Голгофа

— Ты, воин, знаешь Афродитины гимны?! Но не нужно просить богиню об огне, смотри сам не сгори в нём.

И. Ефремов. Таис Афинская

Скай избегал её несколько дней. Бесшумный, как призрак, переливался в толпе и в ней растворялся, стоило остро-внимательному взгляду разглядеть его силуэт. Со спины он до безумного походил на отца, и единственное различие, прослеживающееся между ними, заключалось лишь в том, что он обгонял Андреаса по росту. И по мягкой глади небесного свода вместо глаз. Внимательный, спокойный и безмятежный, как норвежский фьорд, оголённый провод человеческих чувств, он ходил рука об руку с пламенем — Блум ступала за ним всегда, сколько они попадались Рене на глаза. И к концу недели она замечала Ская среди студентов лишь потому, что дневной свет подсвечивал рыжую россыпь волос рядом. К концу недели Рене перестала искать его, а он — прятаться, будто физически ощутил, что тьма вопросов с её стороны не обрушится на него, стоит им поравняться. Постепенно к ней возвращалось спокойствие: тело не нашли, и Сильва, вероятно, к этому времени был вдали от Алфеи и горя, что она ему принесла, а значит — в безопасности. В одно из мгновений, подобравшись слишком близко и столкнувшись о барьер из напряжённой спины, она поняла, что отношения этих людей, пропавшего и отказавшегося его искать, касались только их, и разбираться в них ей бесполезно. Зачем пытаться забрать у человека боль, и отчаяние, и ощущение себя преданным, если задача его пройти сквозь это самостоятельно? Подобно песчаной бури или морскому шторму, Скай боролся со своими испытаниями самостоятельно, потеряв в одночасье одного отца и обретя другого. Рене бежала дальше, радуясь тому, что её выбор оказался правильным: в конце концов, друзья не даны для решения проблем, как и не даны для не-своей ответственности. Они даны для поддержки, и он всегда мог за ней обратиться. Рене бежала дальше, к собственной бури и шторму, ссыпавшимися на неё напряжением, и как волна разбивается о скалистый берег, она билась об остриё чужих плеч и спины, и взгляда, глубинно-чёрного. Монолитная злость Андреаса, подавленная, но вскрытая недавними событиями — исчезновения студентов, побег преступника (бывшего друга или бывшего-друга-преступника) — распространялась на них, и если к другим он был благосклонен, насколько мог, то с Рене у них складывалось всё зубристо и остро. И если ему удавалось лавировать среди тесноты туманного напряжения между ними, то она терялась в его оскале, и сердце от неспособности исправить всё в лучшую сторону, кровило так же сильно, как болели мышцы после долгих тренировок день через день. Рене надевала маску спокойствия, как будто с недавних пор она шла в комплекте вместе с чернильной формой, и бесконечно тренировалась, вплавляя в старания попытку доказать, что она достойна. Но достойна чего? Милости вместо спрятанного за ледяным взглядом гнева? Акта капитуляции напряжения между ними? Прощения за оброненные в последний их «один-на-один» слова? Её старания действительно изменили что-то, но этим «чем-то» стало лишь улучшение физической формы, и спокойная маска спадала, обращаясь в липкую плёнку, и душила, душила, душила так сильно, что кислород вливался в лёгкие только при ударе о тренировочный мат. Она поднялась, перед глазами всё ещё неприятно стреляло, и знакомые ощущения вызвали в ней дежавю. — Хорошо, Ривен. Андреас поднялся на арену, поравнявшись с ними, переводящими дыхание. Рене пригладила волосы, уводя выбившиеся светлые пряди за уши, и её ладонь дрогнула; она понадеялась, что причиной этой ряби стала физическая усталость, а не волнение из-за чужого присутствия. — Отдохни, — послышалось Ривену, затем он повернулся назад, к столпившимся вокруг них студентам, голодным до