Голгофа

Между мною и тобою — гул небытия, звездные моря, тайные моря. Р. Рождественский. Ноктюрн

— Тебе сообщение. Рене приподняла бровь, остановившись на полуслове. Подожженная сигарета перекатывалась между губ, тлеющее пламя облизывало бумагу и осыпалось вниз серыми хлопьями. Она скосила взгляд. — От кого же? Ривен поморщился — заданный вопрос прозвучал невнятно. Ловким движением он подцепил дрожащую сигарету, зажав её между пальцев. — Приличные девушки не разговаривают с сигаретой во рту, — заметил он, затягиваясь. Рябь взломала выражение его лица, сощуренного от прямых солнечных лучей, которые бились в их сторону. — Скукотища, сплошной табак. Рене вырвала то, что тлело у него между пальцев. Близкий жар пощекотал тонкую кожу внутренней стороны ладони, серые хлопья от прикосновения ветра опустились ей на руку жидким пламенем, и она щёлкнула языком от вспышки боли. — Где-то увидел приличных девушек? — Да. Одна стоит и огрызается. Она покрутила головой в разные стороны, словно оглядываясь. — Нигде не вижу. Но ты бы показался кому-нибудь, воображаемые друзья — дело серьёзное. Ривен уже собирался что-то сказать, но его прерывал Скай, взлохмаченный и насупленный больше обычного. Кашель, протолкнувшийся внутри по гортани, прервал их ленивую утреннюю перепалку — он первее всех терял к ней интерес. Рене перевела на него взгляд, стряхивая пепел и прижимая сигарету ко рту. От глубокой затяжки её глаза прищурились, задумчиво разглядывая присоединившийся силуэт. Скай походил то ли на обиженного ребёнка, застигнутого врасплох ссорой с родителем, то ли на нахохлившегося воробья: светлые волосы, пропускающие сквозь себя солнечный поток, торчали во все стороны, брови сдвинулись к переносице, губы — стянулись в тонкую линию, превратившись в бледную полоску напряжения. Тень от козырька оранжереи рисовала на его лице тени, придавая ему совсем мрачный и тяжёлый вид. Они оба, Ривен и Рене, рассматривали его долгими, флегматичными взглядами, словно желая уколоть за разрушенное веселье. Зыбкое и лёгкое, как песок. Рене нарушила тишину первой. — От кого сообщение-то? — Андреас, — со вздохом произнёс Скай, смягчаясь. Ривен нервно хмыкнул, выдыхая кольцо дыма. Оно тут же оказалось застреленным золотыми лучами. — Бинго! День не задался, а? — Совсем. Уйдя от солнца, Скай прижался плечом к холодной стене оранжереи. Глаза грустно скользнули по их пальцам, обнимавшим истлевшие сигареты — жалость к ним, что они убивали себя добровольно плескалась на дне с долей жалости, что он был равнодушен к этой привычке: она не вызывала внутри ни блаженства, ни сладкого опустошения, ни лёгкости. Ничего, кроме приступа кашля. — От меня-то что он хочет? — Испортить день и тебе. — Ривен, помолчи пять минут. — Запо… — Замолчи. Скай усмехнулся, и Рене тоже ему улыбнулась. — Он просил передать, что будет ждать тебя в одиннадцать на поле. — А сейчас сколько? — Одиннадцать ноль три. — Блять! Рене выронила истлевший осколок из пальцев, быстро затирая окурок грубой подошвой ботинок. Трава примялась, она разглядела блеск серой обёртки в земле и отряхнула с себя остатки, как ей казалось, пепла. Движения выглядели неловкими, чересчур резкими, будто вызванные каким-то неестественным порывом волнения и неловкости. Какое-то время Рене топталась на месте, ломая пальцы, покрывшиеся инеем, и физически ощущая, как утекало время. Скай посмотрел на неё, вскинув бровь, и она вдруг испугалась странной догадке, мелькнувшей на дне зрачка. Теперь Рене казалось, что он забрался к ней под рёбра, взломал печать сердца и смотрел дальше, где во влажной глубине из мышц, тканей и органов пряталась человеческая душа. — Что с тобой? — Ничего, — быстро соврала она, не моргнув. — Так иди. — Да, — растерянно произнесла