Голгофа

Моя тень тает у меня под ногами в потемках, и мне чудится, будто я погружаюсь в ледяную воду. Жан-Поль Сартр. Тошнота

Голова болела, словно грозилась вот-вот расколоться, и кружилась. Ноги волочились по волнам гравия, словно выполненные из свинца вместо крови, костей и мышц. Тяжёлое дыхание срывалось с губ, и жалящие слёзы жгли сухие глаза, насмешливо увлажняя — горячим предательским дорожкам Рене запретила стекать по лицу, найдя в себе на это последние силы; вместо этого они наслаивались на глазные яблоки, впитывались в ресницы и застилали видение солёной пеленой. Шум гравия раздражал нервы, словно обугленные происходящим, мысли в голове смолкли, утонув в болезненной пульсации. Пальцами она вцепилась в холодный край железного контейнера и спряталась за ним, убедившись, что ушла далеко. Никто не стал догонять, не окликал и не просил вернуться, и какая-то часть Рене была благодарно им всем или ему одному: бороться или оставаться там, быть среди них она просто не могла. Скатившись спиной по ржавому боку, она прижала колени к груди и сжалась, обняв ноги руками. Лоб уткнулся в пыльно-земляные следы травы, уже высохшие и коркой стянувшие ткань формы; от неё пахло огнём, смогом и пеплом, и Рене мысленно зарычала от злости и несправедливости, и от осознания произошедшего. Совершённое ощущалось предательством, возмущением, злостью на саму себя, что она никак не могла изменить ситуацию, а только глупо сопротивлялась, смотрела и делала, словно была неспособной и бессильной, словно не было всех тренировок с отцом и одного года обучения в Алфее. Словно все способности и подготовка исчезли, сделав её податливой, как марионетку. Боль трепыхалась у неё в груди вместо сердца, трепыхалась в горле, под подбородком, словно маленькая птица, готовая вот-вот вылететь. Сухой язык нервно коснулся губ, но в эмоциональной горячке ей показалось, будто это было оперение. Не выдержав, она закашлялась, упав на четвереньки, и сплюнула горькую, отдающую желчью, вязкую слюну. Стало мерзко от самой себя. Краем рукава она вытерла рот, поднявшись. Её слабо пошатывало. Она осторожно выглянула из-за угла и тут же прижалась к нему; от резкого движения произошёл удар, глухая вибрация пробежала по контейнеру, отражаясь. Человек, столкновения с которым она старалась избежать, остановился. В тусклом свете луны и крошечных фонарей, отбрасывающих небрежное свечение, Рене видела его силуэт, качнувшийся вперёд и развернувшийся к ней. Теперь она видела его в расстоянии метра. Сердце сжалось в груди, и лицо исказилось изодранной гримасой. Что-то горячее и полузадушенное вытекало из глаз легко и свободно. Рене посмотрела на него, чувствуя себя окончательно униженной за сегодняшний день. В водяной пелене зрение становилось нечётким, и она не могла разглядеть эмоцию на его лице: насмехался ли он над ней или нет? Сочувствовал ли? И если последнее было правдивым, то ощущалось это сочувствием Дьявола. В Библии, наверное, именно так змей наблюдал за отчаянием Евы, обольстившейся его предложением и вкусившей запретный плод, а затем сожалеющей об этом. Зачем сожалеть, думал, возможно, Дьявол, обернувшийся змеей, ведь я подарил тебе свободу, освободил от запретов морали, совести и Бога. Мужской голос отвлёк от раздумий. — Ты понимаешь, почему я сделал это? Рене бесшумно сглотнула злые слёзы; последние вспороли кожу щёк, словно мстящие, что она не позволяла пролиться им. Она впилась в Андреаса колким и горящим взглядом. — Понимаю, о чём ты думаешь, — он отвернулся, прижавшись спиной к железному ребру. Теперь она наблюдала за его профилем. — Рене, скажи честно, с чем бы ты могла справиться: с пыткой Розалинды, оказавшейся в