All Those Birds Of A Feather

Хантер не знал, когда это произошло, но мешки под его глазами начали исчезать.   Они были частью его внешности так долго, что он уже почти не замечал их, поэтому ему потребовалось некоторое время, чтобы понять, что синяки не совсем темного оттенка, что обычно. Они, конечно, не исчезли совсем, но он воспринял эту перемену как знак того, что дела у него действительно идут лучше – что дела идут хорошо.   Как жаль, что все хорошее в жизни Хантера никогда не длилось долго.   Как жаль, что весь Ковен Императора и, по крайней мере, одна Глава Ковена искали его.   И как особенно жаль, что Луз пострадала из-за него. Может быть, не напрямую, но если бы он не жил с ней, она бы не попала в беду и, таким образом, осталась бы невредимой. Терра Спэндрагон, вероятно, поняла, что человек каким-то образом была причастна к исчезновению Хантера, а это означало, что обитатели Совиного Дома и все, кто с ними связан, могут быть в опасности. И это была его вина.    Возможно, хуже всего было то, что он знал, что что-то подобное может произойти. Возможно, он даже ожидал этого, но все же осмелился цепляться за мысль, что действительно навсегда избежал Ковена и гнева Белоса. Это было наивно и глупо с его стороны, и он должен был знать, что будут последствия, последствия, которые не должны затронуть таких людей, как Луз. Пока он оставался в Совином Доме, он рисковал безопасностью всех остальных, а это означало, что ему оставалось делать только одно. Хантер понял это с того момента, как увидел повязки на ногах Луз, хотя от этого он не почувствовал себя менее несчастным, когда вечером сел за письменный стол с тяжелым сердцем и решил написать последнее письмо.   Последнее прощание.   Было ужасно думать об этом.   Хантер медленно достал лист бумаги из блокнота, в котором он рисовал глифы, взял ручку из маленького стаканчика с письменными принадлежностями на своем столе. Он сидел, готовый писать, целую минуту, прежде чем понял, что ручка, которую он выбрал, оказалась одной из тех дурацких блестящих, принадлежащих Луз ручек и отбросил ее, будто обжегся. Он оцепенело смотрел на нее, лежащую на полу на полуночно-синем ковре, который купила ему Ида.   – Я должен это сделать, – настаивал он, не обращаясь ни к кому конкретно. Флэпджек был единственным, кто мог бы его услышать, но палисман дремал на тумбочке, не обращая ни на что внимания. – Я должен. Я… я не могу просто позволить всем пострадать из-за меня.   Я причинил им уже достаточно боли.   Хантер поднял ручку, поднес к бумаге и начал прощаться, почти не обращая внимания на движение своей руки, когда строчил слово за словом. Он не знал, что пишет, его мысли, казалось, блуждали где-то в безопасности успокаивающего смеха и знакомых голосов, говорящих ему, что все будет хорошо, и Хантер старался не думать о том, как он оставит этот смех и эти голоса позади.   Когда он посмотрел вниз на свою страницу, то увидел, что просто писал одно и то же снова и снова.   «Простите»   Он писал это Иде, Кингу, Луз, Флэпджеку и своим друзьям, а также, может быть, и себе, потому что принимать выбор, который он уже сделал, оказалось больнее, чем вывихнутая нога или кровоточащая рана. Это была боль, которую невозможно было описать, но от нее ему хотелось свернуться калачиком на кровати и плакать, пока он не погрузится в мягкие складки своих простыней и не сможет полностью забыть об Императоре и Ковене.    – Это несправедливо, – прошептал Хантер. – Я просто… я просто хотел, чтобы все было хорошо.   И это было так, будто он вернулся на диван Совиного Дома всего через несколько дней после его неудачной посадки, угрюмо шипящий на Иду, что не имеет значения, чего он хочет. На какое-то время он перестал чувствовать себя таким беспомощным, но теперь это ощущение беспомощности вернулось к нему в полную силу. Хантер уставился на длинную череду «простите», сжимая ручку в дрожащей руке. Он так много отчаянно хотел сказать, так много хотел, чтобы они узнали. Он хотел рассказать им, как они заставили его почувствовать себя частью чего-то и как он ощущал себя в Совином Доме – в такой безопасности, какой никогда раньше не чувствовал. Он хотел поблагодарить их за то, что они дали ему шанс просто быть Хантером, когда он был так уверен, что все в его жизни сводилось к тому, чтобы быть Золотым Стражем.    О, как же он ошибался.   Хантер еще немного посмотрел на бумагу и, в конце концов, скомкал ее и выбросил в мусорное ведро. Не было ничего, что он мог бы сказать, чтобы хоть для кого-то улучшить ситуацию, и меньше всего для себя.    Не было таких слов, чтобы выразить скопившуюся в его груди тоску.    Флэпджек слегка пошевелился, и Хантер замер, нервно глядя на палисман. Убедившись, что птица еще спит, он встал из-за стола и прошел через комнату к окну. Очень медленно открыл его и выглянул наружу, в темноту. Хантер никогда не боялся темноты, но кромешная пустота ночи пугала его. Каждый дюйм его тела кричал, чтобы он закрыл окно, лег спать и притворялся, что никогда не думал о том, чтобы уйти. Он мог бы проснуться завтра и насладиться завтраком, полным бесцельного подшучивания и странной человеческой еды, которую Луз пыталась воспроизвести с помощью ингредиентов Кипящих Островов. Они все поговорили бы и во всем бы разобрались. И, может быть, он даже рассказал бы им, что собирался сделать – что сейчас собирается делать – и они скажут ему, что были рады, что он не ушел. С ними было так легко, так легко напортачить, но получить прощение и все уладить. В глубине души он уже знал, что никто из них не винил его в травмах Луз и потенциальной опасности, которая их ожидала, потому что он жил под их крышей. Но он также знал, что не сможет смириться со своей виной, если они продолжат страдать из-за него.    – Сейчас или никогда, – тихо сказал себе Хантер, тяжело сглотнув.   Пора.   Оглядев комнату, он погладил Флэпджека, сжал Клода и в последний раз полил растение, прежде чем выскользнуть в окно и молча подняться на крышу, откуда доносилось слабое похрапывание Хути. Было далеко не так ветрено, как в ту ночь, когда он впервые попытался сбежать из Совиного Дома, и на этот раз он убедился, что все остальные спят, но, тем не менее, он вспомнил ту ночь. Тогда он не был уверен в том, что делает, но не теперь.    Или, по крайней мере, он так думал.   Серебряный свисток, который дала ему Ида, все еще висит у него на шее на цепочке из бисера, последнее напоминание о жизни, которая могла бы быть, если бы все хоть раз сложилось. Он схватил и крепко сжал его в руке.   – Итак, – прошептал он, – я думаю, это прощание.   Ответа не последовало, и поэтому Хантер опустился на землю и поспешил прочь в ночную тишину, а ветер эхом отдавался позади него.  