она, криво улыбнувшись обоим. Будь она на их месте, давно бы окрестила себя странной. Даже придурочной — нормальные люди не реагируют так на других. — Спасибо, что сообщил. Тренировочное поле представляло собой гладкую равнину, испещрённую аренами, стеллажами со спортивным инвентарём, беговыми дорожками. Огромная территория, в центре которой зиял уродливый монумент, размещенный, как всем нравилось думать, ради красоты, — бассейн, наполненный водой до середины, дребезжал и поблескивал в солнечном свете, когда она проходила мимо. Несмотря на то, что она спускалась с возвышенности Рене чудилось, будто она взбиралась на Голгофу — ноги едва шевелились, словно прибитые к земле, а впереди ничто иное, как гора, упомянутая в одной из религий Иного мира, где распяли их Бога. Она подумала, что, быть может, тоже окажется вот-вот распятой — ядовитым взглядом, животным оскалом рта или грубым словом, или чем-то ещё, что ощутится на коже и внутри, как гвоздь или клеймо, и вонзится в мягкую плоть тела. Она увидела показавшийся на глаза силуэт — прямой и широкоплечий, повёрнутый к ней спиной, и мягко подкралась: уж лучше стоять до тех пор, пока он сам не заметит её присутствия, чем начать выдавливать из себя оправдания. Пальцы, исковерканные неестественным заломом, Рене оставила за спиной, чувствуя, как они увлажнились, словно покрывшись плёнкой нервного холодного пота. Андреас развернулся к ней, три секунды разглядывал — слишком странной она выглядела: таращилась, как сумасшедшая. Сложил руки на груди, как делал всегда и привык это делать, когда ситуация казалось ему слишком… Слишком какой-то, что вызывало внутри настороженность и напряжение. — Ты под чем-то? — Что? Он сделал шаг вперёд — теперь они стояли чересчур близко, но оба, казалось, не обращали на это никакого внимания: за последнее время излишняя тактильность паяла им кожу грубо и зло, как кислотный ожог. Андреас поддался вперёд, к сложенным во вздыбленный хвост волосам и глубоко втянул ноздрями воздух. Слабо выраженный запах женского одеколона смешался с более сильным и смоляным — так пах табак, горьковатый и острый, как камень на вкус, где шершавым языком можно попробовать болотную гладь мха. Что-то такое едкое и травяное ударило в голову, густое, как дым и пепел. Он отшатнулся, сделав шаг в сторону. Зажал между указательным и большим пальцами её подбородок, остальные остались лежать на шее, где-то близко к артерии — слабое эхо участившегося пульса, ударившего в вену, искололо ладонь. — Курила? Он примял пальцы чуть сильнее — не больно, но ощутимо; кожа под ними, если отпустить, выбелит отпечатки светлыми пятнами, затем нальётся кровью и покраснеет. Подсознательно он чувствовал, знал, что не хотел делать этого — между ними в последнее время было чересчур много болезненности и мрачности, и Андреасу казалось, будто чем больше он вгонял ей жестокость под кожу, тем сильнее ощущал её сам. Андреасу казалось, что сейчас демонстрация власти, силы и гнева принадлежала не ему, а кому-то другому, кого он смутно знал и кто привык подчиняться приказам. Движение ощетинило Рене — зло сверкнули глаза, подсвеченные солнечным светом, приобретя серый оттенок выкованной стали. На дне чернильного зрачка, расширенного от гнева, от участившегося пульса и тонкого смущения, шевелились эмоции, как змеи в высокой траве. Она сжала его запястье, недостаточно сильно для того, чтобы сломать, но достаточно для того, чтобы он чувствовал её пальцы и хватку, такую отчаянную и оскорблённую, что Андреас удивился: сколько же боли он ей нанёс и сколько обид, раз так горят глаза, раз так сильно она старалась раскрошить ему кости? И что тогда заставляло её приходить к нему? А его — к ней? — Сигареты, — прошипела Рене, отнимая его