Голгофа

Белая лань безрогая, слышишь ли ты мой зов? Я превратился в гончую с рваной шерстью на тощих боках; Я был на Тропе Камней и в Чаще Длинных Шипов, Потому что кто-то вложил боль и ярость, желанье и страх В ноги мои, чтоб я гнал тебя ночью и днем. У. Йейтс. Он скорбит о перемене, случившейся с ним и с его любимой, и ждет конца света

События следующих дней, смазанных в воспоминаниях, как подтаявший лимонный крем на бисквите, утянули Рене в две недели, бросили в стылую воду и приказали плыть. Она чувствовала себя растерянно, растратила уверенность, словно кто-то вскрыл голову и повредил область мозга, отвечающую за неё. События последних недель завели её в общество фей — точнее, она сама себя к ним привела, и дорога эта в подсознании выглядела, как дорога через большой зал и столовую. Собственно, её участие в нахождении Девина, последующий уход за ним в моменты, когда Терра была отвлечена или не могла справиться самостоятельно, её затянувшие часы в оранжерее — каждая мелкая деталь, небольшой пазл, постепенно рисующий перед ней картину, мозаичную и пугающую своей неестественностью, повлиял на их сближение. Первое время, когда кто-то из девочек («Винкс, мы называем себя так, в честь группового чата. Прикольно, да?» — позднее объяснила Муза, подмигивая; длинные ресницы красиво обрамляли глаза) появлялся в оранжерее, разглядывая Девина или делясь новыми предположениями, Рене хотелось слиться с витиеватыми кистями кустарников или обернуться мхом — она чувствовала себя крайне неловко, словно подслушивала, и щёки горели горячим пламенем, насыщенно-красным. Краснее, чем волосы Блум. Скай находил это забавным, когда она делилась с ним своими переживаниями в короткие моменты их встреч, когда он находил её с сигаретой в руке или раскрасневшейся от смущения в углу оранжереи. Чем сильнее увеличивался оттенок румянца, тем сильнее он забавлялся, и Рене, вспыхивающая ещё больше от бессилия вызвать у него хотя бы каплю сочувствия, грубовато его посылала, и смех лучшего друга, низкий и ласковый, вспарывал тишину между ними. Он означал примирение, но Рене всё равно продолжала язвить, как, впрочем, и Скай, не упускавший возможность подшутить, если цвет лица, наконец, становился естественным. Позже, когда Рене свыкнулась с обстоятельствами, проникнув симпатией к девочкам, она не упускала возможности использовать самый грязный приём, обычно означавший, что на него будет натравлена Блум. Но первые дни их неловких столкновений и попыток втянуть её в разговор давались Рене трудно, особенно — для восприятия. С раннего детства она вбила себе в голову, что, не имея магических способностей, ей не удастся подружиться ни с кем, у кого они были, и вся жизнь представлялась ей лишь в тренировках, дисциплине и неизвестно откуда взявшейся строгости к самой себе. Родители никогда не обращали внимание, что она была единственной в семье, у которой магия отсутствовала — они любили и принимали её такой, какая она есть, поддерживая и наставляя. — Нужен кто-то, кому по силам нас защитить. Это ты, Рене, — обычно говорила мама, прижимая её в утешающих объятиях. — Какой бы магией мы не обладали, нам не справиться без тебя. Маленькая девочка улыбалась ей, всхлипывая — болели не заклеенные пластырями царапины, не ушибы и не синяки. Болело что-то глубоко внутри, страдавшее от отсутствия того, чем обладали все близкие. Она стеснялась признаться и себе, и окружающим, что магии у неё не было. Такие влиятельные родители, образованные, сильные, способные и известные среди фей, и их дочь, не унаследовавшая от них ничего — Рене было стыдно. И она с головой уходила в тренировки, потому что в какой-то момент выбивать вопросы из матовой поверхности боксёрской груши, или из плавной траектории летящего кинжала стало проще. Вымотанная, она возвращалась в комнату, но в голове её оставалось пусто даже тогда, когда пелена снов накрывала глаза. Навязчивые мысли постепенно отступали, но и ожесточили её где-то внутри, словно перерезали нить надежды на появление чуда и глухо столкнули с