Голгофа

Я сижу в темноте. И она не хуже
 в комнате, чем темнота снаружи.

И. Бродский. Я всегда твердил, что судьба — игра

— Силуэт. Там кто-то стоял, я подошла посмотреть. И мне не показалось. Последнее вырвалось раньше, прежде чем она смогла сообразить. Андреас хмыкнул, и Рене прикусила язык, опустив глаза вниз — что-то в этом звуке обнажило издёвку (что-то в нём всегда было синонимично с издёвкой), и острой иглой впилось под кожу напоминанием о том, что вывод «показалось или нет» определять не ей. Вывод — ответственность директора, преподавателей, его. Тревога сдавила горло — они впервые разговаривали так открыто, и новая волна тошнотворного страха обдала холодным дыханием внутренности: вдруг это повлияет на её место среди специалистов. Если сегодняшний спарринг не был настолько очевидным. Медленный взгляд побежал по лицу напротив, но обнаружил лишь сосредоточенный поворот головы за ворота, в направлении её слов. Андреас опустил глаза вниз, лунный свет, слившийся с лучами прожекторов, светил ему в спину, удваивая тень, набрасывая вуаль на лицо. Бледное подобие нечеловеческой маски. — Иди. Полупрозрачное отражение смотрело на Рене в глазах другого человека. Протяжному звону будильника, сообщавшему о начале нового дня, не удалось стереть «вчера», и слабую головную боль удвоило напряжение, не ушедшее из тела, как бы Рене не старалась целое утро: контрастный душ, пара выкуренных сигарет, несколько чашек пресного кофе — количество сокращалось с чудовищной скоростью (с её-то пристрастием), приходилось разбавлять. Меньше кофе, больше кипятка. Меньше тревоги, больше сосредоточенности — грани крутились в голове, как монета между пальцами или клинок; похожие друг на друга лишь тем, что чего-то становилось меньше, а чего-то — больше. — Вы же разберётесь с этим? Галька шумно скрипела под ногами, визгливый звук начинал раздражать; широкий разворот плеч, обтянутых чёрным, на мгновение дёрнулся, словно какая-то судорога, пробежавшаяся по горизонту спины упрашивала его на ответ. Не прерывая шагов, Андреас произнёс, почти цедя: — Займись подготовкой и не придумывай небылиц. Это давалось ему необычайно легко — утопить оппонента в колючей проволоке своего ответа. Рене шумно выдохнула, словно произнесённые слова встали ей поперёк горла или ударили в солнечное сплетение. Она почувствовала этот ледяной яд на себе, и в голове судорожно щёлкнуло — надо что-то ответить, возразить, прекратить это, пока он не осознал, что её вот так легко можно задушить словами, но время шло, двадцать секунд, сорок, минута, две минуты, а она продолжала стоять, и только почувствовала, как желчь невысказанного ответа комком скатилась по горлу вниз. — Ну ты идёшь? — покосился на неё парень. Кажется, третьекурсник. Кажется, они даже были в команде на одной из вылазок Сильвы. Свет бил ему в спину почти так же, как Андреасу, но в силуэте не чувствовалась никакой угрозы. Рене это почему-то не успокоило — только разозлило. — Иду, — процедила она, пригвоздив растерянное лицо взглядом. Галька под ногами раздражала — в ней вязли ноги. Чёрный цвет униформы удушающе лип к телу — в нём вязла она сама. Тонкие окна в апартаментах выглядели как игрушечные, и Рене боялась, что они разлетятся на руках осколками, если сдавить сильнее. Она просунула голову, облокотившись на подоконник, а затем — руку, тщательно стряхивая следы налетевшего пепла. Франческа, вероятно, убьёт её раньше других девочек, если заметит. Ногой она болтала в воздухе, изредка задевая кресло рядом. Первая затяжка остудила голову, и Рене прикрыла глаза. Под закрытые веки пробивался ленивый солнечный свет. В дверь комнаты постучали, словно набегу, и Рене, едва успев погасить сигарету о железную раму