Возвращение лорда Джона

*Рокировка (фр. roque) в длинную сторону — особый ход в шахматах, заключающийся в перемещении короля в сторону ладьи ферзевого фланга, при этом ладья ставится на другую сторону от короля. После этого хода король оказывается на позиции ферзевого слона, а ладья — на начальной позиции ферзя. Утром во время завтрака Том поставил на стол перед Греем маленький поднос с тремя письмами. Одно было написано незнакомым каллиграфическим почерком, на двух других он узнал каракули Хэла и овальные полудетские буквы Николаса. Несколько секунд Грей колебался, выбирая, какое из них вскрыть первым: брата или юного художника, но в конце концов принял соломоново решение: сломал печать на третьем письме и прочел составленное по всем правилам хорошего тона послание Майлза Холтона. Суть послания заключалась в том, что мистер Холтон будет ждать лорда Джона в указанном месте в указанное время. Грею уже доложили, что секретарь барона Гросновера минувшей ночью не покидал особняк своего патрона. Известий об очередном безголовом трупе в людном месте тоже пока не поступало — либо убийства не произошло, либо газетчики ещё не успели о нём пронюхать. Вздохнув, Грей вскрыл письмо Хэла. Брат лаконично сообщал, что задержится на континенте до середины марта, чтобы вместе с прусскими союзниками навести порядок в Ганновере после ухода оттуда французских войск. В конце шли упрёки, больше похожие на обвинения. «За два месяца я не получил от тебя ни строчки. Минни пишет, что наши дети скоро забудут, как ты выглядишь. Мне не нравится твоё поведение, Джон». Грей фыркнул: старший брат по-прежнему видел в нем неопытного мальчишку, которого нужно было постоянно контролировать и одёргивать, чтобы уберечь от необдуманных поступков. Хотя в чем-то Хэл был прав — лорд Джон уже почти три недели не видел семью брата: крошку-крестницу, племянников и Минни. Почувствовав стыд, он дал себе слово в ближайшие дни обязательно побывать в Аргус-Хаусе и взял письмо Николаса, запечатанное зеленым воском с оттиском женской головки в короне — очевидно, юноша использовал вместо печатки старинную монету елизаветинских времен. Сердце Грея забилось чаще, когда он прочел письмо. «Уважаемый лорд Джон, Благодарю вас за то, что вы вернули рисунок, поскольку это была не самая удачная из моих работ. Я постараюсь оправдать ваше доверие и сделаю всё, чтобы следующий портрет имел максимум сходства с оригиналом. Хотя я думаю, что за честь изобразить вас могли бы побороться такие знаменитые мастера, как Томас Хадсон, Джошуа Рейнольдс или Френсис Котс. Если вы не против, то мы можем начать уже во вторник, желательно, в первой половине дня, поскольку для живописи лучше всего подходит естественное освещение. Надеюсь, что ваша рана заживает нормально. Преданный вам Николас Сноу» Имена художников, которых Николас назвал «знаменитыми мастерами», ни о чём не говорили Грею: он не до такой степени интересовался живописью, хотя легко мог отличить хорошую работу от плохой. Комплимент показался ему несколько преувеличенным и прямолинейным — скорее всего, юноша видел в нем лишь идеальную модель, а не живое существо из плоти и крови. Лорд Джон полагал, что сможет расположить Николаса к себе, и тот рано или поздно оценит его человеческие качества, как и прочие достоинства. Дважды перечитав послание мистера Сноу, Грей убрал его вместе с письмом Хэла в секретер, затем надел мундир и отправился на службу.