твёрдой поверхностью реальности: магии не было. И не будет. Она не придёт к ней — слишком поздно. Рене повзрослела. Первый год в Алфее дался тяжело — надумав чужую враждебность наперёд, она старалась огрызнуться первой, и относилась к феям едва ли не высокомерно, очертив для себя все существующие границы. Рене дружила со специалистами, оставаясь в комфортной среде, пряча страх быть отвергнутой феями за холодным равнодушием и надменностью. Фара относилась к ней с пониманием: она старалась помочь увидеть обратное, но Рене, как всякий повзрослевший ребёнок, считающий собственное видение самым правильным, отвергала любую попытку помощи. Грубо и презрительно. Так собака, не привыкшая к чему-то иному, кусает протягиваемую ладонь. В глубине души она, вероятна, не могла простить себя за то, что родилась такой. «Специалист» казался ей слишком безликим вариантом, слишком человечным для магического мира, не обладавшим никакой драгоценностью, а потому, выросшая среди магии, но не имевшая её, она казалось себе неинтересной. Пешка на шахматной доске, обученная, когда необходимо умереть и освободить доску лучшими преподавателями Алфеи. Но как сталь, закаляемая и пламенем, и кровью, и войной, так постепенно закалялась Рене. И вместе с крепнувшей силой своего физического тела, она часто задумывалась о собственном психологическом состоянии. Подавленность подобными мыслями тянулась за ней с раннего возраста, и ныла, как старая травма. Постепенно она начинала задумываться о том, что неужели слабости в ней было больше, чем силы, раз она позволяла своему отчаянию и страху одержать над собой вверх? Позволяло ли это состояние идти вперёд, становиться лучше, сильнее? Она благодарила Фару и Сола, краснея и задыхаясь, за то, что они помогали ей преодолеть этот страх: быть непринятой магическим сообществом, не суметь подружиться. Они помогли примириться с мыслью о том, что родиться феей и не родиться ею — одинаково естественно. — Отсутствие сил не делают тебя плохой дочерью или слабой, — Фара заваривала чай, травяной, горьковато-сладкий, от которого становилось необычайно тепло и спокойно. Рене приходила к ней один раз в две недели — своеобразная терапия, принадлежащая исключительно им. — Твои родители принимают тебя такой, какая ты есть. Преподавателям здесь не важно, кто ты: фея или специалист. Вы все обучаетесь, вас только курируют разные люди. Ты можешь быть сильной, как любая, у кого есть магия, но при этом оставаться специалистом. К тому же, где были бы феи, если бы не было специалистов? — Фея и специалист — удивительный тандем, очень древний. Это баланс, без которого невозможно в наши дни, понимаешь? Мы нуждаемся друг в друге как на поле боя, так и за его пределами. Мы все друзья с самого начала, — солнце рисовало силуэт Сильвы на земле, словно старалось запечатлеть их разговоры в яркой траве так же сильно, как Рене старалась запечатлеть их в памяти. Они оба, Фара и Сол, поддерживали и направляли её подобно вторым родителям или каким-то далёким членам семьи, или просто они явились в её жизнь людьми, способными согреть и помочь справиться. Розалинда отняла у неё обоих, и они померкли, оставшись в памяти тоскливыми воспоминаниями о том, когда каждый новый вдох давался свободнее и легче. Несмотря на похороненный под изнанкой черепной коробки гнев, Рене отмечала и другую справедливость — справедливость эта заключалась в том, что на место Фары и Сола к ней постепенно привязывались девочки, как и она к ним. Отношения эти, завязанные на общей тревоге и желании во всём разобраться одновременно, с каждым днём наполнялись симпатией. Рене чувствовала это, сердце переливалось внутри в чём-то спокойном и тёплом, когда они разговаривали, и постепенно её смущение и страх отходили назад, растворяясь. — Что у нас есть? — Муза зевнула, спрятав лицо в ладонях. Страницы тетради, исписанные аккуратным почерком, примялись из-за того, что она уперлась в них локтями. Время стремилось к ночи, и выглядывающий из окна лес накрыла массивная шапка тьмы. Они сидели в библиотеке и