снаружи, соскочила с подоконника, рассеивая витиеватые узоры дыма ладонью, словно это могло чему-то помочь — едкий налёт дыма успел расползтись по пространству. — Рене, опаздываем! Одетая в более легкий вариант формы, она выскользнула за дверь и столкнулась с Франческой. Та быстро оглядела её, словно сканируя. — Не забудь завязать волосы. — А ты зашнуруй ботинок. — Ты что, курила? — Убьёшь меня позже, давай, мы опаздываем. — Рене, ты… — Да-да, Дэйн поможет спрятать тебе тело. Последнее она произнесла, подталкивая Франческу к выходу и пряча улыбку. До тренировки они добрались почти бегом, Рене наспех соорудила что-то из волос, а Франческа вцепилась ей в руку, пытаясь заправить выбившийся шнурок в ботинок и прочесть лекцию о вреде никотина одновременно. Выглядели они со стороны забавно — обе взъерошенные, обменивающиеся саркастическими замечаниями в адрес друг друга. —…таким образом, курение вызывает множество болезней, — подытожила Франческа, снизив голос. Они поравнялись со всеми. — Впечатляет. Рене обернулась: Ривен стоял у них за спиной, и в его глазах, подсвеченных восходящим солнцем, гуляла игривая улыбка. Возникло ощущение, будто он действительно улыбался им. — Тебе повезло, что ты не с ней в одной комнате. — Да уж, — хмыкнул он, вставая рядом. — Никто ревновать не будет? — Если что, он сразу тебя вырубит. — Мудак. Ривен открыл рот, но на них шикнула Франческа: — Умолкните. Оба. — Высший балл по нравственности. — Прямо как у Ская. Они переглянулись, улыбаясь друг другу. — Итак, — произнёс низкий голос. — Напомню сегодняшний план. Два часа самостоятельно, занимаете любую секцию, затем спарринги. После перерыва — навыки ближнего боя. Если увижу, что кто-то из вас отдыхает раньше положенного времени — вылетите из группы. Андреас хлопнул в ладони, и все словно очнулись. Одиночно или по парам они направились в сторону секций, инвентаря, дорожек для бега. Рене махнула ладонью друзьям и смешалась в толпе. «Йога», вспомнила она по пути к инвентарю. Мама всегда её любила, несколько дней в неделю посреди огромной гостиной их парижской квартиры она расстилала узкую полоску коврика и занималась. Грациозная и плавная, она, казалось, светилась от умиротворения. Иногда — что-то пела, покачивая плечами и прикрыв глаза. Язык, слетающий с её губ, был очень длинным и древним, и Рене никогда не могла понять, как на нём она могла петь. Но эта была мама — ей подвластно всё. «Это очень помогает успокоить магию», вспоминала Рене, когда они сидели друг напротив друга. Ей было двенадцать, узких полосок-ковриков стало две. Мама пела что-то длинное и расслабляющее, показывала упражнения, хвалила и успокаивающе гладила по голове, когда у Рене не получалось удержаться в той или иной позе. Зажигала ароматические благовония. «У каждой асаны есть своё название», говорила она, и от спокойного голоса, сплетающегося с музыкой, ударами гонга и сладко-резким запахом клонило в сон. Мама перечисляла названия, длинные, произнесённые на том же языке, на котором она пела. После занятий Рене могла физически ощутить чужие способности, казалось, йога действительно помогала потокам магии стать спокойнее. У Рене были только вспотевшие волосы и дрожащие мышцы, и в пятнадцать лет, когда магические способности так и не проявились в ней, разозлившись, она выкинула полоску-коврик. С мамой они рассорились — так сильно, что на мгновение у неё изменился цвет глаз, и Рене после этого стало ещё обиднее: её глаза никогда не изменятся. Влажная трава приятно колола ладони. Она сидела на коврике и расшнуровывала ботинки. Выполненная разминка согрела тело, кровь приливала к щекам, и Рене, аккуратно поставив ботинки, приняла «падмасану» — они всегда начинали занятия с