твоей голове, или со сложной миссией? При условии, что от второго можно или восстановиться психологически, или выработать иммунитет. Рене открыла рот, слова, которые она озвучила, показались чужими: ржавая, сиплая интонация не могла принадлежать ей. — Вы что, пытаетесь оправдать свой поступок? — Подумай головой хорошенько. — Не надо пытаться заставить меня думать о том, будто вы хотите облегчить нам участь! — зло огрызнулась она. В лёгких не хватало достаточно воздуха, и последние слова прозвучали свистящими. Она сжала кулаки, впившись ногтями в ладони. — Ты сама знаешь, какого это! — настала очередь Андреаса повысить голос, и интонация, повисшая в воздухе, ощутилась токовым разрядом. Рене вздрогнула. — За любое непослушание тебя и твоих друзей будут наказывать теперь только так. Я пытаюсь сказать, что подчинение — твой лучший вариант, чтобы избежать этого. Или ты не понимаешь?! — Ривен не получил этого, если бы не… Андреас в несколько шагов оказался рядом, подступив к ней почти вплотную. Рене вжалась в железную стену, стремясь уйти от такого близкого присутствия, но он был повсюду — его руки упирались в стену у её головы. От них обоих тянуло костром. Казалось, пламя пришло даже сюда… Вот же оно, между ними, холодное и переливающееся, обжигающее своим дыханием. — Замолчи, — предупреждающе прошипел он не своим голосом, и она бросила на него дрожащий от злости взгляд. С таким же успехом Рене могла просто посмотреть в зеркало — человек напротив смотрел на неё с одинаковой долью презрения и гнева. Малахитовые глаза, почернев, светились каким-то потусторонним свечением, насколько темнота глаз вообще могла светиться, и всё же эти лихорадочные блики зрачков казались чем-то магическим и нечеловеческим. Она оттолкнула его, вздрогнув, что действительно делала это — вот так просто проявляла абсолютное отсутствие субординации. Руки дрожали, когда Рене отошла от него, и она несколько раз встряхнула ими, приходя в тихое бешенство от ощущения собственной слабости. Она ненавидела испытывать это чувство на глазах у кого-то, потому что никогда не хотела показаться слабой. Многие люди могли воспользоваться этим и применить против неё. Эмоции — брешь в защите любого воина, вспоминались ей чьи-то слова, лучше уподобиться мечу и стать холодным и жалящим, как он. Рене не помнила, где обнаружила эту мысль: то ли услышала от кого-то, то ли прочла в книгах, но они врезались в голову, словно кто-то выцарапал их изнутри. Возможно, Андреас оказался прав, говоря о том, что отсутствие магии делало их менее угрожающими и более ничтожными для соперника, в отличие от фей, но ведь он сам был специалистом, но сеял вокруг не слабость — только страх. — Мне надо идти, — произнесла Рене, не удостоив силуэт за спиной взглядом и убедившись в том, что голос прозвучал спокойно и твёрдо. С излишней эмоциональностью на глазах у Андреаса за сегодня было покончено. Она почти увидела, как мышцы натянулись под чёрной тканью его лонгслива, когда он, размяв плечи, скрестил на груди руки. — Я тебя не задерживаю. Рене посмотрела вперёд, где в холодном мерцании звёзд переливались башни Алфеи, молчаливой и взиравшей на них свысока. Она достала телефон, проверяя его ещё раз и, напечатав сообщение о том, что скоро будет, повернула голову назад. — Что с тренировками? Я вроде как выполнила задание. Андреас оттолкнулся, контейнер, звякнув последней грохочущей вибрацией, смолк, оставив их в тишине. — Быстро учишься. Я подумаю над твоим предложением. — Я рассчитываю на положительный ответ, — она последний раз окинула его быстрым, бесцветным взглядом и зашагала в сторону здания. Тонкий слой гравия, впившийся в землю, слабо шуршал под