Голгофа

Здравствуй, моя хиросима. Е. Соя. А зимы тут бесконечные

Голос Аллара, вновь вспомнившийся ей, как и прежде, прибивало к уху, виску, щеке вместе с волнами жара от нагревшегося телефона. Рене потеряла счёт времени их разговору, провалившись в какой-то умиротворяющий вакуум — вокруг не существовало ничего, что вселяло в неё страх или тревогу, или неуверенность в последние дни. Слышен только голос брата, спокойный, с привычной хрипотцой и округлой мягкостью — призрак французского языка, на который он иногда переходил, сквозил в его речи, заземляя её воспоминаниями о доме. Казалось, стоило закрыть глаза — и Рене могла восстановить их квартиру в голове с такой потрясающей чёткостью, будто находилась в ней в ту же минуту. Она упёрлась ступнями босых ног в спинку кровати, растянувшись среди вороха одеял, и педантично заправленные простыни надломились, будто потревоженная гладь воды. С другого конца провода доносилась тихая музыка — Аллар был дома, вернулся после рабочего дня, и теперь, вероятно, сидел за столом в гостиной, разбирая государственные бумаги и поручения. Рядом непременно дымилась чашка кофе — за ними обоими тянулось нездоровое пристрастие к этому напитку. Путаясь в словах от скорости их произношения, Рене сыпалась в рассказе недавних событиях; некоторые она мудро пропустила — просто солгала о них — кто знает, какая реакция последовала бы, выложи она всю правду вместе с собственными подозрениями. —…мы работаем над совместным проектом, круто, что специалистов и фей объединяют вот так, да? Как раз на этой почве мы и сдружились. — Ты, конечно, сначала восприняла всё в штыки? — Опять ты забегаешь вперёд! Допустим, но это лишь потому, что мне сложно кому-то понравиться. — Рене… — Не спорь. Королеву Солярии ты тоже перебиваешь вот так? О чём я говорила вообще… Так вот, мы сдружились, у нас висит проект, что-то вроде магической теории для специалистов и фей: разбираем различных существ, которые могут быть опасны для вас. Нам с Музой попался отвратительный вариант, мы перерыли всё в библиотеке, но так ничего и не нашли, и… — Что… —…ты знаешь, этот студенческий азарт, нам уже просто интересно, что такого опасного… — От… —…они задали нам задание, но не предоставили материал, просто отвратительно… — Меня… —…мы сначала совсем отчаялись, но пути студентов неисповедимы, сам знаешь… — Нужно? —…не подумай, я рада слышать тебя, очень рада, но вдруг у тебя есть необходимые знания, нет, я уверена, что у тебя есть эти знания, ты ведь такой, такой… и эта новая должность… — Рене! Голос брата прозвучал негромко, но интонация теперь приняла иной оттенок, приторно-взвинченный, и она задержала дыхание, чтобы успокоить начавшую вздыматься грудь: собственная болтовня, бездумная и опустошающая, утомила даже её, чего уже говорить об Алларе, который слушал это на протяжении последних десяти минут. Рене закусила губу, то ли сдерживая набегающую улыбку, то ли пропуская драматичную паузу. Десять минут. Наверное, у Аллара чесались руки. Она бы точно себя убила. — Чем я могу помочь? Рене выдохнула. Поучилось громко — к уху телефонной волной и скоростью соединения прибило чужой смешок, такой громкий в повисшей между ними тишине, что она вздрогнула. А затем принялась напряженно мыслить: как преподнести сделанный ими рисунок так, чтобы брат ничего не заподозрил? Ведь у них не было даже названия этого существа, только сделанный наскоро эскиз по общей памяти и общий испуг, возникающий и нервирующий каждый раз, стоило бросить взгляд на белоснежную поверхность бумаги. — Я тебе расскажу задание, чтобы ты понял суть, ладно? — Рене услышала собственный голос, показавшийся ей чужим, если услышать его, то ниже иконки контакта тонкой полоской в виде субтитров пронесется «я лгу, в Алфее творится чертовщина, и управляет ей директриса». Она сделала глубокий вдох, отодвигая мобильный в сторону — Аллар не должен услышать её судорожного выдоха, но ладно, перед смертью не надышишься… На мгновение Рене показалось, что ничего не выйдет — в конце концов, у неё никогда не получалось лгать, что-то обязательно выдавало, блять, может всё прекратить, подумала она, теряя драгоценные секунды, ну, нет, это их единственная зацепка, если… Если Аллар