провели в ней, кажется, целый день — сутки слились у Рене перед глазами в единую неразличимую линию. Блум хлопнула книгой — пыль, вспыхнувшая в желтом свете ламп, взвилась вверх подобно искрам костра. Выглядела она раздраженной. Рене лениво скользнула по ней взглядом, ничего не выражающим, анализирующим: нахмуренные брови и закушенная нижняя губа являлись отражением гнева или разочарования, или отчаяния, что у них ничего не получилось найти. — Ничего, — тихо произнесла Блум, зарываясь пальцами в волосы. — Об этом не напишут в студенческих учебниках или книгах. Даже для фей, — голос Аиши раздавался из темноты, куда не доходил солнечный свет расставленных ламп. Она сидела на полу, оперевшись спиной о книжный шкаф, и в интонации притаилась тихая усталость. — Можем продолжить завтра после занятий, — Муза обвела их взглядом, вспышка фиолетового цвета блеснула на дне глаз: их эмоции обожгли её общим разочарованием, кисло горчила досада. Рене магнетизировала взглядом рисунок, разговор девочек доносился до неё издалека, как прибиваемые к берегу волны. — Я не смогу завтра, — задумчиво произнесла она. — Я тоже. Они пересеклись с Блум взглядами, и та пожала плечами. — Розалинда назначила занятие. Муза присвистнула, хитрая ухмылка тронула кончики рта. — Надеюсь, кабинет не вспыхнет от ваших взглядов. — Тебе бы только поиздеваться. — Видела бы ты со стороны, какие взгляды ты бросаешь в её сторону. Они все рассмеялись. Блум пригладила волосы, заправляя выбившиеся пряди назад. — Я постараюсь вести себя мило, чтобы она ничего не заподозрила. — Будь осторожна, она фея разума, — поднявшись, Аиша облокотилась о край стола. Рене крутила рисунок укусов Девина, который они сделали, чтобы сузить поиски. Даже на белоснежной поверхности бумаги он выглядел устрашающе, словно обгладывал тонкий лист вместо человеческого тела. Достав телефон, она сфотографировала его. — Спрошу у брата, — ответила она наперёд. — У тебя есть брат? Теперь тон разговора принял другую окраску, сменив марево напряжения на любопытство — они всё ещё продолжали узнавать друг друга. Рене посмотрела в сторону — вопрос прозвучал от Аиши, улыбавшейся ей. — Да, работает на королеву Луну. — Он тоже специалист? — Нет, он фея огня. Я… — Рене опустила голову вниз, разглядывая широкие манжеты рубашки, словно следующее, что она собиралась сказать, приносило ей ужасный стыд. — Я, в общем-то, единственная в семье, у кого нет магии. Конец фраз прозвучал пристыжено, словно она была ребенком, ослушавшимся родителей, и теперь признавалась в содеянном. Муза погладила её по плечу, и Рене улыбнулась ей. — Это беспокоит тебя? — Блум заглянула в глаза. — Возможно. Я не люблю разговаривать об этом, словно… — Словно ты стыдишься себя? Почему? Рене фыркнула — Аиша всегда была прямолинейнее других. Пожалуй, даже больше Музы. Наверное, причиной этому служила стихия, которой она владела — как вода, накрывающая с головой острым дождем или цунами, обладающая неестественной силой энергии, так и она обрушивала мысли, предположения и вопросы на окружавших людей. — Потому что мне бы хотелось владеть магией, — огрызнулась она, встречаясь с ней взглядом, ожидая высокомерия в лице напротив, но разбилась о спокойную гладь. Аиша подняла руки вверх, словно сдаваясь. За спиной Рене Муза сверкнула ей глазами. — Зато нас будет кому защитить, — движения её ладони по спине и плечу успокоили оголённые нервы. — Вот выбежит на меня какой-нибудь злодей, и что мне делать? Считывать эмоции, читать мысли? Бред какой-то. Рене улыбнулась ей, повернув голову, и произнесла беззвучное «спасибо». Напряжение, вновь заполнившее комнату и тишину между ними, усилилось, и она отчаянно искала способ разбить это давление. — Проводить вас до комнаты? Они все улыбнулась, начав собирать сумки, и Рене мысленно выдохнула, всё ещё чувствую вонзившуюся в тело иголку вины, что она так отреагировала на обычный вопрос. Но это действительно её беспокоило, хоть и превратилось в нечто, притупленное временем. Словно за рёбрами рядом с сердцем пульсировал