собственных спаррингов. — Франческа, дай ему воды. Смазано Рене увидела, как мелькнула макушка подруги, наклонённая ближе к тому месту, где бутылки стояли прямо на земле педантичным прямоугольником, прежде чем он закрыл её спиной ото всех, шагнув ближе. Она посмотрела на него, приподняв бровь, и увидела, как глаза напротив гуляли у неё по лицу, и магматический взгляд, почти подсвеченный на дне полоской кипящей лавы, лишённый презрения, лишённый всего, бежал дальше, оглядев её полностью. Опьяняющая волна накрыла Рене с головы до ног, вокруг шелестел ветер, гудели студенты, уши закладывало от шума крови и агонии сердца, спрятавшегося за рёбрами, но она не слышала ничего. Была тишина. И глаза напротив. — Ты боишься, — произнёс Андреас спокойно, оборачиваясь на Ривена — марево разбилось, как стекло. — Не надо бояться нанести удар, сбить его с ног, заломать руку. Потому что он не боится сделать это, как не будет бояться любой, от которого тебе придётся себя защищать. Рене молча кивнула и не потому, что боялась что-то сказать — говорить было нечего, точнее, у неё не хватало слов. И мыслей, ещё не пришедших в опустевшую вмиг голову. Обескураженная и видимая только ему, она словно ещё не отошла от взгляда, голоса и самого осознания, что их новый диалог не повторял старый, а был равен — не заложенной между ними субординации, а общению специалиста со специалистом. Андреас, вероятно, заметил это, потому что в следующую минуту в его голосе слышался намёк на улыбку, и Рене поймала себя на мысли о том, как легко ему это давалось — чередовать каждый всплеск гнева со всплеском спокойствия, словно привязывая к себе ещё больше. — Во время боя Ривен показал тебе несколько слабых мест, но ты не увидела их, потому что больше кружила вокруг него и уходила в блок. Это неплохой приём — соперник устаёт раньше, и он бы сработал, если бы ты не устала ещё раньше. Ты понимаешь, о чём я говорю? — Да. — Хорошо. Так вот, ты уходишь в защиту, ставишь блок, но удары продолжают ссыпаться, и даже отсутствие какой-либо атаки с твоей стороны всё равно выматывает. Перегруппировка тоже требует энергии и сил. Поэтому к тому времени, когда ты собиралась изменить стойку, ты сделала это медленнее из-за усталости. Ривен воспользовался открытым преимуществом и выиграл. Он отвернулся от неё, и окружающие звуки заполнили голову яркостью звука, Рене посмотрела по сторонам, сощурившись от солнечного света. Андреас хлопнул в ладони, занимая край арены. Руки на груди, едва видимый наклон головы, азарт в глазах — отвернувшись от него, чтобы принять бутылку воды и сделать глоток, она буквально могла представить его образ перед глазами. И образ этот, непоколебимый и мрачный, взятый им самим под контроль, откликался у неё в груди смесью недоверия и какого-то отчаянного, дикого восхищения, абсолютно неправильного, потому что они всё ещё находились по разные стороны преданности. Несколько минут, и она развернулась — Ривен стоял напротив с гибким телосложением хищной кошки и глазами бойцовой собаки. — Теперь мечи, — донеслось до них. Глаза Ривена загорелись, Рене помрачнела. Не сводя глаз со своего оппонента напротив, она спросила: — До какого момента? — До первой крови. Расплавленное золото солнца залило глаза, и единственное, что она видела перед тем, как всё слилось в единую полосу цвета — скрещенный лязг серебра над собственной головой. Рене не семнадцать, не шестнадцать, не пятнадцать, Рене — тринадцать, и вдали от Алфеи всё образование ограничивалось их огромной квартирой в Париже. Вид из высоких окон выходил на Сену, утопленную утром солнечным светом и тысячью огней — ночью. Мать и отец преподавали ей дома по очереди, и они перемещались из одной комнаты в другую, из кабинета в кабинет, из кабинета — в спортивный зал, проводя целые дни в размеренном ритме воспитания дочери. На тот момент Рене не знала, почему они жили среди людей, а не в Ином мире, но, одновременно изучая историю двух разных вселенных, никогда не задавала вопросов. В тринадцать лет всё воспринималось ею играючи, и единственное, что волновало — воскресная прогулка по саду Тюильри, шум колоколен соборов вокруг и поздний завтрак на веранде. У Рене не было магии, как не было и сейчас, но тогда ей казалось, у неё было магических сил больше, чем у остальных во всём Ином мире. И заключались они в этих моментах. Отец начал предполагать раньше, что из неё не получится феи — чем старше она становилась, тем больше он увеличивал часы тренировок, и порой выпадали недели, когда они проводили в тренировочном зале целые дни, ходя по знакомому кругу: силовые упражнения, кардио, боевые искусства. Время бежало с неумолимой скоростью, и к концу занятий, взлохмаченная, рассерженная и уставшая Рене, свернувшаяся клубком на ринге, слушала от отца одну и ту же историю: не существовало более сильных, искусных и мудрых воинов, как в Древней Греции. Бесстрашные, они не знали пощады своим врагам; ловкие, сильные и бесшумные, как дикие звери, они уклонялись от любого удара. Самым главным и ценным оружием такого воина становилось хладнокровие, потому что нет страшнее человека, полностью контролировавшего себя в бою — он безжалостен, собран, сосредоточен. Отец рассказывал эти истории, кроваво-древние, и просил подчерпнуть из них суть — Рене тщательно слушала, но в бою у неё отсутствовало это оружие-знание, которое требовал отец. Разум оставался ясным, но действовал он инстинктивно и не мог предугадать следующего удара, не мог навредить: если Рене сражалась, если, например, она атаковала, вращая перед собой сталь меча, все её мысли и чувства, и силы были обращены в этот удар и защиту себя. Наперёд она не заглядывала — её движения, яростные и быстрые, напоминали агонию, слившуюся с мышечной памятью, испещрённую приёмами и техниками. Возможно, ей не стоило становиться даже специалистом — Рене до глупого боялась умереть, на долю секунды воспринимая поединок буквально, и отчаянно, отчаянно боролась. Боли она не боялась — отголоски боли остались в теле наравне с ударами, ссадинами, синяками, наравне со вшитыми во внутрь боевыми приёмами, но мысль, что другой человек мог забрать её жизнь, бросала в ледяной ужас. «Ривен за спиной», билось в голове, в горле, в груди. Ривен за спиной, и его меч, столкнувшийся с её, жадно сокращал расстояние. Она слышала его дыхание, уставшее, упирающееся в затылок. Перед глазами плыло, рукой, которой он направлял меч, Ривен блокировал её собственную, и она повисла вдоль тела. Пальцы побелели от силы, с которой она впилась в рукоять меча, теперь уже бесполезного. Чужое оружие подкрадывалось к шее, Рене пыталась дёрнуться, но Ривен держал её крепко, вжимая в себя, загоняя в ловушку. Она опустила голову вниз и со всей силы откинула её назад. Послышался стон, удар и глухой звон упавшего на мат меча. Пальцами Ривен вытирал лицо — струйка крови бежала по подбородку, капала на ворот спортивного лонгслива. Художественный мазок, тёмный и мрачный — что-то от Гойя. Рене протянула ему руку, он усмехнулся: — Сумасшедшая. До первой крови, значит? — Не было сказано, что до моей. Обернувшись, она надеялась встретить чужой взгляд, но разбилась о пустоту. Андреаса поблизости не было. Франческа неловко топталась за её спиной. Смеркалось, и тренировочные поля утопали в стекающей к ним темноте, пятнистые от светлых бликов прожекторов. Рене обняла боксёрскую грушу, чёрную, как любой другой инвентарь, и посмотрела на подругу долгим, пристальным взглядом. — Ты что-то хочешь сказать? Румянец стекал