***

В «Герб Аргайла» Грей вошёл ровно в час дня — в отличие от Тома Бёрда, который сидел там уже минут двадцать, изображая мелкого торговца, ожидающего своего опаздывающего партнера. Главный зал был полон: сюда стекались на ланч не только местные завсегдатаи, но и любопытствующие бездельники со всех концов Лондона в надежде увидеть, как герцог Аргайл в компании друзей появляется из задних комнат трактира. По слухам, которые явно возникли не на пустом месте, заведение соединялось с расположенным рядом особняком герцога подземным ходом, чтобы владелец дома мог незаметно входить и выходить оттуда со спутниками — или спутницами. Подойдя к стойке, Грей бросил на неё серебряную монету и попросил проводить его в более спокойное место: он ждет знакомого и не хочет, чтобы им мешали. Трактирщик, разглядев под плащом посетителя красный мундир и рукоять сабли, вежливо поклонился и сделал знак слуге, который отвёл Грея в маленький зал с высокими деревянными перегородками между стоящими вдоль стен столами. Здесь было спокойно и малолюдно; сидевшие по двое, максимум по трое солидного вида посетители не столько ели, сколько тихо беседовали между собой. Лорд Джон успел сбросить плащ и сесть, прежде чем в зал вошёл мистер Холтон. Они обменялись поклонами, секретарь барона извинился за опоздание и сел за стол, удивлённо разглядывая Грея: тот был в полном обмундировании, с саблей на боку и с пистолетом у пояса. — Спасибо, что пришли, мистер Холтон, — сказал лорд Джон, подзывая стюарда. — Что вам заказать? — Благодарю, милорд, но я уже поел; к тому же к трем часам я должен вернуться в особняк барона, — ответил Майлз Холтон, вновь принимая свой обычный бесстрастный вид. — Хорошо, тогда перейдем сразу к делу, — так же бесстрастно произнес Грей. — Речь пойдет о нашем с вами общем знакомом — капитане Ричарде Оддли. Его смерть не была несчастным случаем. Он погиб от рук безжалостного убийцы, который после этого прикончил ещё двух человек. Мне нужно ваше содействие, чтобы предотвратить дальнейшие преступления и отомстить за смерть вашего друга детства. Вы согласны мне помочь? Мистер Холтон снова удивился, однако Грей не уловил на его лице или в глазах ни малейших следов испуга или злобы. — О, конечно, я к вашим услугам, лорд Джон. Вы занимаетесь поисками убийцы по собственной инициативе, или по поручению властей? — спросил секретарь, устремив на собеседника свои невыразительные бледно-голубые глаза. — Я действую в интересах армии Его Величества и сослуживцев покойного капитана, — твердо сказал Грей. Формально и то, и другое было правдой, ведь он был офицером Короны и даже когда-то служил вместе с Ричардом Одлли. — Так чем я могу быть вам полезен, милорд? — вежливо произнес мистер Холтон. — Мне нужно знать, где вы находились в ночь на семнадцатое и двадцать третье января, а также в полночь двенадцатого февраля, — отчеканил Грей, глядя на Холтона в упор. Тот вздрогнул и слегка покраснел, явно пораженный этими словами. — Простите, но я не понимаю… — пробормотал секретарь, откидываясь назад. — Что вы хотите этим сказать, сэр? — Только то, что вы можете помочь мне в поисках убийцы трёх человек, один из которых — ваш друг детства, — пояснил Грей, кладя руки на край стола, чтобы успеть опрокинуть его на Холтона, если тот попытается вскочить. — Неужели вы… полагаете, что я мог совершить столь тяжкое преступление, милорд? Но это же абсурд! — возмущенно воскликнул Майлз Холтон. Вся его невозмутимость куда-то испарилась. — Почему вы решили, что я вас в чем-то подозреваю, мистер Холтон? Неужели вам известно, что убийства совершались именно в эти дни — вернее, ночи? Интересно, как вы об этом узнали? — резко спросил Грей. — Но это и так ясно, лорд Джон, — на полтона ниже произнес секретарь. — Вы расспрашивали меня о Ричарде, теперь говорите, что его убили, — вывод напрашивается сам собой. К тому же я читал о зверском убийстве, которое произошло в конце января — кажется, это было как раз в двадцатых числах. Но газеты писали, что преступник