Оставь надежду

Деревянная дверь открывается, приглашая во мрак подъезда. Кожаная куртка, промокшая от ливня, неприятно прилипает к коже и холодит ее. Кажется, в подъезде холоднее, чем на улице. Нильс шмыгает носом, чувствуя болезненное покалывание в горле. Юноша касается руками щеки и не ощущает прикосновения – кожа замерзла, а он совсем не заметил этого после побега. В тишине мрачных бетонных стен раздаются легкие шаги молодого человека. Он достаточно живет здесь, поэтому без труда определяет в темноте расстояние до ступеней. Поднявшись выше, Нильс замечает очертания еле заметных силуэтов перил и перегородок у окна. Лохматое чудище с разбитым домиком стоит на подоконнике и слегка покачивается – почти засохшее растение шевелит своими листьями под легким сквозняком. Горшок, в котором находится растение, треснул давно и с одной стороны осыпается вместе с сухой землей. Хозяйка с первого этажа до сих пор не пересадила его. Кажется, она куда-то пропала. Юноша странно глядит на растение каждый раз, как проходит мимо него. Кому придет в голову растить куст в подъезде? Пусть и маленькие, разве цветы не должны быть красивыми? Нильс отворачивается от лохматого чудища в горшке. Он достает ключи, минуя второй этаж. Их легкий звон в тишине напоминает о тех моментах, когда мама открывала входную дверь дома, выпуская из него запах готового обеда. Аппетит просыпался сразу же, и в голове вырисовывались картинки готовой еды: может быть, мама приготовила картошку в духовке? А может, какой-то сладкий десерт? Тогда Нильс радовался приходу домой. Холодная ладонь ложится на такую же холодную дверь, и юноша прислоняется ухом к ней, внимательно прислушивается. Кроме шумного дождя никаких звуков больше нет. Аккуратно, будто бы стараясь не задеть механизм замочной скважины, Нильс засовывает ключ и медленно поворачивает. От щелчка дрожит сердце, и юноша приоткрывает дверь. Тихий голос диктора вещает из гостиной, и мерцание телевизора освещает малую часть коридора в темноте. Так же тихо прикрыв дверь, Нильс снимает с себя мокрую куртку. Ее стоит высушить, но он решает просто бросить. Рядом висит черная куртка, местами потертая, и если юноша ее наденет, то непременно утонет – совсем не по размеру. Он наклоняется, чтобы снять мокрые ботинки и роняет свой любимый «Casio». Сердце уходит в пятки от громкого удара плеера об пол. Нильс быстро поднимает его и сбрасывает ботинки на ходу. Он проходит по коридору дальше к своей комнате и закрывает дверь. — Блядь... — с волнением шепчет он, прислоняясь спиной к двери. Пальцем нажимает на кнопку и открывает плеер. Дернувшаяся крышка цела и невредима, а в дверь вроде не стучатся. Нильс, с облегчением выдыхая, присаживается на пол и прижимается затылком к двери. Днем его комната напоминает пустой зал с мягкой незаправленной кроватью и белыми стенами. В углу под окном есть невысокий письменный стол с кучей пыльных книжек. Юноша никогда их не открывает, потому что догадывается о написанном в них абсурде. Над столом висит несколько постеров с музыкальными английскими группами и фотография красивой женщины из фильма, который Нильс никак не найдет время посмотреть. Фотография потертая и выглядит старой, потому что юноша часто сворачивает ее, пытаясь спрятать от своего опекуна. Постер единственной русской группы «Форум» всегда цепляет глаз юноши, заставляя рассматривать себя. Это единственная группа, передающая депрессивное настроение. С ним Нильс столкнулся после переезда. Он нашел в песнях «Форума» успокоение и понимание, потому и отвел отдельное место в своем юном сердце. В сумерках комнаты слух концентрируется на бьющихся каплях об окно и завывании ветра. С третьего этажа видны голые ветви деревьев, раскачивающиеся так, будто это движение тонких пальцев невиданного ранее существа из фильма ужасов, которое царапает стекло в попытке проломить его и проникнуть в комнату. В дверь кто-то стучит. — Нильс, привет. Юноша поднимается на усталых ногах и прячет плеер за тумбочку. Яркий луч из коридора ложится на его лоб и серый глаз, косо сползая по щеке влево. Зрачок сужается от неожиданно яркого света. Стоящий по ту сторону двери мужчина приоткрывает дверь, и Нильс рукой задерживает ее, хватаясь за рукоять. — Тебя долго не было. Где пропадал? — Мужчина в сером свитере внимательно приглядывается к юноше. Под этим взором он не может позволить