камень, олицетворение всей её борьбы с самой собой, острый ранее, но округлившийся сейчас. Обнимая девочек напоследок у двери, ведущей в их апартаменты, она крепче прижала Аишу, словно извиняясь за обронённую грубость. Та погладила её по спине, успокаивая. Они не произнесли друг другу ни слова — всё самое важное, что так хотелось сказать, оказалось вложено в прикосновение. И как последний пазл, дающий возможность увидеть собранную картину полностью, так и объятия эти скрепили их ещё больше. Росчерк темноты, словно подтекающая акварель, нанесённая художником на холст по неосторожности, смотрел на неё сквозь окна, пока Рене миновала длинные коридоры, ведущие к её собственной комнате. Изредка краем глаза она замечала безликие, бледные лица дежуривших специалистов, подсвеченные жёлтыми бликами ламп, но в остальном всё сливалось перед ней в темноту из-за быстрого шага. От скорости края рубашки, надувшись от воздуха, хлопали, разбиваясь друг от друга, но, погружённая в свои мысли, она не обращала на этот звук никакого внимания. Рене напряжённо думала о том, как расспросить брата о существе или оружии, что приносило такие страшные раны. Аллар получил образование в Алфее, несмотря на то, что его тоже обучали родители, как и её. Он считался не только одним из сильных и умных выпускников школы, но и одной из сильных фей огня своего времени. Возможно, осознание того, что такой потенциал будет работать на неё, послужил причиной, по которой Королева Луна предложила ему работу. Возможно, она хотела, чтобы Аллар восстановил место своего отца и приблизил их семью вновь. Рене помнила день, когда они услышали от него эту новость — вечерний праздничный ужин в честь одного из человеческих праздников, горящие свечи на столе, мелодичная музыка, и только нерешительное лицо её брата, словно страшащегося родительской реакции, выделялось из всеобщей гармонии бледным полотном. Отец был против — гнев его возмущения, смешавшийся с подвластной ему стихией, заставил спрятаться огонь и задрожать стол. Приборы звенели, пока он высказывал сыну свою точку зрения, и рокот его голоса со звеняще-плачущими бокалами до сих пор напоминал Рене раскаты грома в плохую погоду. Мама пыталась его успокоить, говоря о том, что то, что случилось ранее не должно влиять на будущее их детей, но отец, долго скрывавший что-то уязвлённое внутри себя, в этот раз не желал прислушаться даже к словам любимой женщины. После всех событий, случившихся в первые годы после рождения Рене, им удалось достигнуть хороших отношений с Королевой Солярии, восстановить репутацию, но отец продолжал презирать и её, и всех других фей, подчинявшихся ей. Их споры с Алларом длились долгое время, несмотря на все его обещания быть осторожным, внимательным, серьёзным, сильным, недоверчивым ко всем, кто входил в близкий круг подчинённых Королевы, но, столкнувшись с предательством и несправедливостью самостоятельно, их отец упрямо стоял на своём. К счастью, конфликт мнений не перешёл во что-то личное — их отношения, любящего отца и любящего сына, не изменились, и Аллар остался жить среди фей, в доме, который принадлежал их семье изначально. Но холодная интонация, относящаяся не сколько к сыну, а столько к его новой должности, обуглила их всех ледяным пламенем, когда брат собирал последние вещи. Будь осторожен, иначе они вышвырнут тебя, сказал отец на прощание, стоя в дверном проёме их парижской квартиры. Рене, до отчаянного боящаяся потерять брата, зажмурилась, ожидая реакции, но Аллар только улыбнулся отцу и, подойдя к нему, крепко обнял. Я заставлю их пожалеть, произнёс он, и фраза эта, произнесенная почти шёпотом в звенящей тишине, последующие годы служила Рене чем-то вроде молитвы в минуты отчаяния и боли, и одиночества. Уже лёжа в кровати и слыша тихое дыхание Франчески в кромешной темноте, Рене открыла телефон, всматриваясь в фотографию, стоявшую на иконке контакта брата. Они оба были изображены на ней: смазанный кадр, смазанные счастливые улыбки на берегу осеннего Ла-Манша. Соль в волосах, соль на потемневшем от