и его жертва были… — Я задал вам простой вопрос, мистер Холтон, — перебил его Грей, не желая повторно выслушивать грязные сплетни, — и я ни в чем вас не обвиняю, наоборот, хочу снять с вас все подозрения. Поверьте, это в ваших же интересах. — Но согласитесь, я вовсе не обязан помнить, что делал в эти ночи; скорее всего, я спал в своей постели, — пожал плечами секретарь, стараясь не встречаться взглядом с Греем. — Я удовлетворил ваше любопытство, лорд Джон? В таком случае, позвольте мне откланяться… — Не позволю, мистер Холтон, — жестко сказал Грей. — Я прошу вас как следует подумать и сказать мне правду. Кровь бросилась Холтону в лицо — лорд Джон никогда не видел, чтобы мужчины так краснели. — Прошу прощения, милорд, но я никому не позволю обвинять меня во лжи, даже вам… — А я никому не позволю лгать себе. — Грей начал сердиться по-настоящему. — Неужели вы забыли, что в субботу двенадцатого февраля вы отсутствовали в Гросновер-Хаусе с восьми вечера до половины второго ночи? Или вы хотите сказать, что привратник с ночным сторожем вас с кем-то перепутали? Майлз Холтон открыл рот, но не издал ни звука. Румянец сменился желтоватой бледностью. Грей почти сочувствовал ему, однако секретарь барона был сам виноват в сложившийся ситуации. — Я жду ответа, мистер Холтон, — холодно произнес Грей. С этой минуты он перестал опасаться, что собеседник попытается напасть на него или сбежать: секретарь выглядел испуганным и совсем не опасным. — Да, прошу прощения, лорд Джон, теперь я вспомнил — в тот… те дни я действительно выходил из дома лорда Гросновера. Мне не спалось, и я решил… решил прогуляться по окрестностям, — промямлил Холтон, уставившись в столешницу. — Во время своих ночных прогулок вы никуда не заходили — например, в таверну, где вас запомнили — или к друзьям, которые подтвердили бы, что в указанное время вы находились у них в гостях и не могли ни на кого напасть? — спросил Грей. Ему был неприятен этот допрос, но нужно было расставить все точки над «и». Секретарь покачал головой. — Нет, милорд, — твердо произнёс он, стиснув кулаки. — Я просто гулял в одиночестве, даю вам честное слово. Грей еле сдержался, чтобы не выругаться вслух. Мистер Холтон защищал честь дамы, но делал это как последний идиот, который сам суёт голову в петлю. — Если бы на моем месте был судья, то после этих слов он немедленно отправил бы вас на каторгу за лжесвидетельство. К счастью для вас, я не судья, но моё терпение вовсе не безгранично. Даю вам последний шанс сказать правду. Майлз Холтон бросил на Грея затравленный взгляд и глубоко вздохнул. — Хорошо. Я был в гостях у одной дамы… но, вы же понимаете, милорд, что я не могу назвать вам её имя, чем бы это мне не грозило. — Несмотря на то, что вы перед этим дважды мне солгали, я вам верю. Очевидно, ваша дама замужем и не сможет подтвердить ваши слова? — Конечно нет, сэр! Вы же знаете, что это невозможно, лорд Джон — я никого не убивал, но не стану доказывать свою невиновность, рискуя честным именем этой леди. — Успокойтесь, мистер Холтон, — сказал Грей. Он допустил серьёзную ошибку, приняв этого человека за безумного маньяка. Секретарь был всего лишь банальным прелюбодеем, а не хладнокровным убийцей. — Рад, что мы наконец-то всё выяснили. Хотите чего-нибудь выпить? — спросил он, жестом подзывая к столу стюарда. — Нет, благодарю вас, лорд Джон, мне пора… — начал было Холтон, но Грей не дал ему закончить фразу. — Извините, но я вынужден просить вас задержаться и помочь мне разобраться ещё кое с чем. Вы же хотите, чтобы убийца трех человек понес заслуженное наказание за свои преступления? — Да, конечно, но я не представляю, чем я могу быть вам полезен, лорд Джон? Я понятия не имею, кто мог убить Ричарда и тех двоих, я даже не помню их имен. — Напротив, мистер Холтон, вы с вашей наблюдательностью и математическим складом ума можете оказать мне неоценимую помощь в разоблачении опасного преступника, — сказал Грей, дождавшись ухода стюарда, который принес им бутылку вина и тарелки с