неё. Самое сложное — прекратить думать, очистить собственный разум от тревоги, негативных эмоций, прожитых дней. У Рене получалось это через раз. Дыхание было свободным, глаза не кололо желание открыть их, но разум слабо гудел от потока мыслей. Рене нахмурилась, у сдвига бровей — напряженная складка. «Счёт», вспомнила она. Иногда это помогало, как помогало заснуть — разум отключался, и единственное, что она могла слышать и чувствовать: окружающие звуки и стук собственного сердца. Один, пальцы почему-то неприятно кололо, пять, выбившаяся прядь щекотала ухо, будто специально, двадцать, двадцать пять, тридцать, гул в голове усиливался, сосредоточиться не получалось. Пятьдесят, она открыла глаза, картинка вокруг наливалась цветами, шестьдесят, она закрыла глаза вновь и вслепую вытянула ноги вперёд. Шестьдесят пять, медленно наклонилась вперёд, дыхание оставалось ровным, руки скользнули вдоль ног, поясницу приятно потянуло, согретые мышцы плавно отозвались под кожей, восемьдесят восемь, она уткнулась лбом в собственные колени, задержала в ладонях ступни, скользнула по лодыжкам, спортивная экипировка без защиты повторяла контур тела и не стесняла движений, девяносто пять, зафиксировала точку — «пашимоттанасана». В голове пусто, Рене почувствовала, как расслабление согрело её, и улыбнулась в колени. Счёт превышал две сотни — она стояла в позе «адхо мукха шванасана» и чувствовала, как кровь сильнее приливала к голове. Пожалуй, это было самое сложное — найти комфорт при таких ощущениях. Упрямясь, она простояла в ней около двух минут, а затем плавно опустилась, подтянув согнутую в колене правую ногу вперёд между руками. Двести пятнадцать, таз опустился сильнее, она выпрямила спину, не забывая о дыхании, двести двадцать два, согнула левую ногу, сложила за спиной. Тренировочная форма скользила по поверхности коврика, носок щекотала трава, но она оттолкнула в голове это ощущение, двести тридцать, Рене расположила правую руку на правом колене, левую — на левом. Двести тридцать пять, отталкиваясь от колен, она прокрутила прямой позвоночник, двести сорок… — Мригасана? Неплохо. Умиротворение разбилось вдребезги — она услышала этот отчетливый звук в своей голове. Рене приоткрыла глаза, поднимая их вверх — Андреас пристально смотрел на неё, и от этого взгляда, чересчур изучающего и откровенного, поползли мурашки. Она улыбнулась, губы плохо слушались, и ей отчаянно захотелось поверить в то, что со стороны лицо не похоже на гримасу. — Благодарю. Голос получился сиплым, почти сбившимся к концу, Рене сглотнула — гортань дернулась, лаконичное вверх-вниз под натянутой кожей. Андреас смотрел ей в глаза. Это продлилось мгновение, совсем короткое, но если бы он задержал свой взгляд чуть дольше, она бы точно сгорела в собственной тревоге. — Мы ничего не нашли вчера. Теперь он наблюдал за тренирующимися силуэтами. Рене очнулась. — Я правда видела. — Я верю. — Спасибо, — облегченно выдохнула она. Они пересеклись взглядами, и в чужой зелени глаз ей почудился неозвученный вопрос. Она улыбнулась. — Это приятно, когда тебя считают не несущей бред. Поэтому… спасибо? Андреас кивнул, а затем ушёл так же тихо, как и пришёл. Рене проморгалась — нет, ей точно не показалось, вмятины от подошв ботинок на траве у коврика доказывали очевидное. Он пришёл, чтобы сообщить ей, что они ничего не нашли. Получается, они искали, он воспринял её слова всерьёз. Она выдохнула, выпрямив ноги и падая на спину — соприкосновение получилось твёрдым, едва смягчённым тонким ковриком, и очертание неба перед глазами на мгновение расплылось. Второй диалог между ними получился удачным. Она что, считала? Рене отбросила эти мысли. Разумеется, они знакомы — Андреас был представлен