ногами. — Будем считать это возмещением за причиненный ущерб. Ответом послужила тишина. Шаги перерастали в лёгкий бег и вновь замедлялись, становясь плавными и кружащими. Трава делала её поступь тихой, но мысли, шумящие в голове и бьющиеся о белую изнанку черепной коробки, казалось создавали такой посторонний грохот вокруг, что делали её видимой. Рене даже почувствовала, как слеза холодного пота прочертила лицо от виска до подбородка. Она до ужаса боялась реакции девочек, боялась увидеть в их глазах отчуждение или обвинение, боялась, будто они подумают, что она предала их, приняв иную сторону, не выраженную в школе явно, но всё же существовавшую и делившую студентов на два лагеря. Рене, нашедшей новых друзей среди фей, что раньше казалось немыслимым, ни за что не хотелось терять их. И не потому, что они были феями, а она крепко вцепилась в то, что теперь имела с ними дружбу — нет, они были собой, и каждой из них она до отчаяния дорожила. С Музой и Блум, например, Рене находила общие черты, что приносило огромную радость: нередко встретишь человека, способного понять тебя, как никто другой; Терра, Аиша и Стелла казались ей невозможно далёкими — настолько они были разными, однако это только усиливало в ней интерес. Хотя с принцессой их дела складывались не так, как с другими — сложившийся между ними язык общения больше напоминал саркастический поединок, нежели что-то, отдалённо напоминающее дружеское сближение. Рене не отчаивалась и благодарила её за то, что она не упоминала родителей, иначе бы она точно не выдержала. Стоя у дверей в комнату, она на мгновение бесшумно прижалась к ней щекой и ухом, услышав лишь прибой из взволнованного, приглушённого гула. Она до боли прикусила губу, закрыв глаза. Успокойся, приказала себе Рене едва ли не вслух и решительно постучала в дверь. Лёгкие горели — задержав дыхание и онемев от волнения, она так и не смогла выдохнуть, оттаяв только тогда, когда щелчок дверного замка, звякнув, открыл вход в комнату. На пороге стояла незнакомая, красивая девушка. Тёмные волосы кудрявыми волнами спадали на плечи, в глазах Рене прочла узнавание — что-то тёплое вспыхнуло в янтарном взгляде. Она почему-то не сомневалась, что незнакомка, стоявшая перед ней и поддерживающая такой открытый зрительный контакт, была феей. Девушка открыла дверь шире, пропуская вовнутрь. Рене зашла, словно загипнотизированная, и обернулась назад, наблюдая, как плотно она надавила плечом на дерево и прокрутила замок. — Ты Рене? — спросила она, когда они вновь встретились взглядами. Рене растерянно кивнула. Девушка протянула руку для приветствия. — Я Флора, кузина Терры и Сэма. Приятно познакомиться! Рене пожала ладонь, слабо улыбнувшись в ответ. Рука Флоры была мягкой и тёплой, в отличие от её ледяной и онемевшей от волнения. На слабый шум голосов из широкой гостиной вышли девушки, вперив в неё, как одна странные взгляды, которые невозможно было прочесть с первого раза. В нескольких парах глаз одновременно читались и растерянность, и беспокойство, и блестела тень недоверия, и грустный надлом бровей выражал волнение. Рене мысленно взмолилась, чтобы кто-то из них нарушил эту ужасную тишину, повисшую между ними и ощущавшуюся бетонной стеной. Сама бы она не смогла — шею словно сжали невидимой рукой. Снова мерзкое ощущение проглоченного теннисного меча. Снова воспоминания о произошедшем. Блум вышла вперёд, аккуратно заглядывая в глаза, будто разговаривала с диким животным. — Ты в порядке? Рене почувствовала, как сначала задрожали мышцы лица, а затем крупные, горячие слёзы потекли по лицу, оставляя светлые, солёные дорожки. Она помотала головой и прижала ладонь ко рту, побелевшую от