Ваня

— Не спишь? — осторожно прикусил мочку уха у лежащего без движения любовника принц. — Уснёшь тут с такими делами, — сварливо пробурчал Мио, правда тут же повернулся к Эйвану и мило улыбнулся. — Я не пойму, зачем снова ночевать в лесу, если ваш батюшка подписал бумаги о вашем престолонаследовании? Во дворце и постели мягче и кормят вкуснее. — Вот только пищу можно отравить, а в постели запросто могут зарезать, друг мой, — положил ему руку на бедро принц. — Да к тому же это не моя идея, а настойчивая просьба Интагара. Он пока что не вычислил всех врагов. Их ещё и обезвредить надо, а в тайной канцелярии сплошь дядюшкины подручные, вот министр и просчитывает свои действия на три хода вперёд, — рука вкрадчиво залезла под рубашку и вовсю охальничала там. Костер догорал, а большинство сорванцов в этот полночный час сморил сон. — И что же мы будем теперь делать? — с трудом оторвавшись от губ принца, спросил мальчик. — Вся надежда на Интагара. Вот только людей у него не так много, — ловко повалив мальчишку навзничь, Эйван шустро стянул с него штаны и принялся целовать обнаженное упругое тело. Проблемы на время улетели прочь, осталась лишь страсть, костер и призрачная лунная ночь… — Хочешь, расскажу одну быль? — после занятия любовью сон пропал начисто, и Мио, подбросив в огонь охапку хвороста, примостился под боком обнявшего его любовника. Эйван кивнул, и тот, скрутив из газетной бумаги какую-то подозрительную папироску, раскурил её от горящей щепки, и, глубоко затянувшись, передал принцу. — В старые времена неподалеку от этих мест стоял древний монастырь. В принципе, кое-что от него осталось и сейчас, но это всего лишь груда камней, да холм из мелкого щебня, заросший молодыми дубками и лопухами. Наверняка он бы здравствовал и поныне, если бы, как говорят, сам дьявол, изумившись переходившими всякую грань содомией, обжорством, пьянством и ленью тамошней братии, не разнёс монастырь на части, отправив обитавших там нечестивцев, минуя чистилище, прямиком в преисподнюю. Дело по тем годам, можно сказать, вполне обычное. Примерно сотни полторы бездельников монахов целыми днями били баклуши, пили вино, да искали возможность засунуть свой елдак молоденьким послушникам под рясу. Иногда отец-настоятель, при помощи дубины и Пресвятой богоматери всё-таки выгонял их за стены: сходить в ближайшую деревню, соборовать умирающего, окрестить младенца, часовенку там какую освятить, а главное — денежку на храм собрать. В тот раз не повезло отцу Клошару, и он, проклиная всё на свете, с утра пораньше отправился в путь, благо сердобольный ключник дал ему для этого ишака. Животное тупое и упрямое, к тому же заприметившее находящуюся в течке самку. И не сдвинулся с места, пока не удовлетворил своим полуметровым агрегатом, судя по довольным крикам, осчастливленную донельзя ослицу. Зато после, при помощи привязанной на палку морковки и мощного пинка под хвост он все же кое-как поцокал по еле видной тропинке. Надо сказать, что братия была вообще очень находчива в поисках удовольствий, вот и отец Клошар умудрился выменять у того же брата ключника бурдюк с крепким вином, подсунув ему вечно голодного, и вдобавок ко всему, шибко охочего до мужских чресел молоденького послушника, который за кусок рыбного пирога и кружку браги взялся ублажить страдальца в любой угодной ему композиции. Светило солнышко, пели птички. Монах ехал, попивая вино, постепенно пьянея. Затем запел какую-то песню и, видимо, задремал, так как очнувшись, увидел что едет среди крестов по старому заброшенному кладбищу. Солнце куда-то скрылось, и было такое впечатление, что уже наступил вечер. Монах слегка протрезвел, лишь ослик безмятежно чапал среди могил, идя, куда бог положит. Через час стемнело совсем и парочка путников заблудилась посреди покинутого погоста напрочь. Вокруг стояла зловещая тишина, между покосившихся склепов мерцали призрачные фосфоресцирующие огоньки. Перепуганный до смерти и моментально протрезвевший отец Клошар каждую минуту крестился и беспрестанно читал молитву, как вдруг поднявшись на пригорок увидел ярко освещённый дом. Из открытых окон доносилась чарующая музыка, в ворота заезжали золочёные кареты. Из них выходили чопорные господа в безукоризненных костюмах, под руку с красивыми дамами. Горящие фонари создавали иллюзию дня, а потому, засунув чувство неправильности происходящего себе в жопу, монах вонзил пятки в бока ишаку и быстро подъехал к кишащему прислугой входу. Одетый в чёрную бархатную ливрею расфуфыренный донельзя лакей тотчас взял его за руку, и, вежливо ссадив с животного, повел внутрь