волн песке. Фотография была сделана перед поступлением Рене в Алфею — ей восемнадцать, но на фоне высокой фигуры брата она выглядела гораздо младше своего возраста. У Аллара тёмные волосы, а у Рене — светлые, но черты лица сквозили неподдельной схожестью: светлые глаза, красивая линия губ, узкие лица. Как же она по нему скучала. И по его объятиям, крепким и сильным, отстранявшим Рене от существующего мира и возвращавшим к воспоминаниям о детстве, о совместно проведенном времени. Рене проснулась от накрывшей её лицо спортивной экипировки. Спросонья она услышала, как Франческа громко рассмеялась, а позже почувствовала, как кровать принялась запоминать вес ещё одного тела. Подруга устроилась где-то рядом, переводя дыхание после смеха, и наконец убрала черный лонгслив с лица, вместе с ним стирая остатки сонливости. — Мы опаздываем, — медленно произнесла Франческа, словно в действительности у них было полно времени. — Сколько сейчас? — растрепанные волосы торчали из-под одеяла, вопрос прозвучал глухо. — Полдесятого. Рене вскочила с кровати под новый взрыв хохота и, путаясь ногами в длине широких пижамных брюк, побежала в ванную. Франческа, собранная наполовину, осталась лежать в кровати, наблюдая, как остывающее солнце медленно заглядывало в их комнату через окно. Краем уха она слышала, как из приоткрытой двери, ведущей в ванную комнату, собиралась Рене: звонкий звук чередовался с глухим, чередовался с ругательствами и несколькими упоминаниями Андреаса, снова звонкий и снова глухой. Она расплылась в улыбке, лениво поднимаясь с кровати и вновь в неё чуть не падая — Рене пронеслась мимо с сумасшедшей скоростью и зубной щеткой в зубах, выискивая необходимые вещи в шкафу и складывая их на кровать ровными стопками. — Он нас убьёт. — Он нас убьёт в любом случае, но если мы опоздаем на минуту, то выслушает причину. Рене нервно хмыкнула, вновь убегая в ванную. Поймав своё отражение в зеркале, она на мгновение закрыла глаза: поздняя посиделка с девочками в библиотеке залегла под глаза тенями. Набрав побольше воздуха в лёгкие, она выкрутила кран с холодной водой и принялась умываться, впечатывая остатки ледяной воды в кожу похлопывающими движениями. Лицо раскраснелось, но отёк недосыпа спал, и теперь Рене выглядела свежо. Франческа, уже готовая, встретила её в дверном проёме, передавая одежду. — И побыстрее. Хвост завяжешь по дороге. — Ты принципиально хочешь, чтобы я выглядела так, будто проснулась десять минут назад? — Ты всегда хорошо выглядишь, — подмигнула Франческа. Подбегая к тренировочному полю, Рене поёжилась, словно от холода, но погода стояла солнечная — то было волнение, спазмом скрутившее тело, словно при нестерпимой боли. Ощущение скорой встречи с Андреасом, а точнее нового столкновения с ним, вызывало в ней необъяснимое чувство, смешанное с чем-то, отдалено напоминавшим страх и всплеск адреналина в крови одновременно. Ширина его плеч развернулась в тот самый момент, когда они поравнялись со всеми, и лицо стянула ледяная маска презрения. — Франческа, Дебюа, пять кругов дополнительно. Все остальные — только десять. Застыв, Рене почувствовала, как остекленела, словно покрывшись изнутри липкой крошкой тревоги и холода, словно её окунули в ванную, набитую осколками льда. Почему он назвал её по фамилии? Она вспомнила их последнюю встречу, вырванную из контекста тренировок, где они были один на один — он поддержал её, и в словах его не было ничего, кроме искреннего сочувствия. Последующие недели протекали нормально — Андреас не был ни добрым, ни злым, он просто находился где-то рядом, отстранённо наблюдая за всеми, позволяя или утянуть в себя короткий диалог, или пересечься глазами. Неужели одно единственное опоздание на пару минут заставило его так повести? Рене почувствовала, что не контролирует ситуацию, будто всё окружавшее в данный момент не принадлежало ей хотя бы единственной крупицей, а находилось в руках другого человека, утопив её в навязчивых мыслях, навязчивых вопросах собственного подсознания, и гнев прилил к щекам ядовитой