к щекам, в тусклом свете приобретая почти бордовый цвет, и Франческа неуверенно ей улыбнулась, растянув дрожащие кончики рта. — Ты ещё будешь тренироваться? Рене внимательно её оглядела: блеск предвкушения, бесстыдный и жаркий, горел на дне глаз; кровь приливала к щекам; нетерпеливая, она стояла перед ней, готовая сорваться с места в любую секунду. — Комната в твоём распоряжении. Боже, Франческа, ты могла сказать сразу, что у тебя планы, — Рене засмеялась. Франческа взвизгнула, заключив её в крепкие объятия. Кончик носа проехался по виску, и лёгкий поцелуй обжёг Рене волосы. — Спасибо, спасибо, Рене, ты самая лучшая! У меня ещё есть время, тебе что-то нужно? Еды? Принести сигареты? Рене вновь засмеялась, откинув голову назад. На них подул тёплый ветер, и она, прижавшись щекой к холодной поверхности груши, широко улыбнулась. Глаза продолжали смеяться, поблёскивая в темноте. — Такая ты хитрая, когда тебе что-то нужно. Спасибо, у меня всё с собой. — Супер, я побежала! — Беги, не заставляй планы ждать. Франческа показала язык, улыбнувшись. И скрылась в темноте наступающих сумерек. Улыбка не сходила с лица, Рене вернула своё внимание к груше, слабо качнувшейся от объятий и силы, с которой она на неё опиралась. Мышцы, гудящие после целого дня, томно заныли, но она словно не ощущала усталости, приливающей к телу, как морские волны. Что-то тёплое и умиротворяющее текло по венам вместо крови, теплилось рядом с биением сердца. Успокоив качание груши, она приняла стойку: глазами начертила «крестик» — положение, при котором ей легко было правильно поставить ноги; выдвинула левую ногу вперёд в левую часть нарисованной в голове фигуры, заднюю ногу — в заднюю правую часть, грубые подошвы ботинок скользили по чернилам травы с удивительной легкостью. Рене подняла руки, пряча пальцы в кулаки и прижимая их к подбородку, левое плечо поползло наверх, она сделала глубокий вдох, напрягая мышцы пресса, вывела правую руку вперёд для атаки. Голова опустела, сыпались удары по груше, короткие и резкие, жалящие. И тишину, обволакивающую её сгруппированный силуэт, нарушали лишь глухие прикосновения кулаков и дыхание: вдох — разворот груди, замах рукой. Выдох. Вечерний воздух гладил плечи, остужал линию позвоночника, путался в волосах и растворял в себе сизый дым. Пальцами она зажимала тлеющую сигарету, пепел капал на колени и землю, бежал по траве, но она не обращала внимание: глаза бежали по гладкой поверхности телефона, обновляющего диалог. Время близилось к ночи, когда Рене закончила тренировку и опустилась на остывшее дерево лавки, вытягивая ноги вперёд. Дрожь циркулировала вместе с кровью от ступней до затылка, но дрожь эта ощущалась приятно, и, довольная собой, она предвкушала, как залезет в душевую кабину под горячую воду, помассирует уставшие мышцы и заснёт долгим сном. Рене затянулась, телефон щёлкнул новым уведомлением и, не читая его, она потушила истончавшую сигарету о металл мусорного бака — можно было возвращаться в комнату. Здания апартаментов переплетались с учебными сетью коридоров на подобие лабиринта и походили больше на «крылья», предназначенные для проживания фей и отдельно — для проживания специалистов, нежели на отдельные корпуса. Её шаги гулко отражались эхом, восточная часть школы была закрыта для студентов и слабо нервировала — там постоянно стояли специалисты, сменяя друг друга посменно. Путь в комнату раньше проходил через неё, теперь Рене огибала привычный подъём и проходила сквозь большой зал и столовую. От тусклого света и тёплого помещения клонило в сон, она ускорила шаги, но, услышав незнакомо-знакомые голоса, доносившиеся из столовой, неловко остановилась. Вероятно, кто-то из студентов ещё не спал, слышались волны тихого девичьего смеха