напряжения, сквозь которую тишину прорезал то ли усталый стон, то ли полузадушенный всхлип. Притворяться не было смысла — она уже не могла остановиться, и в страхе и спешке засунутая куда-то за рёбра истерика теперь выливалась из неё через слёзы и боль. Тело задрожало, только сейчас она почувствовала, как устала и удивилась собственной выдержке; организм, наверное, держался больше на автопилоте, а не на охваченном огнём разуме. Блум придержала её, аккуратно обвивая предплечье ладонью и помогла дойти до дивана. Упав в мягкую обитель подушек и пледов, Рене закрыла ладонями лицо и позволила себе, наконец-то, расплакаться так, как не делала этого очень давно. Несмотря на всю свою весёлость и оптимизм, у неё до отчаяния была ужасная привычка — неосознанная аутоагрессия — запирать эмоции глубоко внутри себя. Там они копились, тесно обнимая организм чёрными путами тяжести, циркулировали по телу и умножались, пока не выплёскивались наружу вместе со вспышкой, характеризующейся нервным срывом. Похожее начиналось сейчас, однако несмело — где-то на окраине сознание Рене жгла уколом мысль, что она проявляла эмоции так открыто. Она почувствовала прикосновение — Блум обняла её за плечи и медленно уложила голову на колени, перебирая пальцами выбившиеся из хвоста пряди. Рене закрыла глаза, сосредоточившись на этом прикосновении, далёком и родном, напоминавшим ей о доме, месте, где она чувствовала себя безопасно. Иронично, что дочь фей ощущала себя гораздо лучше среди людей, наслаждаясь окрестностями Иного мира больше, чем Магикса и других планет. Наверное, она задремала — сказалось то ли физическое переутомление, то ли нервное. Проснувшись, Рене обнаружила себя в потёмках. Только сквозь широкие окна, тонкие, как и у них, брезжила дорожка лунного света. Мышцы затекли, сжатые принятой позой — она спала, прижав колени к груди и обняв их, словно эмбрион в утробе матери. Подушка под щекой была влажной. Слёзы истощения бежали даже во сне. Приподнявшись, Рене сонно оглянула пространство, плывшее перед глазами, как обычно это случается, когда организм медленно включался в работу после сна. Под матовой дверью, уводящей в одну из комнат, блик света рисовал тонкую линию. Она поднялась, убрав с плеч мягкий плед, и почувствовала, как затеплилось внутри ощущение спокойствия — кто-то укрыл её, позаботившись. Значит, они не держали обиды. Тихо ступая по полу, Рене подошла к двери, той самой, через которую пробивался тусклый жёлтый свет, и предварительно постучала. Голоса за ней смолкли. Дверь открылась — за ней стояла Аиша. Обеспокоенность взгляда сменилась тёплой улыбкой. Рене приветливо сощурилась, неловко скользнув вовнутрь. Она не знала, куда деть руки, и те безвольными верёвками повисли вдоль тела. Только сейчас она заметила, что комната, в которой они все находились, была погружена в полумрак, нарушаемый лишь неярким свечением торшеров. Рене нахмурилась. Мысли не складывалось воедино. — Что… случилось? Вы сидите здесь все в полутьме. Аиша положила ладонь на плечо, подталкивая вперёд, и притворила дверь другой рукой. Рене сделала несколько неуверенных шагов, чувствовать себя стоявшей в центре под взглядом нескольких пар глаз было одновременно знакомо и непривычно. Муза, поймав её растерянный взгляд, коротко улыбнулась. — Нам надо многое тебе рассказать. Голос её звучал спокойно, но что-то Рене подсказывало, что события, последующие от них всех как цунами, вновь выбьет у неё из-под ног землю огромной разрушительной силой, не знающей покоя в стихийном бедствии. В висках застучало, воздух, пронизанный жёлтыми стрелами ламп, был тягучим и вязким, словно от невидимых храмовых благовоний. Новый клубок, запутанный, чем