хоть одному мускулу лица дернуться и выдать нарастающее напряжение. Нильс немного дрожит от прохлады в комнате, ведь после дождя он весь мокрый с головы до пят. Маленькая капля стекает по его виску вниз, к шее, вызывая мурашки по коже. — Прогуливался слишком далеко, — спокойный ответ Нильса. Недавно он изображал попытку самоубийства и убежал от милиции. Он слегка наклоняет голову вбок, демонстрируя расслабленность. Юноша и ранее выдерживал цепкий взгляд мужчины. — Насколько далеко? — неприятный прищур врезается в серые юношеские глаза. Детектор лжи считывает пульс, а люди — выражение лица, эмоции на нем, дрожащий голос и блеск глаз. И только мастера лжи способны лгать до последнего, прибавляя актерскую игру для большего правдоподобия. Нильс не видел необходимости лгать. Его не пугают последствия, но молчать о своих чувствах и личных делах — такова его манера, если без спроса пытаются проникнуть в его жизнь чужие люди. — Девмонт, уйди, я не твой сын, чтобы меня отчитывать за что-то. — А есть за что отчитывать? — Девмонт лукаво склоняет голову вбок, а его ладонь медленно скользит вверх по краю двери, приоткрывая ее шире, — верно, ты не мой сын, потому что твой отец мертв, и я тебя опекаю. — Значит, прекрати это делать, — шипит Нильс и тянет дверь на себя, чтобы закрыть ее. Девмонт не стал держать и позволил с громким хлопком ей закрыться. Вторжение на чужую территорию расценивается как вражеский жест, и пострадавшая сторона объявляет войну, чтобы защитить себя, свое место. Нагло трогать личные раны нельзя. — Наше прошлое путешествие помогло догадаться, что примерное место Рели... — Заткнись и убирайся отсюда! — Нильс громко отвечает и лихорадочно ищет засов на двери. Он не собирается поддаваться ловким методам начать разговор, и в нем закипает адреналин, а пальцы судорожно трясутся. — Я сожалею, что твоя мама не сможет уже продолжить свое дело, мы могли бы вместе найти то, за чем прошли большой путь, — Девмонт с наигранным сочувствием говорит это и поворачивается в сторону кухни. Там уже закипает чайник. — Хотя хорошо, что она никогда не узнает теперь, насколько острый твой язык, и каким невоспитанным ты бываешь. Она бы стыдилась тебя, потому что в этом твоя суть. Нильс упирается лбом в дверь и болезненно жмурится. Боль, словно яд, разливается по венам, разрушает сосуды и впивается острыми иглами в мозг. Сердце, гонимое разгоравшейся обидой, бешено бьется и собирается выпрыгнуть из груди. В комнате катастрофически не хватает воздуха и легкие судорожно сжимаются в болезненных спазмах. В книгах Девмонта написано, что сильные переживания, перетекающие в плач, нельзя зажимать в себе, как и закрывать глаза, позволяя заполонить разум. Но как бы сильно Нильс не старался открыть сейчас глаза, темнота светлее не становится. Последний нервный взгляд в окно, где видны все те же страшные голые ветви, и вот юноша выходит на свет из своей комнаты. Дрожь, пробегающая по его спине, успокаивается, когда дверь закрывается полностью. Шум в голове не прекращается. Впереди на кухне сидит Девмонт, уткнувшись в какие-то религиозные книги. Или исторические? Они странные, в их содержание Нильс не собирается углубляться. Другое дело — психологическая литература. Но сейчас обычный текст успокоить не сможет. Молодой человек проходит на кухню, и взгляд его останавливается на книгах. — О, я рад, что ты вышел. Завари чай. Нильс молча проходит к полочке с тарелками и чашками. Он достает две кружки и закидывает в одну из них пакетик с черным чаем. Прихватка помогает ему не обжечься, пока льется кипяток. Нильс немигающим взглядом наблюдает за тем, как вода окрашивается в красновато-коричневый цвет. — Пожалуйста, подай сахар, — просит юноша и протягивает руку. — Угу, — не отрываясь от своих английских книг, Девмонт отдает сахарницу. Нильс замечает, что тот полностью поглощен своим чтением. Чайной ложкой зачерпывает сахар. Затем берет кружку Девмонта и подносит ее ко рту. Тонкая полоска белесой жидкости падает в бордовый чай, оставляя за собой пару пузырьков на поверхности. Слюна растворится в кружке, если ее размешать. Нильс опускает туда ложку с сахаром, перемешивая. — Ты знал, что жена Сета стравила его с Осирисом? — задумчиво делится новостью Девмонт, почесывая свой подбородок. Он это делает с каким-то артистизмом, будто подражает кому-то повыше, — А ведь они были