и нетвёрдые интонации голосов, весёлых и словно бы захмелевших. Рене закатила глаза, нарочно громко ступая, чтобы спугнуть своим приближением. Разве комендантский час ограничивался только пребыванием за школой? Тёплый свет ламп осветил её фигуру. Из любопытства она бросила взгляд в ту сторону, откуда доносились голоса, сразу же смолкнувшие, стоило ей появиться. Глаза бежали вперёд, пока не нашли интересную картину. Стелла лежала на столе, ладонью она подпирала голову, золото коротких волос сыпалось по плечам, закрывало шею. Беатрикс сидела на стуле, закинув ноги, повернувшись к Рене спиной, и ток её магии, пробежавшийся по матовому покрытию пола, стирал что-то белое, превращающееся в зыбкую пыль. В голове защёлкали мысли: это что, была обувь? А потом разом всё тихло — Стелла и Беатрикс. Рене не вдавалась в чужую дружбу, а уж тем более отношения, но обычно она видела идеальную осанку её Величества среди других девочек. В другой день ей стало бы интересно, но сейчас она смертельно устала, и опустошенный разум слабо гудел, отказываясь от анализа стоявшей перед глазами картины. Беатрикс обернулась, теперь она ясно видела её лицо, обрамлённое тенью волос, и яркую помаду, и тёмную одежду, и сетчатые колготки. Внутренне Рене застонала: надо же было наткнуться на них, обгоняющих всю школу в своём горделивом высокомерии. Её изучали две пары глаз, она продолжала разглядывать их. Поднявшись, Беатрикс сложила руки на груди, качнула головой вбок. Принятая ею поза показалась смутно знакомой. — Разве хорошие девочки-специалисты не должны давно лежать в постели? — поддразнила она, приближаясь. От Беатрикс терпко пахло выпитым алкоголем, смешавшимся со шлейфом духов. Рене фыркнула, прищурив глаза. — Кто знает, может быть, мне положено за вами следить. — Слабо верится, — скучающе произнесла она, останавливаясь. За её плечом показалось лицо Стеллы, по-кошачьи за ними наблюдавшей всё это время. — Скорее всего, ты провела целый день на улице, пытаясь добиться расположения Андреаса. Вы же все теперь так делаете с уходом Сильвы, да? Слабая дрожь пробежала по телу, Рене вскинула подбородок, пожимая плечами. — Хоть какое-то разнообразие. Я хотя бы не таскаюсь за директрисой, не получая в ответ ничего. Или эту ты тоже собираешься предать? — Я не… Яд её голоса, поддёрнутый нотой гнева, Рене ощутила физически, но отвернулась, что-то услышав в темноте коридора. Она шикнула, и Беатрикс, неожиданно замолчавшая, тоже устремила глаза в тусклый свет выхода из столовой. К ним кто-то бежал — нетвёрдая поступь босых ног билась о плиты и утопала в глухом эхе каменных стен. Стелла подошла, теперь они замерли втроём, напряженно прислушиваясь. Рене снизила голос до шёпота: — С вами ещё кто-то? Она поймала на себе возмущённый взгляд сразу двух пар глаз. — И зачем, по-твоему, он к нам бежит? — прошипела Стелла. — Не знаю, — ответила Рене, нахально ей улыбаясь. — Принёс другую бутылку? Стелла гневливо сверкнула глазами, собираясь ей ответить, но взгляд её почти тут же померк, ударившийся о человека, прижавшегося к стене. Рене обернулась, и холод сковал всё тело. Это был Девин, один из пропавших студентов. — Помогите, — простонал он хриплым голосом, падая на колени. Они подбежали к нему. Он тяжело дышал, кутаясь в серое покрывало, его тело, бледное и будто бы почти обескровленное, сотрясала крупная дрожь, глаза закатились. Они отодвинули серую ткань и вздрогнули, как одна: истощенное тело заливала кровь. Рене никогда не видела таких ран. — Боже, что с тобой случилось? — тревожно прошептала Стелла. — Розалинда, — хрипло ответил Девин, теряя сознание. Рене почувствовала, как её сердце сделало несколько ударов и с тяжестью ухнуло вниз, обломав клетку рёбер. Розалинда. Это сделала Розалинда.