ладонь, ослабевшую от растерянности и стучавших в голову мыслей, от своего лица. Андреас представил её курящей и сдержал дрожь смешка — ситуация представилась удивительной и контрастной. Когда он впервые нашёл Беатрикс, прикуривающей от зажигалки, то разозлился — она выглядела так неестественно, и эти выкрашенные тёмной помадой губы… Какой вульгарной тогда показалась ему дочь, какой взрослой она представляла саму себя, желая, наконец, избавиться от тени вездесущего контроля с его стороны. Но Рене не его дочь, она старше. Разница небольшая, но всё же: она старше, и сигареты словно шли с ней в комплекте, добавляя её образу, просочившемуся в голову, странную вуаль ломаного бунтарства. Не подросткового и даже не детского — так люди подсаживаются на пагубную привычку, найдя в ней то, что не способны были найти в окружающем мире. — Ты опоздала, — не найдя, что сказать, ответил он приглушённо, отвернув голову. Взгляд Рене, приставленный к горлу подобно ножу, ощущался физически. Ладонь, которой он коснулся её, горела, и он сунул её в карман брюк. — Долго думала? — Пять минут — это долго? Волосы, тело, одежда фыркали вместе с ней, отражая её недовольство и грубую, слишком очевидную дерзость. Андреас прищурился, вновь взглянув на Рене — раздражённую фурию вместо молодой девушки. — Довольно, — миролюбиво произнёс он, шагая вперёд, к возвышенным островам арен. Сзади послышались шаги — конфликт был исчерпан, только продолжало коротить электрическими вспышками напряжение между ними. — Чего ты ожидаешь от индивидуальных тренировок? — У меня хорошая подготовка, — краем глаза Андреас заметил, как, поравнявшись с ним, Рене горделиво подняла подбородок, словно действительно этим гордилась. — Но недостаточно навыков хорошего специалиста. Иногда у меня складывается впечатление, будто я теряюсь во время боя, не понимаю, как действовать… Он задумчиво кивнул, искоса продолжив за ней наблюдать. Солнце светило обоим в глазам, всё вокруг мелькало в его лучах, и они тоже плыли среди них по засохшей и скрипящей под ногами траве. Рене быстро шла, стараясь подстроиться под скорость его ходьбы, и выглядела нескладно: там, где он делал один шаг, она ступала два, спотыкаясь о собственные ноги, скованные, вероятно, больше напряжением и глубоким недоверием к нему, чем её неумением спокойно идти. Страха в ней он не чувствовал — он остался где-то далеко, быть может, в самом начале, когда он поймал её у ворот за локоть. Вместо него в ней стучал гнев и совсем немного — притупленная, шипящая ненависть, вызванная непониманием и осуждением его поступков. Андреас впервые подумал, что ему не стоило тащить Рене туда, заставлять поджигать проклятый дом и смотреть, сотрясаясь в кольце его рук. — Контроль, — прервал он поток речи, поймав её удивление. — Тебе нужен контроль. Посмотри на себя. Они как раз дошли до арен — полумесяцы окружали их, непривычно пустые, глазея, что будет дальше. Губы Рене приоткрылись от возмущения, брови поползли вверх, глаза прищурились. Андреас хладнокровно за ней наблюдал, его слова — заточенный нож, он вырезал по её самолюбию замысловатый узор и, кажется, попал в точку. — Посмотреть на себя? Да вы… — Говорю тебе правду, которую другие от тебя явно скрывали. Или боялись обидеть, сказав. Рене скрипнула зубами, проходя вперёд и нарочно врезаясь в него плечом. Другие, с издёвкой раздалось у неё в голове. Других не существовало — Андреас говорил о Сильве, и она почувствовала вновь тот гнев и бессилие перед ним, сила которых вливалась в вены и чувствовалась каждый раз, стоило им остаться наедине. Сжимая пальцы в кулаки, она поднялась на возвышенность кольца одной из арен. Обернулась к нему. — Учите, — заявила Рене, стараясь напустить на свой голос, дрожащий от раздражения, тень