братьями. От женщин жди бед. Нильс разворачивается с двумя кружками и подходит к столу. От чая поднимается еле заметный пар, подрагивая в воздухе. Юноша отдает Девмонту напиток и садится напротив, начиная размешивать сахар в своей кружке. Обиды отравляют душу. Они травмируют человека, изменяя его личность. Главная ошибка — это вторить той «однозначной правде», о которой говорит душевная травма. Кто-то может останавливать ее, а кто-то скатывается в глубокую яму, сгорая в ней. Нередко опаляет и окружающих. Нильс задерживает взгляд на опекуне. Иногда юноше кажется, что видит Девмонта насквозь. Тот поднимает кружку, отрываясь от книги, и делает глоток. — Спасибо за чай, Нильс. Вкусно и сахара достаточно, впервые. — Это всего лишь черный чай, — отвечает юноша, не отрывая взгляд от лица Девмонта. Месть подают с сахаром. Нильс сдерживает смешок, но его выдают приподнятые уголки губ. — Что такое? — спрашивает Девмонт, отпивая. Нильс не выдерживает и смеется, балансируя на грани веселья и злорадства. — Ты действительно веришь в женскую «скверну»? — он продолжает смотреть опекуну в лицо, смеясь. Брови Нильса приподняты, а в серых глазах пляшет веселый огонек и прыскают слезы, — боже, неудивительно, что ты закончил психфак. Недаром говорят молодым студентам не поступать на психологический, если те хотят помочь только себе. Нильс понял посыл преподавателя: его эгоизм помешал бы ему помогать людям. Обратившись к таким специалистам, рискуешь заполучить больную проекцию от горе-психолога. И все прелести этого «душевного порыва» Нильс первое время испытывал с Девмонтом, морально умирая от абсурдности его идей. Юноша продолжает смеяться так легко, будто бы сбрасывает с себя груз, возложенный на него опекуном. Все женщины виноваты, потому что переняли «скверну» у Нефтиды — древнеегипетской богини рождения и смерти, такую мысль пытался передать Девмонт всю совместную жизнь с Нильсом. В любом фильме, сериале или телешоу его опекун устраивал разбор полетов о том, кто из женщин виноват. Ну, в основном, все. Затягивалось это на долгие часы, и все было бы проще, если бы Девмонт донес суть своих слов сразу — во всем виноваты женщины. На смех Нильса мужчина не реагирует, и только продолжает пить чай. Что же, он горазд игнорировать, вызывая сомнения в собственной правоте. Мучительный год жизни Нильс велся на это, обвиняя себя в том, в чем даже не участвовал. И сейчас лучшим оружием Девмонта против смеха оказалось игнорирование. Мужчина просто уткнулся в английскую книгу. Нильс не стал допивать свой чай и просто бросил чашку в мойку. Удивительно, что та не разбилась. Он уже собирается пойти спать, насладившись маленькой победой над большим тараканом, который часто любит проникать в его мозг. — Отец был прав на твой счет, когда советовался со мной, брать ли тебя в экспедицию. А ведь это я дал тебе шанс. Нильс слегка развернулся и глянул в кружку Девмонта – там оставалась наполненной лишь четверть. Он заглянул в глаза опекуна. — Ты не допил чай. Что-то намекает Девмонту, что чай не совсем обычный. Он пригляделся: на дне лежат лишь редкие чаинки и ничего больше. Обыкновенный бордовый чай. Мужчина поднимает взгляд на Нильса. — Сдается мне, что с чаем что-то не так. Я прав? — Один-ноль. Сладких снов, придурок. С этими словами Нильс уходит к себе в комнату и запирается там. Маленькая победа для маленького человечка. Юноша устало зевает и игнорирует зловещие черные ветви за окном. Быстро снимает с себя штаны с футболкой и забирается в свою мягкую постель, заворачиваясь в одеяло и поджимая колени к груди. Раньше он с любовью говорил пожелания на ночь маме и получал ласковый поцелуй в лоб, а сейчас эти слова, как и другие, превратились в издевательское оружие. Тоскливый червь прогрызает сердце Нильса изнутри, и тупая боль снова стучит по ребрам. Сколько бы раз он не защищал себя, причиненную боль не унять даже после восстановленной справедливости. Тут поможет только текучесть времени. Нильс нажимает кнопку «проигрывать», позволяя тихой ритмичной мелодии начаться. Она моментально переключает все чувства усталого юноши на себя.

«Ты не верь слезам, все вернется,  после долгих ночей,  былью сладкий сон обернется,  после долгих ночей».

Слеза стекает по его скуле к носу, но юноша не позволяет себе всхлипы. Просто прижимается к махровому одеялу, скрывая искаженное болью лицо.