закусками. — Вы ведь встречались с капитаном Оддли и прочими выходцами из Хейлсуорта здесь, в Лондоне? Что вы можете рассказать об их взаимоотношениях? Не было ли между ними каких-либо трений или ссор? Мистер Холтон удивлённо поднял брови. — Вы думаете, что убийцей Ричарда мог быть один из нас? Простите, лорд Джон, но это просто нелепо. Мы дружили в детстве и до сих пор остались в приятельских отношениях, несмотря на разницу наших э-э… интересов. В конце концов Майлз Холтон рассказал Грею обо всех известных ему встречах и контактах своих знакомых — в частности о том, что капитан Оддли хотел перейти в гвардию, и обращался за помощью к графу Эдмунду Бэрдфорду. — Вы думаете, он рассчитывал одолжить у графа недостающую сумму на приобретение патента? — спросил Грей. Мистер Холтон пожал плечами. — Не знаю, милорд, но иным способом Ричард не мог получить это место — я выяснил это в военном министерстве, ведь сначала он обратился с этой просьбой ко мне. — Скажите, а почему барон Хейлсуэрт решил столь щедро одарить друзей своих внуков? Неужели лишь за то, что они составляли им компанию в Лейк-Хаусе? — поинтересовался Грей. Мистер Холтон пожал плечами и взял со стола бокал с вином. — Не знаю, милорд, я лишь помню, как в детстве мы прекрасно проводили время в поместье барона, — произнес он, делая большой глоток хереса. Однако его кажущаяся безмятежность не обманула Грея. — Мистер Холтон, по-моему, вы опять пытаетесь ввести меня в заблуждение. Я уверен, что у барона были очень веские причины для передачи таких крупных сумм детям бедных сельских сквайров. Полагаю, в поместье барона что-то произошло — некое странное событие или несчастный случай. Вы наверняка при этом присутствовали и должны были это запомнить. — Да, возможно, но я не понимаю, как события двадцатилетней давности могут быть связаны с нынешними преступлениями? Прошу прощения, лорд Джон, но вам не кажется, что вы … как бы это сказать — идёте по ложному следу? «Да, чёрт побери, он прав: я понятия не имею, где мне теперь искать это проклятого маньяка», — подумал Грей, а вслух произнес: — Позвольте мне самому решать, насколько важны те или иные сведения, когда речь идет о предотвращении очередного убийства. Расскажите мне обо всём, что тогда произошло. В конце концов Майлз Холтон сдался. История, которую услышал Грей, показалась ему странной и не столько разъясняла, сколько ещё больше запутывала дело. Жарким июльским днем 1741 года (секретарь помнил лишь год и месяц, а не число) трое внуков старого барона Хейлсуэрта: Джонатан, Роберт, Эдмунд и пятеро их друзей — Дик Оддли, Майлз Холтон, Джеф Торингтон, Джонни Блайфорд и Стиви Джонстон — решили поиграть в крикет. — Стиви Джонстон? — переспросил Грей. — Кто это? Вы играли в крикет ввосьмером? — Да, милорд: две команды по четыре человека. Нам показал эту игру лорд Уорвик — они с леди Мелиссой и Эдмундом с начала июня гостили в поместье барона Хьюго. Стиви был младшим сыном управляющего имением, мистера Энтони Джонстона, и тоже участвовал в наших играх: барон учил его фехтованию и стрельбе наравне с нами. Самому старшему из ребят — Джонатану Грину — было четырнадцать, самому младшему — Стиву Джонстону — семь лет. Игра шла на зелёной лужайке с задней стороны особняка, и сначала за ней наблюдали старый барон с дочерями — Дженнифер и Мелиссой — и лорд Уорвик. Роль судьи исполнял шестнадцатилетний грум леди Мелиссы. Игра началась после ланча, но спустя час стало так жарко, что миссис Грин и леди Мелисса отправились в свои комнаты. Вслед за ними ушел барон Хэлсуэрт, которого позвал управляющий, и лорд Уорвик, которому принесли какое-то важное письмо. Спустя ещё полчаса малыш Стиви не успел отбить брошенный Диком Оддли мяч, который угодил ему прямо в лоб. Стив упал как подкошенный, из носа у него хлынула кровь, которую никак не удавалось остановить. Мальчики подхватили друга под руки, отвели в дом и уложили на кушетку в гостиной. Грум леди Мелиссы собрался бежать за своей хозяйкой, но в это время сверху спустился