всем на следующий день после заключения Сола под стражу. Новый директор специалистов, преподаватель, глава охраны — отец Ская носил множество должностей с приходом в школу. Вероятно, Розалинде было спокойнее, когда её правая рука отвечал за контроль над всем и всеми. Разумеется, они общались и раньше, но никогда — один на один. Рене поднялась, залезая в ботинки. Завёрнутый коврик она прижимала локтем. С йогой на сегодняшний день было покончено. У Рене полтора часа и несколько минут, чтобы решить, в какую секцию ей отправиться, пока её безделье никто не заметил. Устраивая коврик к инвентарю, она посмотрела в сторону, где были расставлены мишени. «Секция холодного оружия», мелькнуло у неё в голове, и в вены словно впрыснули адреналин. На серой бархатной ткани рядом — ножи. Разной длины и веса, выполненные из разных сплавов. Какое-то время она взвешивала в руке одну, другую, третью модель. «В запястье не должно быть напряжения, клинок — продолжение вашей руки», вспомнила она. Сильва и его «час теории-час практики». Серая сталь отразила цвет глаз, клинок холодно улыбался, но идеально лежал в руке. Рене сгребла три, надевая их на пальцы подобно кольцам. Метание получалось у неё лучше, чем стрельба из лука: клинок, рассекая воздух, пролетал по ровной траектории и попадал прямо в цель. С луком получалось больше возни, преподаватели каждый раз ругали её то за неправильную стойку, то за опущенный локоть, и Рене, устав огрызаться всем подряд из-за злости на саму себя, прекратила брать его в руки. «Клинок — продолжение вашей руки, расслабленное запястье, мягкие движения», ссыпались отголоски чужих слов. Рене отвела руку назад, глубокий вздох, бросок, выдох. Три клинка — три попадания. За спиной свистнули, она собрала оружие. Две пары ног — Рене закатила глаза, оборачиваясь. — Вот где мне тебя избегать. У Дэйна в глазах что-то бесовское, не иначе. Она криво улыбнулась ему, оттесняя плечом, и бросила злой взгляд на Ривена. — Зачем ты его привёл? Тупое лезвие ножа скользнуло по подбородку Ривена, щекоча очертила контур обтянутого спортивной водолазкой горла. В отличие от Дэйна, в его глазах — целое пламя, притаившийся дьявол. Он закрыл глаза, открыл — и все исчезло. — Мы занимаемся, — беззлобно ответил он, пожимая плечами. — Скажи ему, чтобы не трогал меня. — А если?… Голос за спиной заставил Рене вздрогнуть — это было неожиданно, она не любила, когда к ней подходили из-за спины. В следующую минуту Дэйн оказался на траве, коленом она коснулась вздымающейся грудной клетки — ни давления, ничего, фиксация точки, предупреждение. — Мишенью станешь ты, — не своим голосом прошипела Рене, поднимаясь. Дэйн посмотрел на неё так, словно ей необходимо пролежать целую неделю в изоляции, а затем — пройти тест на разрешение коммуникации с людьми. Рене не почувствовала ничего, кроме иступленной злости. Ривен встал между ними, помог одному подняться, другую — оттеснил рукой. Быстрый шаг привёл её в чувства — уходя (вернее, позорно сбегая), она почувствовала, как несколько пар глаз впились ей в спину. Воды, ей срочно необходим хотя бы глоток. — Ты в порядке? Стог сена на голове, пронзительные голубые глаза, изучающий, пристальный взгляд. Скай. — Да. Этот дурак подошёл со спины. Ненавижу, когда так делают. Притянув его запястье, Рене вложила клинки, всего два. Она поймала удивлённый взгляд, неозвученный вопрос, и от иронии вылезла улыбка. Наверное, со стороны она выглядела полубезумной — удивление в глазах напротив сменилось на беспокойство. — Третий у Ривена. Или около них. Дэйна я ничем не колола, — выплюнула Рене, выделяя последние слова интонацией. — Хорошо. Отдыхай. Скай всё ещё озадаченный — видно и по растерянным глазам, и по складке