краской. Она открыла рот, но Франческа, схватив её за руку чуть повыше локтя, потащила в сторону беговых дорожек. Первые десять кругов отвлекли Рене от всего, разгладив клубок мыслей сосредоточением на дыхании, движении мышц, на том, как земля пружинила каждый шаг, из-за скорости перетекавший в бег среднего темпа. Выбившиеся пряди волос щекотно кололи кожу лица, солнце переливалось на земле, грея её, грея тело, отражаясь от черноты спортивной одежды. На финише Андреас поднял руку вверх, и Рене выдохнула: конец первой десятки. Она пересеклась взглядом с Франческой, и та закатила глаза, переводя дыхание. — Разминайтесь, — отрывисто бросил Андреас остальным, надвигаясь на них подобно цунами. Солнце застилало глаза, липло к волосам, к форме, к коже. Рене опустилась на землю, переводя дыхание, чувствуя, как мелкие капли пота вспороли кожу на виске, лице, шее. Она сняла жилетку, оставшись в тонком лонгсливе, и отложила в сторону. Концы грубых ботинок остановились в нескольких сантиметрах от её ладони. Подавив дрожь, она подняла голову — Андреас смотрел на неё изучающе, и оттенки этого взгляда, свернувшиеся на самом дне темноты глаз, не говорили ни о чём хорошем. Рене убрала ладонь, теперь их разделяло расстояние в ширину жилетки. Какой жалкий барьер, почудилось ей между вдохом и выдохом, между попыткой не терять самообладания и чувством страха. — Вы уже закончили? — Мы отдыхаем. — Разве я говорил вам отдыхать? Вопрос повис для них обеих, но его взгляд, тёмный, расплавленный, как жидкий огонь, окатил только Рене. Она медленно поднялась, словно по команде, неозвученной, болезненно-злой, чувствуя, будто тело не принадлежит ей. — Пять кругов, — бросил он, смотря на Франческу. — Кто его укусил с утра пораньше? — шёпотом произнесла Франческа, провожая удаляющийся силуэт. — Розалинда? — Наверное. Заканчивая последний круг, Рене упала на колени — вибрация от падения острой болью ощутилась в ногах, а затем, перелившись по организму вместе с кровью, смешалась со всеобщей усталостью. Её мутило — желчь кислотой пристала к горлу, внутренности скрутило в узел, ей казалось, что из-за жары и бессилия она вот-вот потеряет сознание. Вставай, пульсировало в голове, обгоняя сердечный ритм. Давай, поднимайся, Рене, ну же! Рене затрясло, крупная дрожь била всё тело, перед глазами стояла пелена, что-то солёное капало на губы. Она вдруг ощутила неподъёмную тяжесть, путами обвившую тело: смерть Фары; приход Розалинды; возвращение Андреаса из мёртвых; заключение и побег Сильвы; собственные неудачи; стремления показать окружающим, на что она способна, оборачивающиеся каждый раз провалом; нападения на студентов; ранение Девина; кабинет и ужас, который сотворила с ней Розалинда. Она чувствовала, как мир слился в единую картину отсутствия какой-либо безопасности, и страх, страх, нечеловеческий, животный, скручивающий тело в конвульсиях, пожирал её, перекрывая кислород, увлекая в непроглядную топь ужаса. Рене чувствовала горение собственных лёгких, она хотела вдохнуть, хотя бы один глоток, но его словно не было, словно кто-то перекрыл невидимый вентиль. Холодный пот смешался с выступившими слезами, грудная клетка горела, и Рене казалось, что сердце вот-вот остановится. Ладонью она шарила по груди, расчесывая эластичную ткань спортивной формы, пытаясь добраться до кожи, до рёбер, до сердца, но мышцы рук словно онемели, не поддаваясь ей. Новая волна страха затопила её, ударяя, словно хлыстом, Рене представила, что сердце вот-вот остановится, и тогда она умрёт, прямо на траве, не сумев помочь себе, и паника, паника, смешавшись со страхом, била её изнутри и снаружи, накинувшись, как стая обезумевших животных. Чьи-то ладони обхватили её за плечи, она попыталась оттолкнуться от прикосновения, но ей не позволили. — Рене, — доносилось, словно из тумана. Слёзы застилали глаза, воздуха всё ещё не хватало, и полуслепо она пыталась уйти от силуэта, прижимавшего её к себе. Будто из-под толщи воды до неё доносились приглушённые хрипы, словно кто-то пытался сделать глоток