все предыдущие, казалось, протягивал к ней свою начальную нить вместо ладони. Рене опустилась на край стоящей ближе всего кровати — матрас мягко повторил вес её тела, расслабив на мгновение, и она приготовилась слушать. — Но сначала ты, — негромко произнесла Блум, привлекая внимание всех. — Что ты делала там… с Андреасом? — Вы были там? — отвечая вопросом на вопрос, выпалила Рене. Глаза её заблестели. — Да. Это был дом, где они жили. Они. У Рене кольнуло в груди так больно, что по лицу побежала гладь. Она поняла, о ком говорила Блум. Они. Скай и Сол. Их дом это был. И их дом теперь оказался сожжённым. Сцепив руки в замок, она впилась пальцами друг в друга, те побелели. — Вы все были там? — Нет. Только я и Скай. Рене посмотрела на руки. Такие белые, как угли в огне. Мысли вновь вернули её к пожару. И к нему, прольющему его дыхание из её рук. — Я хотела позаниматься индивидуально, — начала она тихо. — Андреас сказал, что сперва мне надо пройти какое-то испытание. Словно… словно чтобы он посмотрел, стоит ли со мной возиться. Я не знала, в чём оно будет заключаться. Это правда. Когда мы встретились с Террой, я как раз спешила к нему — мы договорились встретиться у главных ворот. Там был Ривен… и Дэйн, вчетвером мы поехали куда-то. А когда приехали, то там стоял дом. «Дом, где они жили» — гремел раскат грома у неё в голове. — Андреас так изменился… Как обезумевший. Зашёл в дом, но, видимо, ничего не нашёл. Или никого, — Рене тяжело вздохнула, сделав паузу, чтобы подавить дрожь голоса. Пальцы впились друг в друга сильнее, оставляя лунки ногтей на тыльной стороне ладоней. — Приказал сжечь. В машине изначально стояли канистры с бензином, Ривену и Дэйну оставалось только облить дом. Я не хотела… Но он заставил. Рене подняла лицо, принявшее маску. Она ожидала встретить осуждение, но не увидела ничего — девочки спокойно внимали её повествованию. — Если бы я только знала, — шелестяще, на выдохе произнесла она. Слова слетали с губ спокойно и неторопливо, как льющаяся из-под крана вода, перед глазами стояло пламя. Казалось, она всё ещё ощущала запах пепла и жар огня. Сглотнув вставший в горле комок, она нахмурила брови. — Но как вы выбрались? — Благодаря моей магии, — печально произнесла Блум. — Мы спрятались в тайнике под полом в комнате Ская, Андреас нас не заметил. Ты ни в чем не виновата, Рене. Всё обошлось. Лучше, чем могло быть. Рене кивнула головой. Мысль о том, что Скай оказался там не один, успокоила. Но вопросы, впившиеся в тело страхом, грызли её, как коршуны. Что было, случись там оказаться ему одному? Или Сильве? — Я знаю, о чём ты думаешь, — Муза аккуратно к ней подошла. — Но тебе не стоит себя винить. Тебя заставили. — Спасибо. Рене улыбнулась ей, а затем им всем, встречаясь с глазами каждой. Рассказав и словно выслушав историю со стороны, она успокоилась. Руки разжались, ладони легли на колени. — Ну, — произнесла она, подталкивая их к ещё одному нелёгкому разговору. — Что я пропустила? Когда они вшестером закончили своё повествование, Рене, отвлёкшаяся от переполняющего голову толпища мыслей, заметила, как за окном алела полоска восходящего солнца. Оранжевый диск украсил деревья и витражи стёкол яркими лепестками. Они проговорили всю ночь, обсуждая события, подталкивающие их всех в замкнутый круг, из которого, казалось, невозможно было найти выхода. Рене умыла ладонями лицо, спрятавшись за ними, как за преградой, словно этот хрупкий барьер из костей, мышц и кожи действительно мог защитить от злого лязганья ужаса, слышащегося со всех сторон. Девин был мёртв — Флора дала ему амальгаму эллвина в честной и храброй попытке спасти, но, видимо, сердце и организм, лишённые