лорд Уорвик. Увидев, что происходит, он послал грума к себе в комнату за кувшином с холодным лимонадом, а сам намочил свой носовой платок водой из цветочной вазы и положил влажную ткань на лоб Стива. Кровотечение скоро прекратилось, мальчики выпили холодного лимонада, который принес грум, и решили продолжить игру. Лорд Уорвик сказал, что пострадавший должен полежать ещё хотя бы час, чтобы кровотечение не возобновилось. Дик Оддли решил остаться со Стивом: он чувствовал себя виноватым в том, что произошло с его приятелем. Остальные мальчики вернулись к игре — вернее, стали тренироваться в бросках и отбивании. Спустя некоторое время к ним присоединился Дик Оддли, сказав, что Стиви заснул с мокрой тряпкой на лице. Грум занял место отбивающего, и они продолжили игру. Прошло около часа, когда старший сын преподобного Грина, Джек, собравшийся сделать бросок, замер на месте с вытаращенными глазами, а потом с криком: — Эй, смотрите! — указал рукой на дом. Сначала приятели решили, что он пытается одурачить отбивающего, но, взглянув в ту сторону, обомлели. Они увидели Стива, стоящего на узком декоративном карнизе, который шёл под окнами второго этажа на высоте около 15 футов (4,56 м) над землёй. Паренёк, раскинув руки, прижимался спиной к серой каменной стене между двух открытых окон. Он был босиком, с голыми ногами и в одной рубашке, которая казалась ослепительно белой в лучах яркого июльского солнца. Ребята побросали биты и помчались к особняку. Они звали Стива, махали ему руками, кричали, чтобы он не двигался с места — или возвращался назад, в окно. Но, прежде чем мальчики успели подбежать поближе, Стив пошатнулся и упал на клумбу с розами, разбитую под окнами особняка. Он падал лицом вниз, раскинув руки в стороны, и рукава его рубашки, наполненные воздухом, на миг превратились в крылья огромной белой птицы. Стиви мог остаться в живых, если бы не роковая случайность. Земля на клумбе была рыхлой и влажной, но мальчик упал ничком в розовый куст, и черенок недавно срезанной розы пробил ему глаз и вонзился в мозг. Шум падения и крики привлекли внимание лорда Уорвика, который выглянул из окна второго этажа в тот момент, когда ребята перевернули несчастного на спину и обнаружили ужасную кровавую рану на месте его левого глаза. — Лорд Уорвик был в своей комнате на втором этаже? А Стивен вылез из окна соседней комнаты, поэтому виконт его не заметил? — поинтересовался Грей. Майлз Холтон удивлённо взглянул на него покрасневшими глазами: несомненно, воспоминания о тех трагических событиях до сих пор причиняли ему боль. — Видимо, так оно и было, лорд Джон. Он страшно побледнел, когда увидел, что случилось. Мы все были в ужасе. Никто из нас не понимал, почему Стиви полез на этот чёртов карниз. Грум побежал искать сэра Хьюго, лорд Уорвик спустился вниз и позвонил в колокольчик, прибежали слуги и отец Стива, послали в город за доктором, но к его приезду мальчик скончался. — Странно, что он не умер мгновенно, — сказал местный врач, осмотрев страшную рану. После гибели Стива дети сквайров разъехались по домам и встретились только через три дня в церкви Святой Марии на отпевании покойного. Расходы на похороны мальчика взял на себя старый барон. — Что показало расследование? Вам сказали, почему сын управляющего оказался за окном? Мистер Холтон пожал плечами. Ходили слухи о самоубийстве, но смерть парнишки была признана несчастным случаем. Полагали, что после удара мячом у Стива случилось кратковременное помутнение рассудка: ему стало душно, он снял с себя часть одежды, а затем в полубреду поднялся на второй этаж и вылез в окно, чтобы освежиться. Оказавшись на воздухе, он пришёл в себя, понял, где находится, испугался, потерял равновесие и упал вниз. — А где нашли его одежду? — поинтересовался Грей. — Кажется, бриджи Стива нашли в гостиной под кушеткой, — так говорили слуги, — пробормотал Майлз Холтон, залпом осушив ещё один бокал хереса. Он явно старался заглушить неприятные воспоминания алкоголем — как все обычные слабые