спокойствия. — Раз вы такой честный. Андреас подступил ближе, но не спешил подниматься. Какое-то время они стояли напротив, прожигая друг друга презрительными, пристальными взглядами, наблюдая, как у каждого чернели бездны зрачков от кипящих внутри эмоций. Для удобства он запрокинул голову, и она сдержала ядовитую, победоносную ухмылку: принятая поза явно причиняла дискомфорт если не телу, то эго. — Представь перед собой противника. Как ты будешь драться? Рене нахмурилась, покачнувшись на носках, и принялась ходить по арене, сверля его взглядом, как хищная кошка, наблюдающая с ленью и вызовом за тем, кто предпринял попытку её приручить. Андреас повторил её шаги, поддавшись им неосознанно — что-то большее, чем интерес, двигало им с гипнотической силой: он не хотел разорвать с ней контакт и покорно шёл в ту сторону, в которую тянулась она. — На чём дерёмся? Он позволил улыбке выковать губы — догадка о том, что она спросит или потребует оружие, подтвердилась; наклонившись, Андреас поднял спрятанный в траве бодибар. Один — для первого раза или для разогрева. Ресницы Рене дрогнули от неловкого удивления и осознания, что он продумал план предстоящего занятия. — Неплохо, — заключила она. Андреас медленно поднялся по ступеням к ней, двигаясь бесшумно, отчего она внутренне сжалась в пружину — вид его, надвигающегося и приближающегося, как волна или дикий зверь, заставил её замереть, затаив дыхание от предвкушения. Гладкий конец, без привычного пластикового набалдашника, почти упёрся Рене в солнечное сплетение. Она положила ладонь, обивка из резины, нагретая солнцем и влажная от травы, скользнула в руку. — Ты безоружна. Я нападаю, ты защищаешься. Касание — считай, ты мертва. Всё поняла? Рене отняла руку, молча кивнув. Андреас крепче перехватил в ладони орудие и угрожающе мотнул им вперёд — движение получилось неожиданным и резким, почти предупредительным, но она всё равно отпрыгнула в сторону. — Готова? — Да. Рене казалось, что она слышала солнце — волны его жаркого биения распространились по тяжело вздымавшейся грудной клетке, просочившись вовнутрь. От скорости, с которой она старалась передвигаться, плыло перед глазами, и разливались всполохи вспышек: плечо, бодибар, смазанный контур лица, устремлённое в неё лезвия взгляда, опять бодибар и опять осколки побелевших ладоней. Андреас был повсюду: впереди, за спиной, справа и слева, он перемещался так быстро, что кружилась голова, и мозг, анализирующий его больше на автопилоте, чем действительно им увлечённый, лепил дразнящие догадки о том, что он, вероятно, нападал на неё не в полную силу. Он действовал играючи, отдалялся и вновь приближался, словно растерянность и агония напротив его забавляли. — Экономь энергию, — послышался голос сбоку, и Рене дёрнулась от него, согнувшись в коленях: в следующую секунду над головой просвистел бодибар. — Хорошо. — Я разрешал говорить? — Но вы же… Рене осеклась, почувствовав, как ключицу обожгло гладким концом. Прозвенели внутри невысказанные ругательства — она же вроде уклонилась! Опустила голову вниз, увидев, как палка оказалась приставлена к плечу. Зафиксировав поражение, Андреас опустил её. — Не поддавайся на провокации. — Так это была провокация? — вспыхнула Рене, пригладив выбившиеся пряди волос. От нехватки кислорода дрожала грудь, горели лёгкие и в пустынной горечи сжался язык. — Нет, я просто захотел побеседовать во время боя. — Это так и выглядело. — С тобой много кто начинает разговаривать во время спарринга? — Нет, но… — Тогда в чём проблема? — Ладно, — выплюнула Рене, убедившись, что он не даст произнести ей ни слова. — Ладно! Никаких разговоров. Я поняла. Андреас кивнул, обходя её. — Заново. Сражаться против Андреаса ощущалось почти так же, как