Голгофа

Ты, конечно, и не слышал о внутренних дождях. Я насквозь промок…

К/ф «Сатанинское танго»

Слухи расползались по школе зыбкими тенями. Сбивчивый шёпот студентов, казалось, отражали даже стены, помрачневшие от приставленных к ним специалистов. Они обсуждали всё: прошедшую вечеринку в чаще леса, сбивчивый секс в чьих-то апартаментах, отвратительное похмелье после одной из безумных ночей, пропажу студентов: «да, я слышал, его вроде отправили домой», «жаль, если пропала, мне нравился её стиль». На последней теме цинизм лился рекой, и Рене, оглядываясь по сторонам, почти приказывала себе не вздрагивать: после услышанного ей казалось немыслимым, что у кого-то из них получится спасти чью-то жизнь. Рассматривая мимо проходящих студентов, она задумалась о Розалинде: какими, вероятно, потерянными они все ей казались. Разбитые недавними событиями подростки, пытающиеся жить нормальной жизнью. Ранним утром в столовую проникали лучи восходящего солнца, плавно стекали с широких окон и отражались в тарелках, как в лужах. Рене задумчиво играла зажигалкой — огонь исчезал и вновь появлялся подобно рыжей вспышке, сливался с оттенком лучей, падающих на занятый ею стол. Сэндвич, запертый в пластиковой упаковке, стоял рядом с кофе. Она поднялась, поправляя широкий капюшон толстовки, сверилась с временем на телефоне — до начала тренировки около двух часов. Достаточно для завтрака на улице. Недостаточно для всего остального, чем бы это «всё» ни было: лишним часом сна, затворством в комнате («я не хочу выходить», «мне страшно от перемен», «я боюсь неудачи», «что со мной будет» било набатом, пока пальцы комкали хрустящие простыни до ломоты), лишним часом за сигаретой (теперь она растягивала время — насколько жалко это выглядело). Ноги несли её в лес, подальше от ослепляющего солнца, гула людских голосов, вспышек магических способностей, меняющих цвет глаз, подальше от каждой детали, заставляющей чувствовать её неуютно. Поднявшийся ветер подгонял в спину, и кофе стыл в хлипком стакане вместе с обхватывающими его пальцами. Рене накинула капюшон — ветер забрался под ткань и теперь гладил по шее, сворачивался клубком на пояснице. Выгоревшее дерево служило чем-то вроде опоры. Сэндвич аппетитно подмигивал из приоткрытого пластика, она цедила кофе, перекатывая терпкий привкус на языке. Лес, переливающийся в солнечном свете, как в золоте, умиротворял спокойствием. Днём, находясь у всех перед глазами, он словно не мог испугать и принимал в свои густые объятия каждого, кто в него попадал. Рене прикрыла глаза, волосы задували лицо от лёгких порывов воздуха, но прикосновение это было больше щекотливым, нежели раздражающим. Она почувствовала, как веки отяжелели — клонило в сон, её постоянно клонило в сон, словно организм, борющийся с перманентной тревогой, прижимавшейся к нему, отключал разум на подсознательном уровне. Уводил из реальности. Надломленный щелчок привёл её в чувства. Рене распахнула глаза, и опустевшие, казалось, мысли наполнились сосредоточенностью. Как бы она не истязала себя постоянным самоанализом, она мгновенно включалась в работу, почувствовав вероятность опасности. «Хорошее качество для специалиста», говорил Сильва, и в улыбке его, мягкой вдали от арен тренировок, было что-то успокаивающее. Рене спряталась за деревом, поворачиваясь боком, шаги приближались, она насчитала несколько пар ног, двигались тихо — слышался только гул приглушённого обсуждения. Наверное, так развивалась паранойя — то оказались студенты. Отсутствие формы, свободная одежда, блеск украшений в солнечном свете — феи или специалисты в свободный день, отдыхающие от чернильной спортивной экипировки. — Ты уверен? Шаги послышались совсем близко, и Рене вжалась в дерево. Сырая кора, наверное, сыпалась на плечо, что-то кололо в шею, но она замерла, натянутая, как тетива. — Да, Андреас с утра отбирал людей. Они должны отъезжать ближе к полудню. Брови сдвинула складка. О ком шла речь? Может, слухи о пропавших студентах не слухи? Они кого-то нашли? — И что его ждёт? — Изгнание. Сердце пропустило удар, она почувствовала, как остекленели глаза, словно покрылись инеем изнутри, как вся она отмерла, и только в голове гонгом стучало: «изгнание». Задушенный глоток кислорода спрятался за сердечной мышцей, сердце слабо стучало в груди, притихшее вслед за разумом. Случайно задетый кофе разлился по траве холодным небрежным разводом, и темнота его горечи виднелась в отчаянном мареве кровью. Ветки ломались под ногами — Рене бежала так быстро, что ветер кричал ей в уши. Изгнание, изгнание, билось в голове, отражаясь о