Голгофа

In every dream home a heartache And every step I take Takes me further from heaven Is there a heaven? I'd like to think so

У Розалинды ледяной взгляд. Он впился в Рене в дверном проёме и, не отпуская, сковывая избитое дрожью тело, развеялся только тогда, когда она поравнялась с девочками. За их спинами послышались шаги ещё одного человека, и от ленивой плавности их затрясло ещё сильнее, будто её и вправду окунули под прорубь и крепко держали, не давая всплыть на поверхность. Беатрикс обернулась, напряжённое лицо разгладилось странной эмоцией, и Рене, профессионально подмечающая каждую деталь, отложила этот короткий момент в памяти. Нервно стыли окоченевшие пальцы с выступившей на них плёнкой холодного пота, она постаралась незаметно вытереть ладони о поверхность спортивной формы, но трение не избавило Рене от противного чувства. Казалось, чужая кровь, прижавшаяся к рукам, остывшая, вновь ожила, и теперь, вероятно, бурые дорожки капали на пол, капали на мысы грубых ботинок. — Что с ним? — произнесла Рене нервно, впившись взглядом в беспристрастное лицо директрисы. Как у судьи, как у палача, как у убийцы. Розалинда проигнорировала её, заводя руки за спину, ощущая власть, ощущая контроль, упиваясь ощутимым ей страхом, исходящим сразу от троих в кабинете. Гладь мрачного спокойствия въелась Рене под спортивную форму, под кожу, под ногти рядом с чужой кровью, и она почувствовала, как паника снедает её в своей пасти. До отчаянного захотелось обхватить себя руками за плечи, впиться ногтями в кожу до тех пор, пока под ними не брызнет новая кровь, её собственная. Голова закружилась, лицо Розалинды, бледное, как полотно, размывалось перед глазами. Рене поздно вспомнила, что женщина, стоявшая перед ней, перед ними, была феей разума, одной из самых могущественных, и она, вероятно, чувствовала, насколько сильно от неё исходил чавкающий шлейф животного страха и недоверия, и злости, и боязни её самой. — Девин потерял сознание, он до сих пор не пришёл в себя. Сейчас он в оранжерее, за его состоянием следит Харви. — Что с ним произошло? — произнесла Стелла. Рене повернулась в её сторону. Золото волос растеряло свой блеск, и в тусклом свете кабинета она выглядела совсем блеклой и безжизненной. Взгляд побежал дальше, дойдя до Беатрикс. По сравнению с ними, она выглядела гораздо спокойнее, словно ей удалось взять эмоции под контроль, и теперь она только подмечала детали, интонации, силуэты и позы — абсолютно всё, что ей могло пригодиться для собственных выводов. — Это ещё предстоит выяснить, — ответила Розалинд, опираясь на край стола. Рене жадно впилась глазами в её лицо, но ничего не обнаружила на нём: ни беспокойства, ни желания действовать, ничего. Только стерильная маска безмятежности, словно ничего не произошло, словно ситуация находилась у неё под контролем. Злость опьяняла, наслоившись на отчаяние, немного — на собственное чувство вины, поднявшееся из глубины, за то, что Рене, будучи специалистом, не смогла помочь фее вовремя. Её голос, повысившийся, ломкий и прерывистый показался чужим, совсем незнакомым. Эмоции заполнили разум, разлившись внутри головы, как жидкое пламя. Она сделала шаг вперёд — эмоции опьяняли и придавали сил одновременно. — Рене, — предостерегающе произнесла Стелла. — По-моему, здесь всё ясно. Он назвал ваше имя перед тем, как упасть в обморок. Что вы сделали с ним? Что вообще вы делаете в Восточном крыле? Слова срывались, ядовитые, злые, жалящие — Рене чувствовала, как переполнена ими вместе со снедающей паникой и страхом. Слова срывались, интонация становилась выше и выше, а потом всё стихло и оборвалось. Рене почувствовала, как онемела — что-то не давало ей произнести ни слова, какая-то злая сила не давала даже сделать глоток кислорода. Покрасневшая кожа на горле ребрилась, словно под кожу ей вшили колючий ошейник с накипью из жидкого азота — что-то до больного ледяное пристало к гортани, замораживая изнутри, удушая невидимой твёрдой рукой. Рене зажмурила глаза, пряча в ресницах солёные слёзы, судорога прострелила всё тело, расползаясь изнутри с потоком крови, с работой сердца, блокируя каждую мышцу, каждый сустав, каждую клетку. Лицо раскраснелось от удушья, в глазах потемнело. Наступила