сопротивляться собственной тени или пытаться выдержать натиск вечного ветра — он подкрадывался тихо, беззвучно и молчаливо, словно не уставал, словно знал или чувствовал, что кровь шумела у Рене в ушах с невообразимой силой, притупляя слух. Она уворачивалась в разные стороны, уходила вниз или взлетала наверх, но жалящий, круглый конец постоянно находил лодыжку или лопатку, или колено, или запястье, или локоть, и ввинчивался, ввинчивался, ввинчивался без конца. Рене раскраснелась от усталости, пот ссыпался по лицу и шее, приклеивая волосы; укусы от бодибара, которые распространились по телу калейдоскопом, жгло так сильно, словно они превратились в открытые раны. В один из моментов, когда они сплелись рядом, она заглянула в сосредоточенное, отрешенное лицо напротив. Бледное и острое, оно выражало привычную скучающую эмоцию, только живыми гипнотическими петлями Рене обожгли глаза, зиявшие адреналином и азартом погони. Взгляд неловко переместился на губы, сжатые в тонкую, бледную линию, и она почувствовала, как дёрнулась под кожей трахея, словно перехваченная нехваткой дыхания. Голова заполнилась шумом, сердце забилось чаще, и она мягко отодвинула Андреаса ладонью. Рене отвернулась, испугавшись, словно он прочтёт её взгляд или поймет по расцветшим на щеках алом смущении. — Хватит, — хрипло произнесла она, прижав руку ко лбу. — Перерыв. Андреас сделал шаг вперёд, и она взмолилась про себя, закрыв глаза, чтобы у него не возникло вопросов. — Всё в порядке? — произнёс он ей в спину. — Да, — отмахнулась Рене. — Голова закружилась от скорости. Подул непривычно холодный ветер, впился ей в тело и смолк, свернувшись на позвоночнике ледяной тканью. Андреас смотрел на неё — она чувствовала его взгляд, возможно, даже ветра не существовало: холод его глаз легко счесть за айсберг, шторм или бурю; минуты текли между ними, замершими в тишине, и Рене подумала, что надо развернуться, продолжить тренировку, но горячее, тёмное марево не спадало, и она осталась стоять. Не зная, куда деть руки, сложила их на груди. — Пойдём, — увлёк Андреас голосом, неожиданно тихим и словно простуженным. Подчинившись, она развернулась на пятках, не зная, куда идти, но движимая лишь одной интонацией. — Присядь. Я объясню, что хотел тебе показать. Рене тяжело опустилась на край арены, словно прыгнула со скалы в море — сказывалась то ли усталость, то ли влияние щёлкнувшего в голове чувства. Его сложно понять и выловить, превратив в единое, конкретное слово, и оно плескалось где-то внутри, на глубине мозга, отражалось о белые стены черепа. Оно просто существовало, блуждая по ней, словно в океане, и Рене его чувствовала: нервной дрожью пальцев, нервным эмоциональным возбуждением, словно перманентно находилась в больной горячке, ещё чем-то нервным и непривычным, загоравшемся каждый раз, стоило Андреасу попасться ей на глаза. Она не знала, что это было за чувство и давно ли оно появилось в ней, зародившись, как нарост болезни в организме человека — оно смазалось в плохое предчувствие, словно, ощутив его впервые, ты с тяжестью понимаешь, что ничем хорошим это не кончится. Андреас опустился рядом, повернувшись к ней — горячий, как нагретый осколок картечной гранаты взгляд, упёрся ей в профиль, и она сглотнула слюну, вдруг сделавшуюся совсем вязкой. Рене перевела на него спокойный взгляд, задумчиво улыбнулась — меланхоличное настроение длившейся минуты согрело её, потому что они впервые вступили в это спокойное, медлительное состояние, словно погрузились в вакуум: здесь не существовало ни ярких эмоций, ни потопленной агрессии, ни презрения, ничего. Свежая, чистая пустота обняла их, навалившись на спины. — Не перебивай, — предупредил Андреас заранее, ладони обхватили согнутое колено в кольцо. — Все