Ваня

      Четверо мужчин, с головою закутанные в темные плащи, словно воры пробирались по безлюдным дворцовым коридорам. Впереди косолапил огромный мускулистый горбун, держа в одной руке ярко горящий факел, а в другой блестевшую в неверном свете огня ярко отточенную саблю. Часы на башне недавно пробили полночь и вздрогнувший от первого удара идущий сразу за горбуном мужчина поднял руку, приказывая остальным остановиться. — Все помнят партитуру? — скинув с головы ненужный теперь капюшон, строго спросил главарь. — Я ручаюсь за это, Ваше Высочество, — тоже обнажил голову и поклонился самый низенький из четверки. — Не забудьте, — помахал кулаком в воздухе предводитель, — пока не позову — не вздумайте заходить. Ну, с Богом, — он истово перекрестился и отошёл в сторону. *** — Эх, сейчас бы пива большой запотелый кувшин, — мечтательно сказал облокотившийся на алебарду одетый в явно тесные для него доспехи невероятно толстый охранник, и мечтательная улыбка, подсвеченная висящими на стенах канделябрами, мелькнула на его небритой роже. — Тебя от пива скоро разнесет словно бочку, кум Мустон, — усмехнулся в усы худой, словно глист, стоящий рядом другой стражник, — да и жрать ты горазд. Недаром на прошлой неделе на спор барана за час схомячил. — Одна радость в жизни, кум Гастон, — грустно вздохнул толстяк, — выпить да поесть. Что ещё по карману нашему брату стражнику? — Ты б хотя бы по шлюхам хоть раз сходил. Глядишь, они бы с тебя пару фунтов жиру и вытопили. — Одно беспокойство от них, друг Гастон, — умудрившись просунуть руку между прикрывавшими пах пластинами, почесал муди Мустон, — да и затратно всё это. Вон, гляди, какой ты худой, аж живот к спине прилип, а всё из-за них, из-за баб. — Эх, что бы ты понимал, бурдюк с жиром, — словно патер воздел глаза к небу худой. — Как это сладко, когда елдак шлюхе в задницу вправишь. Вот жаль только подходящих дырок в столице для моего правила маловато. Всё ж таки длиною вершков десять будет (примерно 50 см). — Брешешь ты всё, — с сомнением пытался на ощупь измерить затерявшийся в доспехах свой крючок Мустон, — такой бывает только у ишака. — Ставлю бочку пива и кабанью голову против…эээ… твоей задницы, — не на шутку возбудился Гастон. — Хорошо, — согласился твёрдо уверенный в своей победе не менее раззадоренный толстяк. — Ежели проиграю, можешь трахнуть меня этой елдой в жопу. Кумовья с азартом ударили по рукам, и Гастон, кое-как разоблачившись, отставив к стене алебарду, засунул руку в штаны. С полминуты покопавшись там, вытащил действительно огромный эрегированный агрегат. — Ну, теперь веришь? — ухмыльнулся худой, — жаль, померить нечем. — Да тут и так видно, — уныло присвистнул пораженный Мустон, снимая латы и шлем. Затем с постной рожей молча стянул подштанники и прогнулся, оперевшись руками о стенку. Довольный напарник раздвинул толстяку булки, метко плюнул туда и со всего маху засадил полуметровую елду до упора, с упоением слушая последовавший за этим нечеловеческий крик. Занятые этим увлекательным делом, стражники не заметили, как от стены в коридоре отделились две тени, натянули пружины арбалетов, и, вложив в каждый по метровому болту, нажали на курки. Дождавшись конца агонии, они деловито оттащили мертвые тела в самый темный угол, и облачившись в чужие доспехи, заняли место у массивных дверей. Толстые дубовые створки, щедро покрытые великолепной резьбой, отворились бесшумно, пропустив человека внутрь, а следом за ним псевдоохранники закрыли их вновь. Темная личность быстро прошествовала в конец зала, и отворив маленькую неприметную дверку в стене, просочилась в небольшую уютную спальню, где на роскошной кровати тревожным сном спал император. Лоб у него покрылся испариной, одеяло лежало на полу. Там же стоял ночной горшок, полный резко пахнущей мочи. Базиль медленно стянул с плеч ненужный теперь плащ, зажёг стоявший на столе канделябр и с удовольствием оглядел изможденное лицо старика. — Здравствуй, дядя, — громко сказал парень, впрочем, не надеясь на ответ. — Кто тут? — моментально приподнялся на локте император, и, подслеповато щурясь в неясном пламени свечей, узнал и устало опустил голову на подушку. — Как ты сюда попал? Я велел никого не пускать. — Я