каких-либо сил и магии, остановились, и окоченение покрыло его саваном. Пульс не бился — так сказала Терра с переполненными глазами ужаса, её руки дрожали, храня на себе отпечаток холодного, замёрзшего тела в том месте, где она щупала пульс. И всё же последняя борьба, вызванная, очевидно, адреналином и введенной под кожу сывороткой, указывали на Розалинду, её причастность в произошедшим с ним горе. По словам Флоры, Терры и Стеллы (Рене не удивилась, услышав, что с ними была Беатрикс), он, слабый и обезумевший, бросился на директрису, требуя вернуть магию. Перед глазами мелькали картинки — не присутствуя на месте развернувшейся катастрофы, Рене могла увидеть, как вспыхнули бело-голубым инеем глаза Розалинды, когда Девин бросился на неё, а затем упал замертво, увидев в них что-то. Отблески правды, скрывшиеся под изнанкой теперь мёртвых век. —…она просто выгнала нас, — закончила Терра, вытирая рукавом уголки глаз, повлажневшие от приливших слёз. — Мы не могли его убить, — Рене услышала голос Флоры. Она обнимала себя за плечи. — Я не могла допустить ошибки в приготовлении. — Да, — приглушённо произнесла Терра. — Мы делали всё вместе. Сэм принёс сыворотку, но к тому времени она была готова. Он бы не стал… Не смог. Тишина обняла их, как старая подруга, позволяя утонуть в раскинутом жесте. Произошедшее не укладывалось в голове. Казалось, ничего не случилось — и, прийдя в оранжерею, можно обнаружить Девина, спавшего, охваченного бинтами и беспокойным сном. И всё же правда всегда звучала жестоко, как звучала она и сейчас, повисшая между ними, как вынесенный палачом приговор: теперь кровать, отведенная ему, была пустой и остывшей, а ширма спрятана. Вдруг стало холодно — Рене почувствовала, как на коже проступили колючие мурашки. Она подавила щёлканье зубной дрожи. Такой нестерпимой, что сводило челюсть. — Это не всё, — произнесла Аиша. Её голос звучал промёрзлым и отстраненным, понизившим комнатную температуру до предела. — Розалинда крадёт магию фей. Мы расшифровали книгу, которую Блум украла. Рене показалось, что земля затряслась, раскрыв пасть и открыв портал в ад — самое страшное место, описанное человеческой религией. Там постоянно горел нестерпимый жадный огонь, сминая и поглощая попавшие к нему опальные души. Она подумала, что огонь, вспыхнувший благодаря Андреасу, перенёсся сюда и теперь жёг их, утягивая на вязкое дно из лавы, камней и боли. Боль, боль, боль, с приходом Розалинды она отражалась от стен, преследуя их мрачными призраками. — Сильва помог нам найти другую книгу, способную её перевести. Я и Скай… из-за этого мы были в доме. Отблески произнёсенных Блум слов мелькали у неё в голове, отражаясь о белые стены черепа, распадаясь осколками эха. Рене хотелось рассмеяться им всем в лицо — она чувствовала волны чужого безумия, приливающие к груди, горлу, горящему от неверия лицу. Этого не могло быть. Вероятно, они рассказывали ей небылицы, или это всё приснилось. Да, точно приснилось. Она просто проснулась во сне, оказавшись в другом, более кошмарном и утягивающем в водовороте на дно. Рене зажмурила глаза. Сейчас она проснётся, оказавшись в собственной постеле, или её разбудит Франческа, или поставленный на телефоне будильник, и она сможет окрестить приснившееся кошмаром, последовавшем за ней после тяжёлого дня. Какой-то вопрос клокотал, царапаясь, в горле. Рене открыла рот то ли в шоке, то ли позволив ему выйти наружу, и он прозвучал, сдавленный от нехватки дыхания. — Сильва?