протесты и несогласия выскажешь, когда я закончу. Он остановился, ожидая её реакции. Ещё одна провокация, подумала Рене, не проронив ни слова, смотря на него, смотря сквозь него. — У тебя хорошая подготовка, — согласился он. — Но я бы порекомендовал укрепить дыхание, больше тренировок на кардио, это я ещё решу как сделать в обычное время занятий. Далее, ты действительно теряешься. Как я говорил ранее, нужен контроль, ищи баланс внутри. Но ещё тебе не хватает мыслей. Скажи, когда ты дерёшься, голова совсем пустая? — Да. — Это заметно, — усмехнулся Андреас. — Твоим действиям не хватает координации, ты как будто не понимаешь, куда бить и что делать, понимаешь? Крутишься в разные стороны и выматываешь себя. Скорость хорошая, но количество ударов нулевое. Чего ты боишься? — Ничего, — нахмурилась Рене. — Невозможно ничего не бояться. — Не приходит ничего на ум, — со вздохом смирилась она, на мгновение отвернувшись. — Я не знаю, как это объяснить. Я не боюсь боли, просто теряюсь. Не смотря на него, она ярко вообразила, как Андреас кивнул, согласившись то ли с ней, то ли с мыслями внутри. — Боишься силы? — предположил он, прищурившись. — Это что, шутка? — Нет, с чего ты взяла? — Просто, — отмахнулась Рене, двинув плечом. — Возможно, но это если совсем грубо говорить. — Это ограничения в твоей голове. Можешь тренироваться долго и упорно, но пока ты не найдешь связь между физическим и духовным, пока не научишься управлять собой, ничего не выйдет. Контроль и баланс — вот вещи, которых у тебя нет. Импульсивности в тебе достаточно, только толку от неё мало. — Оставьте это для Розалинды или других фей. Я вроде не дышу магией. Андреас рассмеялся, низкий и бархатистый смех вызвал у неё недоумение, сменившееся на лёгкую улыбку. — Что я такого сказала? — Ты не понимаешь сути. Специалистам нужно то же самое, в сущности, что и феям. Мы подобны им, только не обладаем магией. Откуда в тебе этот протест? Андреас прекратил смеяться — звериная хищность проступила в контуре черт напротив. И впрямь дикая, подумал он, удивившись, как случайное слово, оброненное им с лёгкостью — словно кисть археолога взлохматила земельную пыль и обнажила нечто древнее в застарелой глубине почвы, — взломало в ней печать чего-то очень личного и надломленного. Рене спрыгнула, обернувшись, и, разглядев, он увидел, как на дне её глаз, бесцветных в сырости и серости, плескалась потревоженная боль и разочарование. — Ты не хотела быть специалистом, — догадался он, подведя черту. Силуэт впереди вздрогнул всем телом, словно приняв выпущенную в него правду, как пулю. — Не хотела, — хрипло согласилась она. Горько усмехнулась. — Но выбирать было нечего. — Ты могла бы остаться… — Где? — ядовито перебила она, от волнения и едва сдерживаемого комка желчных эмоций Рене принялась ходить из стороны в сторону. Если бы у неё был хвост, она бы била им по бокам и ногам, окончательно превратившись повадками в загнанную в укол дикую кошку. — В Париже? Хороший город, но жить в нём, видя перед собой доказательства магии и зная о том, что всё это, — быстро и жёстко очертила окружавшее пространство движением кисти, — реально, не смогла. Между унынием и гневом я выбрала второе. Хороший выбор, и здесь не существует ада. — Ты жила в Ином мире? — Андреас нахмурился, а затем его лицо озарилось тенью смутного узнавания. — Дебюа, Дебюа… Дело Дебюа… Оно о твоём отце? — Я… — осёкшись на полувдохе из-за волны перехватившего дыхания комка, Рене спрятала глаза под ладонью. Давление на глазные яблоки отвлекло от пульсирующей головной боли, возникшей от этого разговора. Она чувствовала — он не должен был начаться. Тема, которую Андреас поднял, была слишком старой: слишком много дней прошло с того дня, слишком долго их семья