***

Боунсборо был не лучшим местом для подростка, чтобы бродить в одиночестве по ночам, но после того, как он плутания по лесу в течение нескольких часов, он чуть не всхлипнул от облегчения, когда добрался до города. В темноте леса каждый хруст ветки или шорох листьев заставляли его напрягаться, а в голове проносились образы рук в перчатках, тянущихся, чтобы схватить его. Это также вызвало смутные воспоминания о том, как он врезался в деревья на вершине Флэпджека, ударился о землю и задумался, не будет ли лес местом, где он умрет.   Излишне говорить, что это было не особенно приятное путешествие.   Хантер натянул капюшон на голову и крался по улицам, стараясь не встречаться глазами с прохожими, которые выходили из баров или бесцельно бродили по мостовой. Несколько фигур были одеты в плащи с капюшонами – они, как и Хантер, скрывали свои лица. Подросток подозревал, что неизвестные личности отправились на Ночной рынок, чтобы вести какие-то нелегальные дела, но это больше не было его проблемой. Кроме того, он прекрасно осознавал тот факт, что выглядел, вероятно, так же подозрительно, как и любой из них.   «Не то чтобы это имело значение», – мрачно подумал Хантер. Подозрительность – это последняя вещь, о которой он сейчас думал.   Первые разведчики, которых он увидел после нескольких минут блуждания, оказались странной парой из двух здоровенных демонов, которые выглядели явно уставшими от скучного патрулирования улиц. Хантер не узнал ни одного из них, что означало, что они, вероятно, были новобранцами. Но с другой стороны самое большое самомнение всегда было у новобранцев, поэтому он не удивился, когда та, что покрупнее, решила съязвить, когда он подошел к ним и опустил капюшон.   –Э-э, разве тебе не пора спать, малыш? – грубо произнесла демоница. Хантер проглотил саркастический ответ, который был готов сорваться с языка, и остановился, глядя на нее и ожидая, пока до кого-нибудь, наконец, дойдет.   – Подожди, идиотка! – рявкнул второй разведчик (явно поумнее), пихая свою напарницу локтем в бок. – Это парень с плакатов о розыске!   – О, точно, он! Первая разведчица подошла ближе и приблизила лицо в маске к Хантеру, задумчиво потирая подбородок. – Странно. Я думала, он будет выше.   Если Хантер уже был раздражен, удар по его росту, конечно, не помог, но он подавил свой гнев. Но он не мог позволить своему гневу помешать тому, что он собирался делать.   – Не так общаются с Золотым Стражем, – сухо отрезал он, выпрямляя спину и вставая во весь рост. Было странно снова называть себя Стражем, и уж точно не так правильно, как раньше. Теперь это был просто титул, а не то, кем он был на самом деле. В этом вся разница.   Какое-то время разведчики просто молча смотрели на него, но потом оба недоверчиво фыркнули.   – Ты Золотой Страж? Ты сейчас серьезно? – мужчина-стражник покачал головой с явным сомнением. Возможно, он был не так умен, как думал Хантер, но это не имело значения.    – Я – Золотой Страж, – непоколебимо повторил он, все еще сверкая взглядом, когда закатал рукав и обнажил метку своего ковена. Даже если бы он добровольно позволил своим худшим опасениям сбыться, он не доставил бы им удовольствия видеть, как он трясется и дрожит. По крайней мере, не сейчас.    Надеюсь, никогда.   – Я Золотой Страж, и я здесь, чтобы сдаться.