звенящая тишина, и разом всё стихло. Рене очнулась на коленях, собственный судорожных вдох кислорода показался ей чужим — так глотают воздух люди, выбравшиеся из-под воды или льда, пьющие воздух с нечеловеческой жаждой. Волосы падали на опущенное лицо, ниспадали волной на глаза, она тяжело дышала, и звук собственного сердца, захлебнувшегося удушьем и паникой, оглушал. Грудная клетка дрожала, неспособная вернуться к спокойному положению, дрожали плечи, мышцы безвольно обтягивали тело, неподвластные ей. Она чувствовала себя марионеткой, которой кукловод перерезал сверху верёвки, невероятно слабой, и момент этой слабости, случившейся у всех на глазах, ещё сильнее выбивал почву — начищенный паркет — из-под рук и ног. — Это будет тебе уроком, — послышалось сверху. — Или мне воспринимать твои слова, как обвинения? Может, как угрозу? Рене подняла глаза, задёрнутые поволокой тумана и слёз. Розалинда стояла рядом. Она покачала головой. — Нет, — хриплый голос проехался по горлу, как острие. — Я прошу прощения, я… испугалась, говорила на эмоциях. Розалинда положила ладонь на её плечо, помогая подняться. Пальцы мягко растирали кожу, скрытую тёмным лонгсливом. Рене сдержала дрожь и тошноту, подкатившую к горлу. — Твои извинения приняты, Рене, но впредь не забывайся. И не стоит бояться. Ни тебе, ни вам, — она обращалась к Стелле и Беатрикс. — Мы обязательно выясним, что случилось с Девином. Ступай, тебе надо отдохнуть. Прикосновение разжалось, Рене кивнула, максимально почтительно, максимально — раскаяно, и на негнущихся ногах побрела к выходу из кабинета. Пальцы впились в остывшие перила, с тяжестью она слезла со ступеней, толкнула плечом дверь, миновала двух безымянных, безликих специалистов у входа. Что-то горячее и солёное капало на побледневшие губы, острой линией вспарывало кожу лица. Рене прижала дрожащие пальцы — покрытые налётом крови, блестящей в лунном свете, — к лицу, но ничего не обнаружила, кроме тихих, беззвучных слёз. Чья-то сильная ладонь придержала её за плечо, разворачивая к себе. Рене качнулась, поднимая глаза. Андреас выше, шире в плечах, и силуэт его, утонувший во тьме, подсвеченный светом, подталкивал её к шершавой стене, закрывал ото всех. Пальцы больше не чувствовались на плече — прикосновение исчезло так же быстро, как и появилось, остался только горящий, зудящий отпечаток, и Рене, не отрывающей от него дикого, отчаянного взгляда захотелось обернуться вокруг этой прохладной ладони, обжечься об неё, вшить в себя это прикосновение, чтобы чувствовать его постоянно. Что-то безумное и больное билось у неё вместо сердца, она тихо наблюдала, как Андреас вновь появился перед ней, как появлялся всегда, чтобы сжечь или согреть, выбирая цель своих поступков в зависимости от настроения. Какое настроение у него было сейчас? Он был рассержен? Зол? В остром лице, скрытом от неё темнотой наступившей ночи, невозможно было прочесть его настроения, только глаза горели искрой дикого огня, почти невидимой взгляду, но ощутимой на коже. Что-то необузданное билось в груди, собираясь в странное чувство, ком неозвученных эмоций — нет чистой ненависти, нет чистой радости, нет чистой симпатии. То, развернувшееся сейчас между ними, было чем-то надломленным, болезненным, невозможным для воплощения, невозможным для понимания, оборачивающимся при близком контакте почти ослепляющим напряжением. Никому из них ещё невозможно было понять этого, впустить в голову, пропустить сквозь себя, осознать, облечь в единое слово — они только ощущали это неизвестное биение. Каждый в своём сердце. Слепота очевидна: эмоции и разум всегда сражались внутри каждого человека, отрицая всё, отсрочивая момент осознания, заставляя в последствии сожалеть о потерянном времени. И пока сердце заходилось в оглушающем ритме переполняющих его эмоций, разум упрямо стоял на своём — разные стороны, преданность разным людям, уровень отношений, никогда не выходивший за рамки субординации. Многоликие аргументы сыпались внутри их рассудков один за другим, затмевая всё, заглушая всё, заставляя отвернуться друг от друга и разойтись. Андреас оттолкнулся первым, ступая под мягкий перламутровый свет, обрисовывающий и высокий рост, и фигуру, и глубокий взгляд, почти наполненный