то живое. И теперь я брошу таблетки. От этого стану еще, наверное, живее, иронично. Я ведь так этого хотела.       Начнется ад. Бесконечные галлюцинации, крики и маты в голове, я буду слышать лишь его голос, и там, и тут, да вообще везде. И говорить он будет мерзкие, неприятные мне вещи, которые слышать я не хочу.        Останутся ли наши отношения когда-нибудь всего-навсего безразличием?        Безразличие — страшное чувство. Точнее, это не чувство даже, а скорее отсутствие чувств. И для меня это было самым опасным. С его стороны — как яд, который убьет меня первыми двумя каплями. С моей — как нож, которым я режу саму себя изо дня в день.        Когда я открыла глаза, увидела наш зал, значит, мы уже дома. Кирилл сажает меня на пуфик, что был совсем рядом с массивной дверью, и начинает развязывать мои шнурки. И только сейчас я заметила, как трясутся его руки.        Он не мог нащупать один шнурок из-за тремора, а после они и вовсе выпадали у него из рук, но парень все равно продолжал освобождать меня от обуви.        Мне ничего не оставалось, кроме как просто наблюдать за этим со стороны, смотреть за его реакцией, что была для меня бесценна. И вот, он снова подхватил меня на руки. Кажется, его психоз очень долгий, и вряд ли закончится скоро.        Мне было страшно закрывать глаза, ведь я боялась увидеть какой-нибудь скример на весь обзор, и в чистой теории, так и могло произойти. Боялась так же и того, что Кира сделает мне что-то, пока я не вижу.        Было страшно и держать глаза открытыми, ведь то, что происходило тут, наяву, казалось мне еще более кошмарным, чем даже самый ужасный сон.        Кира снова запирает нас изнутри в нашей комнате. Или, может, уже не «нашей», а «его». Не знаю.        — Надеюсь, ты готова, — его голос дрожит. Он и сам не хочет. Он. И сам. Не хочет.        — Прости, — когда парень бросает меня на кровать, говорю я. — Прости! — сажусь на самый край, чтобы быть ближе к Кире. Но ему, кажется, плевать на все мои извинения.        — Расстегивай ширинку, — это должен был быть полностью приказной тон, но голос снова неуверенный и дрожит.        Я поднимаю взгляд на его лицо, и на нем я увидела лишь явное нежелание всех этих слов, отвращение к самому себе и много-много негативных эмоций. А в глазах… в глазах застыли слёзы.        Он отвернулся от меня головой. Закрыл ладонью рот, при этом широко раскрыв глаза, смотря в сторону. Второй, свободной рукой ухватывает меня за волосы. Страшно, даже очень. И я без понятия, что мне делать.        Мое лицо находится ровно напротив его ширинки, но я не смотрю туда, я пытаюсь смотреть ему в глаза, которых и так уже почти не видно за слезами.        Одним рывком он прижимает мою голову к своему тазу, и из его глаз, наконец, полилась соленая вода. Я вскрикиваю тише обычного. Так, будто страх сжирает уже настолько, что нет сил банально кричать.        — Останови меня, — прошептал он, ещё сильнее прижимая меня к себе.        И я понимаю, что я никто против его мертвой хватки.        — Кира, — вцепляюсь в его ноги двумя руками, пальцы мои впиваются в его кожу через джинсы, но сам он даже не реагирует на это.        В один миг я оказываюсь прижата им к кровати. Смотрю в его глаза — он обезумел.        — Ты сама виновата, — он улыбается. Его будто подменили. Это не Кирилл и даже не Кира. Я не знаю, кто это. — За всё нужно платить, — парень залился смехом, истеричным и хриплым.        — Ки…        Меня затыкают жадным поцелуем. Кусают мои губы. Больно. Очень больно. Холодно.        Его язык проникает в мой рот, так властно, будто бы я ничто по сравнению с ним, будто бы его пожирает не страх, а страсть. Оставляет за собой множество шрамов и одну татуировку.        Я зарыдала.        Даже в этом обличии он похож на ангела. Но ангелы бывают жестоки.