череп, изгнание, выл ветер и закладывал уши, словно играючи накрывал их ладонями. Мышцы сводило от быстрого бега, они горели огнём, горели огнём и лёгкие — Рене казалось, будто последний раз она свободно дышала до того, как услышала вынесенный приговор. Перед глазами всё слилось единым пятном, показались заполненные специалистами секции тренировок, гравий лип к обуви пылью, Рене бежала, словно от этого зависела чья-то жизнь, заранее зная, что она не сможет ни на что повлиять, сердце билось где-то в горле, пожалуйста, мне бы только увидеть, перед глазами простирался главный вход, она снизила скорость. Чёрные машины напоминали стаю гончих. Специалисты кружили вокруг них, неживые. Она пыталась разглядеть знакомые лица, кто-то шёл ей навстречу, интуитивно она двинулась в сторону силуэта. — Что ты здесь делаешь? В приглушенной вздыбленной интонации она узнала голос Ривена. Рене вцепилась в его предплечья. Слова давались тяжело, в горле першило. — Можно с вами? — Нет. Группа набрана. Уходи отсюда, пока он не заметил. — Пожалуйста, Ривен, он же наш преподаватель. Ривен встряхнул её, приводя в чувства. — Беги отсюда так же быстро, как прибежала. У тебя могут быть проблемы. Рябь пробежала по его лицу, он говорил с ней сквозь зубы, едва оставаясь спокойным. Коллективная мрачность отпечаталась и на нём. — Он не преступник. — Приговор вынесен. У тебя хватит ума перечить королеве? Они столкнулись глазами, и он отшатнулся, что-то в них разглядев. Ривен покачал головой. — Ты сейчас на эмоциях. — Я… — Ты что? Ривен молчал, она отчётливо видела: его губы не шевелились. За спиной послышались вкрадчивые шаги, не звенящие от рассыпанного гравия — тихие и мягкие, как у хищного зверя. Они обернулись, сжимая друг друга пальцами. Напуганные дети, замершие в ожидании бури. Андреас возвышался над ними, и образ его, безумный, как у взявшего бурый след хищного зверя, утопал в чёрном. Не сводя с неё глаз, он кивнул Ривену, на чьих руках, вероятно, проступили синяки — так отчаянно их сжимали её напряжённые пальцы. Он отошёл от Рене, ссутуленный, тщательно скрывающий страх под непроницаемым побелевшим лицом. Пальцами она слышала его гулкий, участившийся пульс, и даже после того, как разжала ладони, она всё ещё ощущала чужую пульсацию. Что для Ривена означало несколько шагов назад, для Андреаса — два шага вперёд. Его тень закрыла её силуэт, и от испуга она хотела отступить, но он удержал её за руку. Чуть повыше локтя, как тогда у ворот. Хватка ощущалась настолько сильной, что, казалось, ещё чуть-чуть — и он вспорол бы ей руку пальцами. — Кажется, я задал вопрос, — напомнил он почти вежливо сниженным голосом. Рене молчала — страх стоял за спиной и закрывал рот, от охватившего тела ужаса она не могла даже вздохнуть и только чувствовала, как тело била нервная дрожь. Уголки рта напротив поползли вверх — очевидно, из-за хорошей реакции, как у выдрессированной собаки. Она хотела открыть рот, надо что-то сказать, надо ответить, но тело её не слушалось, и только ледяной жар поистине охватившего ужаса вился вокруг её тела, внутри костей, выжигал опустевший рассудок. — Я так и думал. — Вы можете отправить его в изгнание, но в глазах многих студентов он не растеряет уважения. — О каких студентах ты говоришь? Ты одна. — Он не предавал друзей, — вновь попыталась Рене. Оброненные слова прозвучали пощёчиной, и ею же были — в лице, склонённом к её собственному, не осталось ничего человеческого. Только угли оголённой ярости вместо глаз. Как же она его боялась. И какой жалкой выглядела её попытка быть храброй. Андреас сильнее сжал руку — от нахлынувшей боли побелело перед глазами. Лицо напротив поплыло рябью, её затрясло сильнее. — Смотри, как его отправляют в тюрьму. И думай о том, что ждёт тебя. Андреас отдёрнул руку, словно прикосновение к ней вызывало у него отвращение. Его шаги доносились до неё из-под толщи воды, и Рене покачнулась, неловко отступив назад. Ширина его плеч закрывала, казалось, солнце — небо вмиг потемнело, взбивая тучи. Она шумно выдохнула сквозь зубы, восстанавливая сбитое дыхание, обхватила дрожащие плечи, и слабая судорога пробежала по её лицу — отпечаток чужой ладони горел, словно вместо прикосновения Андреас приложил к ней раскалённое железо. Ветер надрывно выл. Широко распахнутыми глазами она видела, как отстраивалась картина какого-то сюрреалистического кошмара, от которого просыпаешься ночью в холодном поту и долго не можешь уснуть. Художественные мазки ужаса сыпались перед ней, как на холсте: посеревшее лицо, переливающееся на свете бордовыми кровоподтёками, всклокоченные отросшие волосы, раньше