кислорода, но все попытки с треском проваливались из-за стоящей поперек горла паники. В глазах стремительно темнело, она не видела ничего, полностью положившись на чувства, но и те, словно слетев с рычагов, пугали её повысившейся в миг чувствительностью. Веки заволокла непроглядная тьма, и обезумевшее подсознание, охваченное пожаром страха, подбросило ей мысли о том, что сердце остановилось, и теперь её укрывали саваном или заворачивали в чёрный мешок, как это делали национальные жандармы, как люди, она видела по телевизору, а теперь это происходило с ней наяву. Тело исказилось в судороге, словно она пыталась убежать от этих мыслей, но оказалась заперта в пожаре собственной головы, подкидывающей ужасные картины, как щепки в костёр. И темнота продолжала обволакивать, поглощая сильнее, сильнее, словно Рене уходила под воду и горела в огне одновременно… — Рене, у тебя паническая атака, — говорил ей силуэт, прижимая к себе. Голос лился спокойно, словно боялся навредить. — Это скоро закончится, дыши. Дыши вместе со мной. Прижавшись к чужой грудной клетке, она слышала, как билось сердце, чувствовала, как поднималась и опускалась диафрагма, ощущала тепло ладоней и нагревшейся от солнца чернильной формы. Запах одеколона показался ей знакомым, но она не могла вспомнить, кому он принадлежал. Мужчине, это определённо мужской аромат. — Подумай о чем-то хорошем. Что приносит тебе чувство радости или счастья. Она закрыла глаза, вжимаясь в силуэт. Чужие руки гладили плечи, гладили волосы, вжимали в себя, и ей до отчаяния захотелось раствориться в нём или запомнить черты его тела: прямую осанку и ровную линию плеч. Она так нуждалась в якоре, пусть он станет им. Рене вспомнила осенний Ла-Машн, убаюкивающую песнь волн, липкий песок, влажный воздух, крики птиц, заполнявших тишину, смех брата и родителей. Это было их путешествие накануне её поступления. — Я научу тебя, как сохранить воспоминание, чтобы оно всегда возвращалось к тебе. Мама улыбалась ей, голос звучал заговорщически тихо, и глаза Рене горели неподдельным огнём интереса. — Оно будет цветным? — Да. — Что надо делать? — Сейчас мы закроем глаза и сильно-сильно зажмуримся. Потом я досчитаю до трёх, и мы откроем их. — И воспоминание сохранится? — Да, mon soleil. Рене улыбнулась, закрывая глаза. Широкая улыбка трогала уголки её рта, пока она вслушивалась в мягкий счёт матери. На изнанке век сверкали звёзды, маячили разноцветные вспышки — так сильно она зажмурилась. На счёт «три» она распахнула глаза, и все перед ней представилось накрытым туманной пеленой, постепенно обретая истинные краски. И как вокруг расцветала новая красота, так медленно, переливаясь всеми насыщенными цветами, в голове торжественно разлилась запомнившаяся картина и воспоминание, связанное с ней. — Ты в безопасности, — низкий шёпот обжёг висок. Постепенно дыхание выровнялось, и крупная дрожь прекратила стягивать тело, сменившись на мелкую. Постепенно солнце проникало к ней под глаза, щекоча ресницы, и всё вокруг воспринималось, как прежде: шум деревьев, топот ног по земле, порывы лёгкого ветра. Реальность возвращалась к ней, принимая в объятия, успокаивая, стирая все опасения. Рене открыла глаза, прижимаясь к чужой груди, жилетка, которую они все носили, охлаждала кожу лица. Всё окружающее вокруг плыло, ей хотелось остаться в этих объятиях, но секунды шли, она слышала, как отсчитывала их в голове, чтобы собраться, и необходимо было разорвать кольцо рук, прижимавшее её. — Ты в порядке? Голос прозвучал совсем рядом, тихий, спокойно-стальной, и она кивнула — язык плохо слушался. Словно в замедленном времени Рене подняла голову вверх, желая то ли поблагодарить человека, спасшего её, то ли увидеть, кем он являлся. Её глаза нашли глаза напротив, тёмный цвет не выражал ничего, лицо, склонившееся к её собственному, оказалось совсем близко — Рене могла разглядеть каждую деталь: чёткая линия аккуратной бороды, залом между бровей, сосредоточенный прищур глаз, длинные ресницы, высокий изгиб скул. Грубая, отстранённая красота, по северному