люди, мельком подумал Грей. — А чулки? — спросил лорд Джон, тоже сделав небольшой глоток: вино было молодым и, на его взгляд, слишком сухим. — Где были его чулки и туфли? — Понятия не имею, милорд, — ответил Холтон, удивлённо таращась на Грея. — Какое это имеет значение? — Никакого, мистер Холтон, я спрашивал из простого любопытства. Как вел себя Дик Оддли после случившегося? Дик, которому в ту пору было всего одиннадцать лет, ужасно страдал, поскольку винил себя в смерти малыша Стива. Он не хотел возвращаться в поместье, несмотря на тесную дружбу с младшим внуком барона, юным Эдмундом Уорвиком, которая возникла между ними, как только семья виконта поселилась в Лейк-Хаусе. Спустя неделю после похорон родители Дика по просьбе барона привезли его в Лейк-Хаус, и он остался там лишь потому, что отец Стива, мистер Джонстон, заверил парнишку, что не винит его в смерти сына. К тому времени лорд Уорвик, оставив семью на попечение свёкра, уже уехал — сначала в Лондон, а затем на континент, где провел три с лишним года, выполняя какую-то важную дипломатическую миссию. Леди Мелисса с сыном осталась жить в поместье отца, и к концу лета всё вернулось на круги своя. Друзья снова проводили время вместе: охотились, ездили верхом, фехтовали и стреляли по тарелочкам. Осенью и зимой они реже играли, зато чаще охотились — учились читать следы и ставить силки, а в морозные дни катались на коньках по льду замерзшего озера. — А когда вы узнали, что барон оставил вам деньги? — спросил Грей. Захмелевший секретарь потёр лоб. — Сразу после его смерти — приехал поверенный из Ипсвича и огласил завещание сэра Хьюго. По словам Майлза Холтона, помимо детей местных сквайров, крупную сумму получил управляющий имением, отец погибшего Стивена. Кроме того, покойный барон завещал его старшему сыну Майклу двух своих лошадей. Мебель и прочие вещи из особняка досталась Дженнифер, супруге преподобного Грина, а портрет сэра Хьюго кисти какого-то знаменитого итальянского художника и коллекцию старинного оружия получил его внук, Эдмунд Уорвик, ныне граф Бэрдфорд. Большую часть драгоценностей покойной жены барон завещал своей любимой дочери Мелиссе, несколько памятных вещиц было отослано в Корнуолл его старшей дочери, леди Джоанне Дорсет. Леди Мелисса с Эдмундом через две недели после смерти сэра Хьюго вернулись домой в Девоншир. — А что случилось с Энтони Джонстоном, отцом погибшего Стива, и его старшим сыном? — спросил Грей. — Разве брат Стива не входил в вашу компанию? — Нет, лорд Джон, он жил вместе с матерью на ферме. Жена управляющего постоянно болела, поэтому Майкл ухаживал за ней. После смерти барона мистер Джонстон купил дом в соседней деревушке, Листен Парве, и перевез туда жену с сыном. Возможно, он и сейчас там живет, если не умер. — Майлз Холтон достал из кармана платок и вытер вспотевшее лицо. — Простите, милорд, но я вынужден откланяться: мне необходимо вернуться к выполнению своих обяза-тельств… то есть, обязанностей, — произнес он, слегка запнувшись на последнем слове, и полез в карман за тощим кошельком. — Оставьте, мистер Холтон, вы же мой гость, и я не могу позволить вам платить за ланч. Спасибо за рассказ. Надеюсь, вы сохраните в тайне содержание нашей беседы. А я никому не расскажу о ваших ночных прогулках к дому на углу Хай- и Саус-стрит. Мистер Холтон испуганно открыл рот, но не смог вымолвить ни слова. Спустя несколько секунд он пришел в себя, поднялся из-за стола, отвесил Грею неловкий поклон и поспешно вышел из зала. Грей расплатился и последовал за ним. Том, увидев своего хозяина живым и невредимым, бросил на стол пару монет, и они вместе покинули трактир. — Всё в порядке, милорд? — спросил Том, почувствовав, что его наниматель чем-то расстроен. — Да, Том, за исключением того, что придется всё начинать сначала, — сказал лорд Джон, натягивая перчатки. Ему нужно было хорошенько обдумать услышанное, прежде чем что-либо предпринимать или делится своими выводами с Томом. Были вещи, которые он не мог обсуждать даже с ним.