между бровей. Уходя, она почувствовала его взгляд на себе и ускорила шаг. С тренировкой тоже на сегодня покончено. До комнаты Рене добралась растерянной и абсолютно вымотанной. Для напряжённого дня заготовленный алгоритм: распахнутое настежь окно, стремительно пустеющая пачка сигарет (с её-то пристрастием), щелчок зажигалки — и пламя облизало бумагу. Рене сделала затяжку, вторую, третью, руки слабо подрагивали, пепел обжигающе щипал пальцы, сыпался на одежду, подоконник — поднявшийся ветер дул в её сторону, ногой она отстукивала неизвестный мотив. Разум заплыл белёсым туманом, и она спрятала лицо в сгибе локтя. Никотин ударил в голову, мысли смыло туманной волной, но перед глазами всё ещё стояло лицо Дэйна. Искажённое странной эмоцией, словно она накинулась на него с ножом. Она подняла голову — из окна на неё смотрел растерянный призрак. — Ты как? Включённый свет ослепил глаза. В дверях стояла Франческа, почему-то вымазанная в грязи и траве. Рене вопросительно выгнула бровь, и она, усмехнувшись, отмахнулась. — Андреас устроил полосу препятствий. Рене кивнула, перетекая в кресло, игнорируя бардак на вымазанном пеплом подоконнике. У Франчески грустные глаза, как и у неё, наверное, а ещё мягкие кошачьи шаги. Она осторожно присела на подлокотник и потянулась к её голове, молча спрашивая разрешения. Рене положила голову ей на ноги и почувствовала прикосновение к волосам. — Сколько времени прошло? — Несколько часов. Ты всё это время сидела здесь? От мягких массирующих движений клонило в сон, Рене прикрыла глаза, кивая. — Что произошло? — Дэйн. — Опять? Она вновь кивнула. В следующую минуту, когда она услышала свой голос, он показался ей невероятно чужим, сдавленным. — Я не поняла, почему я так отреагировала. Это же Дэйн… то есть, он всегда дразнит. Возможно, мне всё ещё обидно из-за вчерашнего. Он первокурсник и смог меня вырубить. Смешно, да? Франческа промолчала, продолжая гладить волосы. — И сегодня я так разозлилась, когда увидела их. Он был с Ривеном, — быстро пояснила Рене. — Подошёл со спины, я не заметила, как толкнула его на землю. Не поняла, почему это сделала. Он выглядел… испуганным? Смотрел на меня, как на сумасшедшую. Все смотрели, в общем-то, и я рассердилась ещё больше. И ушла. — И вымазала нам подоконник. Франческа улыбнулась, и Рене улыбнулась тоже, довольно кивая. — Тебе надо отдохнуть. И не принимай близко к сердцу, что он тебя выключил. Прими это как урок. Со всеми бывает, мы только учимся. — Он первокурсник… — Скажи, что для тебя важно: что он первокурсник или тот факт, что тебя вырубил первокурсник? Рене закусила губу, обдумывая слова. — Это не одно и то же? — Это разные вещи! — Франческа дёрнула светлую прядь волос, смеясь. — Что меня вырубил первокурсник, — неуверенно произнесла она. Франческа легко встряхнула её за плечи. — Пойми, это не делает тебя плохой. Ты не стала разочарованием года всей Алфеи из-за этого. Ты не обречена, как специалист. Плохо, если ты не отыщешь причину, по которой он смог тебя вырубить. И не сможешь её исправить. Повтор одной и той же ошибки — вот что сделает тебя некомпетентной. Но, — указательный палец поучающе взмыл в воздух, — не плохой. — А что сделает меня плохой? — Если не уберёшь подоконник к тому времени, как я выйду из душа, я повешу на тебя это клеймо, клянусь. Франческа поднялась, аккуратно переложив её голову. И Рене, мягко остановив её за запястье, широко улыбнулась. — Спасибо. Этой ночью Рене снился дом, мелодичный и светлый, успокаивающий. Но, выйдя из него, она оказалась у ворот, расположенных рядом с корпусом. Темнота смотрела на неё изучающе. Невидимые глаза, чёрные, как обсидиан. «Мы ничего не нашли вчера», слышно в шелесте деревьев. Но что-то было.