холодная. Она почувствовала, как земля вновь исчезала из-под ног. Андреас. — Я… — жар смущения лип к щекам, Рене мягко отстранилась. — Спасибо. От неловкости произошедшего ей хотелось провалиться сквозь землю, но какая-то иная часть Рене, очевидно, самая сумасбродная, содрогнулась от воспоминаний тепла его рук и осознания, что он пришёл ей на помощь. Так рядом, так близко — набатом крутилось в голове, опьяняя. Андреас провёл по ней внимательным взглядом, таким ощутимым на коже, будто он вновь к ней прикоснулся. Очевидно, не найдя ничего, что могло вызвать беспокойство за её состояние, он только кивнул и помог подняться. Рене сдержалась, чтобы не зажмуриться: плечи, соприкоснувшиеся с поверхностью его ладоней, обожгло. — Тренировка для тебя окончена. Я попрошу Франческу, чтобы она отвела тебя к Харви. После ты пойдешь отдыхать. Он говорил это тихо, чтобы слышала только она, и голос его, спокойный и низкий, тёплой вибрацией отзывался в каждой клетке тела, слившись с размеренным сердцебиением за корсетом рёбер. Андреас отошёл, и Рене увидела окружавшую их толпу знакомых лиц. Среди них она разглядела бледное лицо Франчески и разгладившееся облегчением — Ская. Переведя с неё взгляд, он кивнул отцу. Рене вновь посмотрела на мужчину — он медленно отдалялся, желая, очевидно, возобновить паузу их занятия. — Спасибо. Ещё раз. Её признательность прозвучала на выдохе, со свистом, едва слышно, но профиль дёрнулся, и они вновь столкнулись долгими взглядами, вызвавшими у Рене усилившуюся волну дрожи. Андреас кивнул. Знакомые руки накрыли плечи, но прикосновение это ощутилось неестественным, искусственным. Она вздрогнула, смотря, кому оно принадлежало — тёмные волосы, тёмные обеспокоенные глаза. Франческа прижала её к себе, и аромат чужого шампуня заполнил лёгкие. — Я так испугалась, — шёпот донесся до Рене, Франческа прижалась теснее. — Пойдём. Терра, суетившаяся среди сводов зелени, выслушала их с бегающими от одной к другой глазами и напряженной складкой между бровей. Отправив Франческу на поле, она вернулась к рабочему столу, соединяя микстуры и травы, и порошки в единое целое. Мягкий изумрудный цвет её магии, дрожа, освещал всё вокруг, и Рене, не знавшая, чем себя занять, кроме разглядывания травяных и пыльных пятен на одежде, внимательно за ней наблюдала. Терра молчала, и она была благодарна — в тишине сознание медленно возвращалось к спокойствию, словно исцеляя изнутри. Спустя какое-то время она почувствовала, как внешнюю сторону ладони лизнул холод — стеклянный флакон с синей жидкостью был протянут ей Террой. Она поднялась, улыбаясь. — Ты спасла меня. Терра смутилась — лёгкий румянец разгладил лицо вместе с улыбкой, и Рене потянулась вперёд, обнимая её. — Этот рецепт поможет успокоить нервную систему. Не переживай, если захочешь спать — это будет вызвано настойкой. — Я с удовольствием посплю. — Напиши потом, как себя чувствуешь. Пообещав оповестить о своём самочувствии, Рене выскользнула из оранжереи, подставляя лицо ленивым порывам прохладного ветра. Стоял полдень, солнце грело даже сквозь нависшие облака, и на мгновение она закрыла глаза, мысленно возвращаясь к мышечному ощущению кольца рук на плечах и спине, размеренных и уверенных прикосновений. Каким удивительным Андреас всё же оказался. В один момент он до боли соответствовал образу правой руки Розалинды, а в другой эта странная ярость, заложенная в каждое его действие, отступала, и он представлялся ей незнакомо-знакомым, уверенным, спокойным. Представлялся тем, кому, возможно, можно было довериться. Так ли это было на самом деле? Рене не знала, но в этот самый момент, когда тело хранило зудящий отпечаток его прикосновений вместе со шлейфом одеколона, ей до отчаяния хотелось поверить в то, что как за театральной маской прячется актёр, так и за одним из своих бесчисленных лиц, и грубостью, и голосом, способным вспороть оппонента на манер хирургического скальпеля — словом, за каждой деталью, делавшей Андреаса безумным и яростным в их глазах, — скрывался совершенно другой человек.