… Он здесь? Вы знаете, где он находится? — Это мы спасли его. — Фактически тебя там не было, — с дразнящей улыбкой заметила Аиша. — Я участвовала в разработке плана, — произнесла Стелла отрешённо. И всё же Рене заметила пробежавшую по лицу складку то ли смущения, то ли боли, словно что-то причиняло ей дискомфорт. Она уставилась на Стеллу, впервые подавшую голос за всё время, что они сидели, опустошённые и пытающиеся воссоединить осколки случившегося в общую картину бесконтрольного хаоса. Рене потянулась к карману, куда привыкла складывать сигареты, которые теперь жгли кожу в нетерпении, чтобы она к ним прикоснулась. Её пагубная зависимость проявилась в полной мере — она чувствовала, как обнажившееся беспомощностью подсознание нуждалось в затяжке, чтобы густой клуб табачного дыма, проникнув вовнутрь, обволок нервы и голову плотной серой пеленой. Словно она была посреди океана, посреди шторма, и тонкая сигарета являлась соломинкой, за которую обычно хватаются утопающие. — Я закурю? — хрипло поинтересовалась Рене, надеясь, что ей не откажут. Так обречённые на смертную казнь просят выполнить единственное желание перед неминуемой смертью. — Только у окна, — строго произнесла Аиша, не сдержав нервного смешка. Казалось, эта шаблонность её забавляла, но Рене, в общем-то, было плевать — обрушенная ситуация давила со всех сторон, и у каждой из них был свой метод сбросить напряжение. Она просто выбирала самый губительный, надеясь, что никотин убьёт её раньше, чем разворачивающаяся перед ними картина мира, обновлённая ужасом и управляемая обезумевшей женщиной. Зажигалка, упрямясь, отказывалась подать искру пламени, или у неё так сильно дрожали руки, что она не могла попасть по колесу пальцем. Блум возникла рядом, горячее солнце оживило пламя рыжих волос. — Позволишь? Зажав пальцами сигарету, Рене наклонилась к огоньку пламени, вспыхнувшему на кончике её ладони. В другой ситуации она, возможно, оценила бы креативность использования магии, но в эту минуту позволила только слабой улыбке взломать побледневшие губы. Первая затяжка принесла необходимый эффект — густая волна дыма, выпущенная через нос, на мгновение ослепила, расползаясь по телу необходимым расслаблением, словно разгладив смятые складки мозга. — Лучше? — Блум улыбалась. Табачный запах и дым её не смущал. — Гораздо, — произнесла Рене, позволяя себе более искреннюю ухмылку. Она прикрыла глаза, убаюканная привычной слабостью и сладостью, которую всегда приносили ей сигареты. Тело вдруг стало лёгким и невесомым, покачиваясь в обволакивающем сизом тумане. Блум опёрлась о подоконник, оставшись рядом, и продолжила. — Сильва скрывался в Блэкбридже, у своего друга. Мы отвезли его к нему. Они учились вместе. И вместе дали подсказку, где искать книгу, которая бы помогла Себастьяну помочь нам с переводом… — Себастьяну? — переспросила Рене, оборвав её на полуслове и осёкшись. — Извини. — Ничего, — она качнула ладонью. Не отмахиваясь, а позволяя её словам сорваться. — Да, Себастьяну. Себастьян Валтор. А что, тебе знакомо это имя? — Себастьян, — глухо повторила Рене, пробуя имя на вкус. — Себастьян, Себастьян… Отец упоминал его, он помогал им с мамой однажды… Неважно. Извини ещё раз. Блум кивнула, продолжив. — Когда я привезла книгу сюда, мы созвонились с ним. С какими-то символами Аиша была знакома, но у него больше знаний в области перевода. Так вот, мы выяснили, что Розалинда призывает этих существ, скребков, чтобы красть магию фей. — Она накапливает их силы, — закончила Аиша. — Делает себя сильнее. Земля разверзлась окончательно — Рене почудилось, как в жутком грохоте вынесенного приговора-правды на паркете стали появляться неровные трещины, и языки пламени, древние и глубинные, исходящие из недр тектонических плит, объяли комнату, окрасив её золотисто-красным маревом. Это был конец. Или начало чего-то более зловещего, чем всем им казалось.