Сол носил лёгкую щетину — теперь его острое лицо удлиняла борода. Наручники, слабая поступь шагов. Они пересеклись взглядами — бледные отголоски бывших себя. «Смотри, как его отправляют в тюрьму», чужой голос зловеще гулял внутри головы. Какими сломленными они были. Ладонью она стёрла выступившую испарину. Последние два дня её истощала бессонница: Рене впадала в короткую дремоту, длящуюся обычно не более трёх часов, а затем просыпалась, и день-ночь сливались в единый временной отрезок. Она поднималась посреди темноты и бодрствовала до тех пор, пока уставшее тело не замирало в бессознательном состоянии до следующего пробуждения. Экран телефона показал десять часов утра, Рене вылезла из-под одеяла, завернувшись в тёмный халат. Кажется, он принадлежал её брату — с возрастом он стал узок ему в плечах, а Рене продолжал быть на несколько размеров больше. Кровать Франчески, идеально застеленная, молчаливо её поприветствовала и мгновенно остыла от холодного воздуха, заполнившего комнату. Рене устало облокотилась о спинку кресла, которое они утащили к себе из гостиной, и задумчиво посмотрела на простирающийся горизонт, оттянув руками карманы. Под ладонью ластилась смятая пачка сигарет, но курить не хотелось. Десять часов утра. Надо залезть под душ, отрезвить тело холодной водой, перехватить что-то из еды по дороге на тренировку и прекратить видеть перед глазами одну и ту же картинку, будто специально поставленную на повтор. Будто недостаточно, что она и без того была выжжена у неё на изнанке век. Влажные пряди волос искололи ладони — Рене заправила их в хвост, попутно кружась у зеркала с зажатой в зубах резинкой. Закончив, она оглядела своё отражение: серый тон лица, залёгшие тени, свободно сидящая на теле форма, тяжёлые дни. Теперь, наверное, её мог отправить в нокаут кто угодно, и она слабо улыбнулась собственным мыслям. Гул специалистов на улице привёл её в чувства, разогнал остатки сонливости. «Думай о том, что ждёт тебя», вспоминала Рене два дня в перерывах между коротким сном и долгими, сытыми затяжками. Она бессовестно пропускала занятия, что, скорее всего, было непозволительно в глазах Розалинды и всех остальных, напоминающих им о бесполезности день через день. Идя вдоль беговых дорожек, она наклонилась, сделав вид, что шнуровала ботинки. Её группа бежала навстречу, знакомые лица приближались, сокращая расстояние. Рене поднялась, заметив в толпе чужой силуэт (локоть и плечо прошило болью), повернутый к ним спиной. Она плавно вклинилась среди своего курса и побежала, подстраиваясь под общий ритм. — Рене! — раздался за спиной тихий голос. Она повернулась на звук — лавируя между ребят, к ней подбежала Франческа. Они приветливо улыбнулись друг другу, но в чужой искре глаз ей показалось беспокойство. — Как ты себя чувствуешь? — Я в порядке. Тренировка сливалась вместе с другими, и Рене показалось, что этих двух дней не существовало, всё было похоже друг на друга, доведённое до автоматизма: бег, силовые упражнения, теория, боевые секции, отдых, затем цикл возобновлялся, и к концу дня они все валились с ног от усталости. Сидя на влажной траве, она переводила дыхание, наблюдая, как они заканчивали отрабатывать близкий бой. Франческа опустилась рядом, вытягивая ноги вперёд. Рене щекотала травинкой ладони, но, посмотрев на неё, придвинулась ближе. Их колени соприкоснулись. — Что-то слышно о… — тихо произнесла она, заглядывая ей в лицо. Франческа вздохнула — Рене заметила, как тяжело ей давался ответ. — Я не хотела тебе говорить, ты выглядела очень подавленной. — Что такое? — Сильва сбежал. Они искали по всему лесу, но ничего не нашли. Тело тоже. Ривен проболтался… есть подозрение, что ему кто-то помог. Но не говори ему! Иначе он убьёт меня. Рене почувствовала, словно её окунули под лёд: на мгновение она застыла, а затем улыбка пробежала по лицу, широкая и подрагивающая. Франческа посмотрела на неё, выгнув бровь, и она завалилась на чужое плечо, прижимая подругу к себе. — Только не верещи, — услышала она чужую улыбку над ухом. — Андреас злой, как чёрт. Будь скорбящей паинькой и всё такое. Рене повалилась на спину, прямиком на сырую траву и утащила за собой Франческу. Пахло дождём, земля подрагивала под шагами, ударами и чужими падениями. Она переплела свои пальцы с чужими и, повернув голову к подсвеченному светом профилю, улыбнулась. Франческа скривила притворную гримасу — её глаза смеялись. — Начинается, — буркнула она, поднимаясь. Но ладонь не убрала — момент осознания крошечной надежды был важен обеим. «Ему кто-то помог». Кто-то, сделавший их всех очень счастливыми.