до краёв призраком печали. Казалось, стоило моргнуть — и на его месте окажется Скай: настолько не похож он был на себя в этот короткий момент сострадания. Рене вжалась в стену, поймав себя на мысли о том, что, возможно, именно таким Андреас выглядел до Астер Делла, до фальшивой смерти, до потери всего дорогого, до потери себя самого, до надетого ныне мрачного образа, до поступи хищника, до ледяного бесчувствия не-человека. Возможно, таким он выглядел, как король Эраклиона — сочувствующий, сострадающий, милосердный король, беспокоящийся о подданных, о семье, о сыне. Возможно, как всякого антагониста, плохим его сделала только бескрайняя боль, и сколько бы он не старался её вычерпнуть из себя, сколько бы ран он не старался зашить — бездна отчаяния наполняла его неживой злобой и мрачностью вновь. — Мне жаль, — произнёс он спокойно. Рене замерла, смотря на него, не моргая, не дыша — только вслушивалась в оброненные им слова и их призрак, размеренно отпечатывающийся у неё в голове. Она сдержанно кивнула, отталкиваясь от холодной стены. Ей нечего было ответить — в глубине души она восприняла брошеную фразу как ложь, потому что с чего бы ему жалеть её? Он был правой рукой Розалинды, следовал за ней второй тенью, исполнял любую просьбу. К тому же, она сама нарвалась на её гнев, как на бомбу. Скрываясь в темноте коридора, она чувствовала жар его взгляда, и от противоречия мыслей хотелось спрятаться или скрыться. Зачем злодею становиться хорошим в чужих глазах, зачем вызывать сочувствие, зачем вызывать желание понять его, оправдать? Пусть он остаётся им, злым, болезненно-острым, опасным, как заточенная сталь, заползающая под кожу. Пусть он останется самим собой, требовательным, яростным и чужим, совершенно далёким. Нельзя ни оправдывать, ни спасать, ни испытывать чувства к тому, что приносит лишь боль, какими светлыми и безобидными эти чувства бы не казались. В конце концов, клинок всегда ищет место, куда вонзиться. Тусклый свет настольной лампы встретил её в дверях их комнаты. Свежий воздух, заползший из раскрытого настежь окна, прижался к гудящему телу. Франческа подняла на неё взгляд, и улыбка её, с которой она посмотрела, медленно стекла в осколки, превратившись в гримасу. Книга, зажатая между ладоней, упала на пол с оглушительным звуком — вместе с ней где-то тяжело ухнули вниз остатки самообладания, хлипкие стены, позволяющие рассудку не треснуть, не осознать, что произошедшее ночью, оказалось на самом деле реальностью. Не кошмаром. — Что произошло?… Вопрос прозвучал совсем тихо, Рене осторожно закрыла дверь и сползла по стене, совсем обессилев. Франческа поднялась с кровати, на негнущихся ногах преодолела расстояние между ними и опустилась рядом, разглаживая светлые пряди на лбу. От неё сладко пахло гелем для душа, кремами, шлейфом какого-то лосьона для тела, и от запахов этих, привычных и расслабляющих, Рене клонило в сон. Она закрыла глаза, откидывая голову назад, выпрямила ноги, обхватила руками плечи. Ей хотелось лечь в кровать, лечь и остаться там, среди вороха подушек и одеял, среди иллюзии безопасности. — Пойдём, давай поможем тебе принять душ и лечь в кровать, — у Франчески грустные глаза и мягкий голос. Франческа умела читать её мысли и не задавать один и тот же вопрос, не получив ответа с первого раза. Стоя в душевой кабине, запотевшей от напора горячей воды, Рене подняла ладони, пристально их рассматривая. Они были красными — то ли от температуры воды, то ли от въевшейся под кожу крови. Вода смывала розовые всполохи к водостоку, и они гасли в бездне решётчатого окна в кафельном полу. Рене прикрыла глаза, прижимаясь лбом к холодной поверхности стены, покрытой испариной, и обняла себя за плечи. В спину тяжело стучал поток горячей воды; спустя какое-то время, что она простояла, прикрыв в изнеможении глаза, зудящее ощущение распространилось вдоль позвоночника, прячась за лопатками. Рене вылезла из душевой кабины, оглянувшись назад — вода смыла кровь. Она посмотрела на свои ладони и пальцы, но они были чистыми, словно ничего не произошло. Словно ей действительно всё причудилось. И Девин, и Розалинда, и тусклый свет в её кабинете, и болезненное соприкосновение коленей с деревянным паркетом, и холодный