поверит выдуманной проблеме. Если Блум найдёт что-то ещё. — В общем, это существо… Мне надо определить его по укусам. Задание специально подготовлено таким образом, чтобы мы почувствовали себя, скажем, в полевых условиях? Звучит смешно, да? — Рене прижала ладонь ко лбу, позволяя руке сползти вниз и закрыть всё лицо. На другом конце провода таилось молчание. — Да нет, — спокойный голос брата успокоил нервы, словно обняв, — вполне нормальное задание, не вечность же вам торчать в библиотеках и размахивать палками. От неожиданности она перевернулась на живот, не отнимая трубки. Неужели её брат только что косвенно высмеял образование в Алфее? И это он-то работает в близком окружении Королевы? Какая низкая у них планка отбора. — Так я скину? — Да. Рене не сдержала улыбки: он поверил, у неё получилось, и теперь у них появится возможность узнать, что скрывает Розалинда в Восточном крыле. — Ты самый лучший брат! — Я знаю. Я, в принципе, самый лучший. — Поработай над эго. Отключившись, она отбросила телефон в сторону и закрыла глаза. Улыбка не сползала с лица, распространяя по телу адреналин, смешавшийся с загнанным чувством радости, будто Рене всё ещё боялась упустить появившуюся возможность из-под пальцев. Муза нашла её посреди тренировочного поля, пока она переводила дыхание, согнувшись к земле — спарринги со Скаем выматывали её, пожалуй, больше других, но сейчас противостоять ему казалось невозможным. Удары, быстрые и стремительные, незнакомые и злые, сыпались по телу, оставляя на нём жалящие разводы. Рене выстояла пятнадцать минут и свалилась на землю, тяжело дыша. Пальцами она сжала траву, позволяя сырой почве забиться под кожу и ногти, и от нахлынувшего гнева её затрясло. Становилось очевидно — Скай упорствовал на тренировках не просто так. Доведение себя до какого-то иррационального совершенства являлось попыткой защититься от стресса. — Отдохни, — ладонь прошила линию плеча, и его размеренный голос, на удивление, придал сил. Рене подняла голову — они встретились глазами, и, оглядев его, позволила ядовитой усмешке вылиться на губы: на скуле красным пятном расцвела ссадина. — Я всё-таки достала тебя. — Поставишь это достижение в рамочку? — Скай огрызнулся. — Использую для мотивации. Не такой уж ты и непобедимый. На общем фоне Муза выглядела неестественно хрупкой в обычной одежде, без рваного дыхания и с макияжем, отличавшейся от всех. Моргнув несколько раз, Рене удивлённо на неё уставилась — так разглядывают диковинный экспонат, не узнавая или не понимая, что он тут делает. Муза вопросительно выгнула красивую бровь, и уселась на одном уровне с ней, не боясь испачкать брюки в траве. Она хмыкнула: — Что? — Ничего, — пожала плечами Рене, отряхивая форму. — Не ожидала тебя увидеть. — И всё? — И всё. — Я умею читать мысли, — глаза напротив утонули в мареве фиолетового пламени. — А я говорю правду. Какое-то время они улыбались, смотря друг на друга. — Я нашла кое-что. Аллар скинул мне вариант, что за существо это могло быть. — Сказал что-то ещё? — Написал одно слово — «скребки». Он не очень-то многословный. И занятой… — Значит, Блум была права. — Что? Муза придвинулась ближе — металлические подвески на шее вблизи переливались, как драгоценные камни, и Рене на мгновение завороженно всмотрелась в короткую яркую вспышку посреди серого уныния, что их окружало целый день. Близился дождь, и небо утонуло в облачной сырости. — Ты же знаешь, она занимается с Розалиндой индивидуально, — тихий шёпот согрел висок, — она сказала, что какая-то книга на столе привлекла её внимание, и когда Розалинда ушла, ей удалось сфотографировать несколько страниц. Перевод указал на скребков. Там ещё какое-то заклинание, но подробностей пока никаких нет… Губы открывались и закрывались, Муза продолжала что-то говорить, но её голос, сбивчивый и тихий в желании рассказать всю информацию, которой она обладала, исчез, словно кто-то поставил весь окружающий мир на беззвучный режим. Рене почувствовала, как онемели конечности, ощутила тишину вокруг, среди которой пушечными выстрелами звенели обрывки слов: «книга», «Розалинда», «скребки», «заклинание». В ней что-то оборвалось, вероятно, защита, выставленная в хрупкой надежде, что пропажа