старалась об этом забыть. Но ради чего? Чтобы теперь оказалось, что их забытья было недостаточно, раз кому-то чужому удалось напомнить об этом до отчаяния быстро. Слабость отбрасывала вторую тень за спину, она посмотрела на Андреаса, не сводившего с неё пытливого, малахитового взгляда, и не стала скрывать настоящих эмоций, которые отразились у неё на лице, как в колодце с гладкой водой. Он спрыгнул, сократив расстояние между ними, и Рене неловко обняла себя за плечи. Как было бы хорошо, если он прекратит свой странный допрос или забудет об упоминании её отца. Андреас подступил ближе, закрывая ровной линией плеч кругозор, отрезая от мира. Рене подняла голову наверх, к свечению его глаз, глубоких и запутанных, словно затянутых до краёв нитью таинственной, мистической тайны. Он смотрел на неё, и глаза светились чёрными бликами, поглотив в себе зелень. — Ничего не говори, — от Андреаса пахло чем-то древесным, смоляным и освежающим, и Рене захотелось уткнуться ему в ключицу, как тогда, когда он проживал с ней паническую атаку. Его интонация, лишённая привычной пренебрежительной грубости или насмешливости, заскользила по ней, и она поняла, что кости горели, сотрясая тело нервной, невидимой глазу дрожью. Рене впервые осознала, впервые поймала себя на мысли о том, с какой силой её тянуло к нему, прямо в бездну кольца рук, прямо в горизонт линии плеч, чтобы утонуть и остаться среди них навсегда. — Из меня что-то выйдет? — сорвалось у неё, заполнив между ними сантиметры и тишину, чтобы они приобрели смутные очертания видимости диалога и немного — тренировки, которую никто из них не спешил начать. Чтобы он позволил дать ей отблеск надежды. — Выйдет, — на выдохе произнёс Андреас, его ладонь мелькнула у лица близко-близко, словно он хотел к ней прикоснуться, и Рене точно помнила, как немного поддалась вперёд, словно заговорённая, но тонкая кисть с длинными пальцами проплыла мимо: он пригладил волосы, после оставив руку безвольно висеть вдоль тела. — Но ты должна сама захотеть этого. — Я захочу, — решительно произнесла Рене, сама не веря в то, что говорила. Смутной мыслью в голове она понимала, что говорить что-то надо, иначе рассеется то, что вспыхнуло между ними, и они вновь окажутся по разным сторонам одного мира. — Хорошо, — Андреас отвернулся, теперь она смотрела в его затылок, где ещё секунду назад были глаза. Не оборачиваясь, бросил прохладным тоном: — На сегодня всё. «До свидания», стучало в голове у Рене. «До встречи», стучало в голове у Рене. «Спасибо за тренировку», стучало в голове у Рене. Она ответила ему молчанием. Рене больше не слышала ни ветра, ни солнца, ни окружающей её опустевшей реальности, словно кто-то разорвал выстроенный вакуум длинными бороздами, превратив его в целлофан или дешёвую плёнку. Андреас быстро шёл, его спина вскоре скрылась из виду, и он снова стал недосягаемо-далёким, словно не он стоял напротив несколько минут назад, всматриваясь в её глаза с такой эмоцией, будто хотел прицелиться для нового выстрела. Словно не он смутно хотел коснуться её и словно не она смутно желала, чтобы это свершилось — Рене никогда ещё не хотела ничего так сильно, как это уверенного, хрупкого прикосновения. Она не знала, что оно могло ей дать — глупо желала с иррациональной, сильной жадностью: так человек, обладающий всем в своей жизни, молится о большем. Пружина неба сжалась, далеко-далеко вспыхнула яркая нить серебра, и тяжёлые капли дождя с быстротой конца света упали на плечи, обрушились на голову, вмиг повисшую, словно при переломе от висельной петли. Ничего не произошло, но Рене всё равно чувствовала себя распятым иудейским Богом, и не надо было ни гор, ни скал, ни холмов — Андреас создавал Голгофу из ничего. Быть может, он сам ею был.