зуд, заползший под кожу вместе со сквозняком. Стопка одежды, принесённая, очевидно, Франческой лежала рядом с подвешенным на крючок халатом. Кое-как она отжала мокрые волосы, просушив голову полотенцем, и теперь пряди торчали в разные стороны острыми наконечниками, взлохмаченные и потемневшие от воды. Рене вышла из комнаты, завязывая на талии пояс халата. Пачка сигарет оттопыривала карман полукругом, словно улыбаясь ей, но она проигнорировала эту улыбку, в темноте добираясь до комнаты. Лунный свет гладил окно, просачиваясь в комнату. Рене свернулась под тяжестью одеяла, прижимая колени к груди. Стоило ей закрыть глаза, как перед ними плыл кабинет Розалинды, мрачный и угрожающий, как она сама. Чья-то ладонь обернулась вокруг её горла, снимая отпечаток гортани и агонически бьющейся жилы, усиливая давление нажатия. Она слышала только аромат парфюма и стук сердца, разлившийся в чужой грудной впадине. Размеренный и спокойный. Как у палача, как у убийцы. Как у короля. «Мне жаль», услышала Рене во сне. Низкий голос обжёг кожу у виска, словно был кислотой. В глазах потемнело. Сигарета кланялась в пальцах, надо бы стряхнуть — собравшийся на конце пепел от малейшего покачивания ветра неприятно кусался, попадая на кожу. Задумавшись, Рене водила ногой из стороны в сторону, переворачивая галечные камни, словно ей оказалась интересна толщина насыпи на заднем дворе оранжереи. Или это не был задний двор, а просто место, куда Терра выгнала её и откуда в помещение не проникал плотный запах дыма. Розалинда наградила их наказанием, на половину возмутительным, полностью — издевательским: они помогали Харви в оранжерее. Девин лежал на одной из больничных кроватей, тихий, бледный и неживой, задёрнутый от их взглядов тонкой ширмой. К концу назначенного ей времени Рене чувствовала деформацию рассудка от давившего на него отчаяния. Она видела Девина на расстоянии нескольких метров, но возможность видеть — единственное, чем она обладала. Это убивало психологически с нечеловеческой жестокостью: они наблюдали за собственной неспособностью помочь своему другу. Они наблюдали за неспособностью помочь и многим другим. Девин растворялся у них на глазах. За прошедшее время Рене ловила себя несколько раз на том, что, почти втиснувшись в тонкую гладь ширмы, она вслушивалась в чужое дыхание, боясь его прекращения. Иногда её отзывала Терра, нахмуренная и изучающая пристальным взглядом. Рене виновато ей улыбалась и поворачивалась спиной, склонившись к очередному кусту лечебного мха или кустарника, но глаза всегда возвращались к кровати, к призрачным движениям грудной клетки, к очищенным ранам, ссадинам и кровоподтёкам. Тело Девина — карта, и карта эта, избитая, смятая таинственными событиями, не показывала им ничего хорошего. Рене прикусила губу, задумавшись. Её взгляд был устремлён далеко в небо, словно угли серых туч, переливающиеся в догорающем солнце, могли скрывать от них подсказку. Она смотрела, пока не стали слезиться глаза, но небо молчало, нахмурив вереницу туч вместо бровей. Что ждало их дальше? Если Девин фея, и на него было совершено нападение, значит опасность грозила только феям? Или им всем? Где другие пропавшие студенты? Розалинда держит их в Восточном крыле? Почему она ничего не говорит? Вопросы грелись у неё под черепом, оставленные без ответа, дымящиеся в попытке обратить её внимание на себя, но она упрямо их игнорировала. И только чувствовала, как напряжение, рождающееся, обычно, в затишье перед бурей, плавно разливалось по венам. Могла ли она повлиять на события? Или узнать, что (кто) за всем этим стоит? Вопросы множились в бесконечном количестве, обволакивая разум паутинной дымкой. Рене курила, устремив взгляд в одну точку. В конце концов, вопросы, тревога, сигареты и возможность видеть — это всё, что у неё было. Алфея, замершая под сырым небосводом, ёжилась в тишине, не нарушаемой даже криками специалистов с тренировочных секций. Всё свернулось в страхе, забилось в угол от сулящего ужаса неизвестности. И только человеческий силуэт, затерянный в чаще лесов, торжественно улыбался, но в торжественности этой не было ничего, кроме мрачного оскала зубов. Он приветствовал результаты своих стараний, занося ладонь для следующего удара.