студентов, нападение на Девина окажется проблемой извне, а не внутри школы, и освободившаяся угроза, шевельнувшаяся внутри клубком змей, осторожно вытекла наружу, заполняя собой всё пространство. Она резко поднялась, странно качнулась, и взглядом, затянутым прозрачной пеленой страха и чего-то ещё, оглядела Музу: её лицо расплывалось перед глазами. Фея поднялась, аккуратно привлекая к себе. — Рене? Рене чувствовала, как внутри лопались собственные ожидания от безопасности нахождения в школе, словно мыльные пузыри. Она не могла в это поверить: им грозила опасность. Снова. Словно подростки, запертые здесь, оказались не в школе, а посреди горячей зоны, готовой испытывать их день за днём. На мгновение разум прояснился — какой-то нечеловеческой силой ей удалось его подчинить. Она впилась пальцами в плечи Музы и притянула к себе. — Надо как можно скорее всё расшифровать. Я могу чем-то помочь? — Да. Тебе стоит успокоиться, выдохни. Трезвая голова сейчас необходима нам больше. Справишься? Рене слабо улыбнулась ей, почувствовав, как волны горячего румянца прибило к щекам. — Хорошо, я поняла тебя. — Отлично. Встретимся завтра в библиотеке, по времени как обычно. Муза улыбнулась ей, аккуратно сжав плечи. Это был слабый жест, совсем безликий отпечаток на коже, но Рене согрелась от него, словно окунулась в горячую воду. Улыбка расцвела на губах ещё шире, и она слабо кивнула удаляющейся подруге. Удивительно, как легко и быстро им удалось подружиться, что даже обычное молчание рядом казалось полноценным разговором. — Она симпатичная, скажи? Рене обернулась — лисья ухмылка, дьявольский прищур глаз, нахальство вместо одеколона. Расстояние между ней и Ривеном измерялось несколькими шагами, но уловить призрак азарта и интереса в его словах можно было физически. Тень, обгоняя хозяина, настигала ранее, обнимая и передавая в этом объятии все хитрости и мотивы. Сложив руки на груди, она покачала головой. — Нет. Острая бровь взметнулась наверх. — Да. — Ривен, нет. — Да, Рене. В дьявольской преисподней его короновали бы принцем, и холодная, витиеватая корона украшала бы изгиб взлохмаченных волос — Ривен нечеловечески очарователен, и настолько же нестерпим. Поступь твёрдых шагов скрыла трава, делая их по-кошачьи мягкими; оказавшись рядом, он закинул руку ей на плечо и привлёк к себе. Голос снизился до обманчиво-мягкой интонации, Рене удержалась, чтобы не закатить глаза. — Позволь ей самой решить, захочет она провести время в моей компании или нет. — Она не Беатрикс. — То есть? — Не захочет, кретин. — Так даже интереснее. Ривен наклонился ближе, почти навалившись, часть корпуса ощущалась на плече невероятной тяжестью, и Рене, фыркнув, пихнула его в бок локтём. Стиснутое между зубами шипение выстрелило в волосы, сбив пряди ей на глаза. — Отстань. — Ты невыносимая, — прошипел он, согнувшись и растирая ладонью пострадавшие рёбра. Рене злорадно ухмыльнулась, делая шаг в сторону, словно стараясь предугадать его дальнейшие действия. — Я знаю. Она высунула язык, улыбнувшись, а потом всё расплылось в едином мареве размытых силуэтов вокруг — Ривен бежал за ней, и желание отомстить, блестящее в почти чёрной радужке глаз, виделось Рене знаком уносить ноги скорее. Хмурое небо сливалось с потускневшей зеленью травы, в уши выл ветер, голова кружилась, но она продолжала бежать так сильно, что мышцы горели, воспламенившись. Рене чувствовала — Ривен был где-то близко, настигая её на манер дикой кошки: протянет ладонь, ухватится за плечо и опрокинет на землю. И всё это играючи, словно они вновь оказались только что принятыми первокурсниками. И вокруг не существовало ничего — только ожившие воспоминания. Сигарета зажглась не с первого раза, и отдалённо в голове вспыхнула мысль о смене зажигалки — старая последние несколько дней казалась сосем плохой, увядая в ладони искровыми разрядами. Отошёл контакт, мрачно подвела Рене, не прекращая попыток выбить вспышку. Слабый огонь объял зажатую сигарету, и, сделав первую затяжку, она поудобнее устроилась в кресле. Пустую комнату, заполненную тишиной, освещала настольная лампа, стоявшая на придвинутой тумбочке вместе с пепельницей. Франчески не было — она ночевала в другом месте, пообещав рассказать всё