сам себя впустил, мой любимый дядюшка. А охрана? Она тебе не нужна, тем более они уже покойники. Ну скажи, ведь глупо покойникам охранять покойника, — расхохотался во весь голос Базиль. — Я ещё жив, — отполз на край постели старик. — Поверь опытному убийце — это ненадолго. Впрочем, ты и сам об этом знаешь. В нашем роду это фамильная профессия. Вспомни, как взошел на трон твой отец. Дедулю, кажется, нашли утонувшим в сортире? Вот только расследования почему-то так и не было. Списали на несчастный случай, — племянник подвинулся к дядюшке ближе. — Правда, это ему не надолго помогло. Вслед за папашей отправился в преисподнюю и сынок, думаю, не без твоего участия, — и вытащив из старинных посеребрённых ножен кинжал с тускло сверкнувшим в свете свечей лезвием, наотмашь полоснул старика по тонкой ночной рубашке. — Ему повезло больше. В том смысле, что в дерьме он не захлебнулся, его просто удавили подушкой. Кровь уже проступала сквозь нежную ткань чёрными в полумраке пятнами. Базиль кинжалом с удовольствием прижал дядю к самой стене. — И напоследок ты решил угробить своего брата, моего отца. Ты слышишь, мерзкий старец, моего отца! — из глаз мужчины брызнули слёзы. — Был рыцарский турнир, — слабым голосом произнёс император, — несчастный случай… — Копьё пробило и щит, и мощную броню как раз напротив сердца. А за два дня до турнира доспехи отца зачем-то забрали в кузню, вроде как для дополнительной закалки. Не правда ли, странно, дорогой дядюшка? — вытер простынёю слёзы Базиль. — Расследования опять не было и на трон взошёл меньший из братьев, то есть ты. Боги, — воздел к потолку руки парень, — где ваша справедливость? Ведь наследником престола должен быть я, а не этот малолетний бастард, которого выживший из ума дедуля мечтает посадить на моё место. — Не смей называть плохим словом моего ангела, негодяй, — внезапно окрепшим голосом прохрипел император. — Ты не достоин даже ноги ему целовать! Благодаря Интагару я знаю всю твою отвратную жизнь. Твой блуд… Доходило даже до маленьких детей… Твои оргии и чёрные мессы, где в жертву дьяволу приносили людей. Твои опыты на новорожденных младенцах, которых ты десятками отнимал у несчастных бедняков, чтобы сделать из них уродов. Я не святой, — чуть отдышавшись, продолжил император, пока опешивший от дядиного крика племянник пребывал в ступоре. — Бывало, по моему приказу сотнями казнили людей, и невинных тоже… Надеюсь, Бог меня простит… так было нужно империи, но таким чудовищем как ты я не был никогда. — Я стал им из-за тебя, дядя, — грустно сказал внезапно успокоившийся племянник. — И никогда тебе этого не прощу. Я зарежу тебя, как свинью, — с торжеством в глазах поднял над головою кинжал убийца. — А затем я расправлюсь и с тем, кого ты больше всего любил. С непроницаемым выражением лица Базиль ударил старика в сердце, потом ещё… и ещё… Кровь заливала ему лицо и камзол, но он с остервенением бил до тех пор, пока чьи-то сильные руки не обхватили его сзади. Через минуту он затих, оттолкнул ненужного теперь горбуна, и, заплакав, уронил голову на грудь. У истекающего кровью старика между тем раздвинулись губы в некоем подобии улыбки и с уст сорвалось одно лишь слово: «Эйван»… Очнувшийся Базиль со злостью ударил по голове мертвеца рукоятью кинжала, и, обратившись к ожидающему приказаний монаху, сказал: — Навести здесь порядок. Поменять белье и отмыть от крови труп. Дядюшка должен выглядеть пристойно. А утром объявить о его безвременной кончине. — Пятьдесят залпов орудий? — спросил склонившийся монах. — Сто, — оскалив измазанное в крови лицо, усмехнулся Базиль. — Я воздам императору особые почести. Да, и разыщите мне эту собаку Интагара вместе с его щенком Эйваном. Я лично хочу содрать с них кожу. Мужчина встал, последний раз с удовлетворением взглянул на убитого, зачем-то поправил у него под головой подушку, и изо всей силы пнув сапогом горшок с мочой, стремительно вышел в зал. Примерно посередине огромного зала внезапно раздался звучавший, казалось, со всех сторон громкий чудовищный рёв. Базиль в страхе остановился. Оглянувшись по сторонам, он бегом добежал до двери и, не удосужившись закрыть створки, с неприличной для повелителя скоростью покинул императорский зал…