здания. Бал был в самом разгаре. Горели люстры и настенные канделябры. Пары кружились в медленном танце, причем слегка ошарашенный Клошар с удивлением заметил, что большинство вальсирующих парочек однополые. Впрочем, как видно никого это не удивляло, а монаха тем временем подвели к вальяжно сидящему во главе стола у ярко пылающего камина одетому в маску козла мужчине. Жестом показав ему на стул, он взмахнул рукой, и пузатый, рубинового цвета графин, пролетев по воздуху, наполнил стоящий перед Клошаром довольно вместительный хрустальный бокал, который тот в два мощных движения кадыка с удовольствием торопливо опорожнил до дна. Вызвавшие обильное слюнотечение ломившие стол яства также не остались без внимания смиренного служителя церкви, и уже через пять минут монах наворачивал жареного поросёнка, закусывая бутербродом из осетрины с фазаном, запивая прямо из кувшина прохладным вином, словно до этого он полгода постился и вообще вёл жизнь святого отшельника. Между тем в танцах произошла перемена. Свет в зале почти погас, и в отблесках незатухающего камина кавалеры и дамы сбрасывали с себя одежду прямо на мраморный пол, а оставшись в неглиже, устраивались тут же, посреди сброшенных платьев, принимаясь совокупляться, сплетаясь подчас в такие немыслимые клубки, что было непонятно, откуда и что торчит. Наконец, дорвавшийся до халявы Клошар нажрался от пуза и напился до изумления, и принялся плотоядно пожирать глазами мелькавшие тут и там обнажённые чресла, когда двое абсолютно голых кавалера, подскочив с двух сторон, схватили его под белы руки и увлекли во всеобщую свалку, попутно срывая с него рясу и штаны. Сопротивляться у бедного попа не было сил, а главное — желания. Его кое-как поставили на коленки, и вскоре монах, тяжеловесно колыхаясь увесистым брюшком, почувствовал, что в его жирную задницу всовывают некий горячий и толстый предмет. Спереди в губы упёрся длинный волосатый член. От изумления Клошар приоткрыл было рот, собираясь возмутиться, но оба поршня заходили в его теле одновременно, к удивлению, доставляя монаху неописуемое, ни с чем несравнимое наслаждение, так что бедняга, много раз доходя до пика, на какое-то время отключался, изредка приходя в себя и с удовольствием констатируя, что его вертят как куклу, а партнёры постоянно меняются. Последнее, что видел впавший от непрекращающихся оргазмов в некое подобие транса святой отец, как по команде одетого в маску козла мужчины какие-то люди, вышедшие прямо из стоящего у стены огромного, тёмного, явно очень старинного зеркала, стали перерезать совокупляющимся горла, отрывать головы и выпускать кишки, тут же их пожирая, лакая раздвоенным длинным языком из багровых луж, превращаясь в огромных, заросших шерстью ужасных монстров. Кровь лилась рекой, а музыка, как ни в чём не бывало, всё так же громко играла, заглушая обречённые крики и стоны умирающих. Клошар, плавая в крови среди обезглавленных трупов и потрохов, кое-как сумел произнести молитву и тут же потерял сознание. Очнулся он от холода. Светало. Помещение больше не напоминало красивое яркое здание. Вокруг были облупившиеся полуразрушенные стены, потолка не было вовсе. Повсюду валялся мусор и сгнившие человеческие кости. По пустому, гулкому залу гулял лёгкий ветерок, поднимая с грязного пола засохшую листву и древнюю пыль. Можно было подумать, что Клошару все вчерашние непотребства попросту привиделись, вследствие неумеренного употребления крепленого вина, если бы не свербящие, отнюдь не иллюзорные ощущения в жёстко оттраханной заднице. К удивлению монаха, рядом топтался его ишак и он, закутавшись в какую-то рваную, полусгнившую дерюгу, дал ослу шенкеля, который стремглав понёсся навстречу рассвету, и наверное благодаря молитвам, через час был у ворот монастыря. В рассказанную им байку конечно никто не поверил. Отец-настоятель повелел всыпать «лжецу» двадцать плетей за утрату рясы и ложь своим братьям, и на неделю определил чистить нужники… — У меня голова кругом пошла, — присел у костра Эйван. — Это феллорский табак, — улыбнулся Мио, выбросив докуренную папиросу в костёр, — от него полный улёт да и рассказ воспринимается ярче. — Да уж, — вздрогнул принц, — как будто наяву всё увидел. Кстати, кто тебе это рассказал? — Всё просто, милый, — обнял повелителя за плечи мальчишка, — этим монахом… был мой двоюродный дед… Может потому я равнодушен к девицам, — и лукаво скосил глаза на любовника. Говорить больше ни о чём не хотелось. Какое-то время Эйван ещё переваривал в голове страшную историю. Наконец мальчики угомонились, и, обнявшись, спокойно заснули до рассвета.