позже, на что Рене только энергично кивнула, проводив её взглядом. Ветер щекотал распечатанные листы бумаги, размещённые на коленях — она старалась собрать информацию о скребках по максимуму, копируя вставки из всех доступных источников. На страницах — ничего приближенного к реальности, только различные легенды и мифы, уходящие в древность становления магии, но Рене упрямо продолжала читать, поглощая сигарету за сигаретой, позволяя мыслям унестись вместе с дымом и ветром. Ладонь, пальцы которой зажимали объятый бумагой табак, покоилась на подлокотнике, аккурат над поставленной пепельницей — с опытом Рене наловчилась держать руку так, чтобы пепел не ссыпался на бумагу и одежду, оставляя на поверхности уродливые пятна, улики её нездоровой привычки. Молчаливый экран телефона показал половину третьего, когда она взяла его в руки, откинувшись на спинку и устремив на полную луну, сиявшую в бездне чистого неба. Тренировка завтра начиналась в одиннадцать, утренний подъём переносился на девять, по итогу — спать оставалось шесть с половиной часов, но сон не приходил, только сильная усталость дробила тело и голову, утонувшую в пламени мыслей. Рене пыталась построить сотню теорий и тысячу причинно-следственных связей. Могли ли быть скребки управляемыми? Боролась ли против них Розалинда или направляла их, отдавая приказы о нападении на собственных студентов? Имел ли к этому отношение Андреас? Андреас. Какая-то часть Рене — очевидно, самая глупая — стремилась его оправдать на каком-то из особо глубоких подсознательных уровней. Просто потому, что она ощущала к нему иррациональное притяжение, абсолютно неправильное в рамках существующих отношений между ними. Другая же часть её холодно подводила правдивую черту о том, что Андрес, несмотря на все хорошие качества, возможно присутствующие в нём, являлся правой рукой своей невозможной хозяйки и следовал за ней, исполняя каждый приказ. Отсутствие какой-либо конкретики выводило Рене из себя — больше всего на свете ей не нравилось тратить время на догадки и предположения, но сейчас… сейчас всё происходящее вокруг казалось нереальным и пугающим именно потому, что ситуация представлялась не раскрытой, а спрятанной между строк, путая и затягивая их в морские узлы тайн. Аккуратно уместив бумаги и потушив сигарету, она пересела на подоконник — прохлада остуженного окна показалось отрезвляющим коктейлем. Голодный свет луны высвечивал её силуэт, мерцая и переливаясь на стекле. Лес, непокорный и дикий, дышал спокойствием, и дыхание его проникало в комнату тихим шелестом, убаюкивая. Прикрыв глаза, Рене вспоминала обрывки прошедшего дня. Ты же знаешь, она занимается с Розалиндой индивидуально… Это был великолепный план — девочки рассказали о нём почти сразу: несколько дней в неделю Блум посещала кабинет директрисы, пропадая там ровно два часа, чтобы обучиться контролю над магией. И старалась понять мотивы Розалинды, втираясь в доверие. Предсказуемо, но всё же мудро: они пользовались любой возможностью узнать её лучше и — если ответственность за пропажу и нападение студентов лежала на ней, — предугадать следующий ход. Занимается индивидуально… Могла ли Рене поступить также? Ницше предостерегал: «Кто сражается с чудовищами, тому следует остерегаться, чтобы самому при этом не стать чудовищем. И если ты долго смотришь в бездну, то бездна тоже смотрит в тебя». Молчаливый экран телефона показал три часа утра, спать оставалось шесть часов, и одна из самых безумных идей, прийдя в голову, осталась там навсегда: Рене стояла у пропасти, смотря в неё и готовая прыгнуть. Индивидуальные занятия — погружение во враждебную среду с целью её изменить, изменить Андреаса, понять его и предугадать дальнейшие действия. Адреналин сворачивался в жилах, распространившись по организму с работой сердечной мышцы, топя в себе мысли о рисках, задушив свернувшееся плохое предчувствие. Бездна гипнотизировала, и чернильная пустота блестела на манер человеческого зрачка — ухватившись за пришедшую в голову мысль, Рене совсем позабыла о том, что при погружении в иную среду, она начинает влиять на человека, и важно опасаться стать её частью. Надо было поостеречься, но бездна смотрела. Рене разбежалась и прыгнула.