***

Вечером, сидя у камина с бокалом бренди в руке, Грей пытался осмыслить и свести воедино все факты, имеющие хоть какое-то отношение к этому невероятно запутанному и грязному делу. Ему очень не понравилось история, случившаяся в Лейк-Хаусе двадцать два года тому назад. Естественно, никакого помутнении рассудка у малыша Стивена не было. Если бы мальчику стало жарко, то он первым делом снял бы рубашку. Чтобы выйти на воздух, ему незачем было подниматься на второй этаж: рядом была дверь на лужайку и широко распахнутые окна гостиной. Грей тряхнул головой и сделал глоток из бокала. То, о чем он подумал, вызвало в нем приступ отвращения, но иного объяснения случившемуся у него не было. Возможно, Стивен действительно заснул — или потерял сознание. Ричард Оддли, решив, что его приятель спит, ушел на лужайку — а может быть, его попросту отослали из комнаты? Некто решил воспользоваться беспомощным состоянием ребёнка, удалил его друга из гостиной, взял Стиви на руки и отнес его на второй этаж в пустую комнату, снял с него бриджи с чулками и… Грей скрипнул зубами. Он не понимал и презирал тех, кто использовал для удовлетворения своей похоти несовершеннолетних детей, независимо от пола и возраста ребёнка. Публичные дома предоставляли подобные услуги всем желающим, и нужда заставляла родителей продавать туда своих отпрысков. Те, кто продавал себя, шли на это, чтобы не умереть с голоду — в отличие от античной Греции, например, где свободные и состоятельные граждане отдавали своих достигших половой зрелости сыновей наставникам — эрастесам для обучения наукам и владению оружием в обмен на сексуальные услуги. Судя по всему, маленького Стива изнасиловали, воспользовавшись его бессознательным состоянием, или просто запугали, чтобы он не мог позвать на помощь. Когда мальчик пришел в себя, он попытался сбежать от насильника, вылез в окно, но не удержался и упал вниз. В Лейк-Хаусе в то время находилось несколько слуг, барон Хьюго Хейлсуэрт и виконт Уорвик. Слуг можно было исключить: вряд ли кто-нибудь из них стал бы покушаться на сына своего сослуживца, и, тем более делать это на господской половине. Барон обсуждал хозяйственные дела с отцом Стивена, и лишь виконт Генри Уорвик находился в своей комнате на втором этаже. И он единственный из всех остальных знал, что пострадавший мальчик лежит внизу. Лорд Джон невольно содрогнулся, хотя в комнате было очень тепло. Неужели лорд Уорвик мог сотворить такое с другом своего сына? Ему не хотелось в это верить, хотя доказательства были налицо. Мистер Холтон сказал, что виконт страшно побледнел, когда выглянул из окна — значит, он был достаточно близко от места падения, чтобы юный Майлз сумел разглядеть и запомнить выражение его лица. Лорд Уорвик покинул поместье свёкра спустя несколько дней после смерти мальчика — чересчур поспешно для призванного на государственную службу дипломата, поскольку полноценные военные действия в Европе начались только в конце июля [1]. [1] Имеется в виду война за австрийское наследство 1740–1748 гг. Французско-баварская армия начала маневры на границе с Верхней Австрией в конце июля 1741 г. Великобритания, с начала войны помогавшая Австрии деньгами, вступила в войну только в 1742 г. Интересно, когда старый барон узнал о том, что на самом деле произошло с сыном его управляющего? Грей пришел к выводу, что Дик Оддли догадывался, что случилось с его другом. Возможно, лорд Уорвик лично выпроводил его из гостиной, или он случайно увидел, как мужчина увел или унес Стива на второй этаж. Именно поэтому он так тяжело переживал смерть своего приятеля и отказывался возвращаться в Лейк-Хаус. Грей полагал, что после отъезда виконта барон Хьюго узнал о его отвратительном поступке именно от Дика Оддли. Видимо, во избежание скандала, лорд Хейлсуэрт решил выплатить денежную компенсацию свидетелям тех трагических событий. Возможно, старый барон опасался, что Стиви был не единственной жертвой виконта, поэтому старался удержать мальчиков подле себя в поместье, чтобы помешать распространению каких-либо слухов и сплетен. Грей вздохнул и допил остатки бренди. Разобравшись с делами давно минувших дней, он почти не продвинулся в собственном расследовании. Хотя… А что, если убийство капитана всё же было связано со смертью малыша Стива Джонстона? Судя по всему, Дик Оддли был единственным, кто знал о неблаговидном поведении лорда Уорвика, позднее унаследовавшего титул графа Бэрдфорда. Он хранил эту тайну в течение двадцати с лишним лет, поскольку ему щедро заплатили за молчание. Но Майлз Холтон сказал, что Дик хотел перейти в гвардию, и нуждался в средствах. Предположим, он попытался одолжить денег у своего друга детства, графа Эдмунда Бэрдфорда, и тот ему отказал. Семьсот фунтов — немалая сумма даже для пэра Англии. Тем более, что шансов получить их обратно у графа практически не было. Даже если бы капитан стал отдавать лорду Бэрдфорду половину своего жалованья, ему понадобилось бы лет десять, чтобы полностью погасить долг. «Возможно, он и не собирался этого делать, — цинично подумал Грей. — Какой смысл переходить в гвардию, если и там придется во всем себя ограничивать?» А если Ричард Оддли сообщил молодому графу о неблаговидном поступке его многоуважаемого и горячо любимого отца? Неужели его светлость Эдмунд Бэрдфорд, не желая поддаваться на шантаж, который мог продолжаться бесконечно, убил друга своего детства? Возможно, он испугался, что эта давняя история выплывет наружу, и решил раз и навсегда избавится от неудобного свидетеля? Грей отставил пустой бокал, откинулся на спинку кресла и закрыл глаза, прислушиваясь к треску поленьев в камине. Нет, такое предположение показалось ему бессмысленным и нелогичным. Все жертвы были убиты одним человеком: сумасшедшим, который явно ненавидел «молли» — и, тем не менее, приходил вместе с ними в Лавендэр-Хаус. Если допустить, что пэр Англии убил капитана Королевской артиллерии, чтобы не платить ему несколько сотен фунтов, или помешать опорочить доброе имя своего покойного отца, следовательно, он же убил ювелира, который изготовил для него серебряные пуговицы с гербом его покойного деда. Но зачем графу понадобилось уродовать тела убитых, и откуда он узнал о необычных пристрастиях Дика Оддли? И почему он убил третьего человека — юного щёголя мистера Эллиота, который явно не имел никакого отношения к событиям двадцатилетней давности? Эдмунд Бэрдфорд не походил ни на душевнобольного, ни на гомосексуала. Грей готов был поклясться, что граф искренне любит свою юную жену, — и леди Элизабет, судя по всему, тоже обожала своего супруга. И мог ли он организовать покушение на подполковника армии Его Величества лорда Джона Грея? Лорд Джон невольно потер свой левый бок: рана не болела, а скорее зудела — это означало, что она успешно заживает. Он почувствовал, как у него потеплело на душе. Мистер Сноу был очень неординарной личностью: отлично разбирался в медицине, прекрасно фехтовал и рисовал. Завтра он собирался прийти сюда, чтобы начать работу над портретом Грея. Подумав, лорд Джон решил, что его казарменная квартира не слишком для этого подходит. В любой момент сюда мог заявиться кто-нибудь из его однополчан, например, тот же Гарри Кворри. А кроме того, присутствие Тома Бёрда могло невольно стеснить юношу — вернее, самого Грея. Он никогда не пытался выяснить, знал ли Том о его пристрастиях, ибо «in multa sapientia multa sit indignatio et qui addit scientiam addat et dolorem[2]». В данном случае неведение в значительной степени упрощало их взаимоотношения. [2] Во многой мудрости много печали; и кто умножает познания, умножает скорбь. Лат. (Книга Екклесиаста, Глава 1 стих 18) Грей решил не напрашиваться домой к Николасу: по-видимому, у него не было специального помещения, где художники рисовали свои картины — кажется, это называлось «студией». Поэтому он решил совместить приятное с очень приятным и пригласить мистера Сноу в Аргус-Хаус. В большой гостиной или библиотеке их фамильного особняка было достаточно света и места не то что для одного, — для десятерых художников. Минни будет рада его визитам и обязательно сообщит об этом Хэлу. Конечно, племянники могут им помешать, но Грей надеялся, что невестка сможет их отвлечь, пока Николас будет его рисовать. А ещё он рассчитывал, что для создания портрета юному художнику потребуется несколько сеансов, и, если работа окажется удачной, то он закажет Николасу портрет своей крестницы, малышки Доротеи, или портреты племянников, чтобы иметь повод для дальнейших встреч. В предвкушении столь приятной перспективы Грей вылез из уютного кресла и отправился в спальню. Он решил написать Минни, чтобы его появление в Аргус-Хаусе вместе с мистером Сноу не стало для неё полной неожиданностью. Закончив письмо, Грей попросил Тома завтра рано утром отослать его в Аргус-Хаус. Минни прочтёт письмо за завтраком, и у неё будет достаточно времени подготовиться к их визиту.

***