Голгофа

Как многого я о себе не знаю. Шахназ Сайн. 365 воинов внутри меня

Рене три года, и грозовой дождь вторгся в их дом, распахнув рамы окон в покровительственном жесте. Она помнила, что, дрожа, горели свечи — свет оказался погашен, и все они, отец, мама и брат, передвигались в собственном доме призраками. Их тени танцевали на стенах. Зыбкие осколки магии. — За нами следят? — Эллайя, её мать, машинально качала дочь на руках. Она наблюдала, как её муж, высокий, широкоплечий мужчина, измерял комнату шагами. Он выглядел задумчивым и холодным, как каменное изваяние, памятник их бывшему ритму жизни, готовому вот-вот переломиться в считанные секунды. Его лицо было белым, как у мертвеца. Эллайя не понимала, что происходило. Чем так сильно он был напуган? — крутилось в голове. — Дорогой? — голос упал до шёпота. Ей трудно было сохранять самообладание. Особенно сейчас, видя мужчину напротив в таком неестественном для него состоянии. Страх заразен и подобен чуме — ты подхватываешь его через воздух, и тогда он оседает в лёгких, заполняя их, как мазута. Эллайя могла поклясться, что видела, как под складками одежды, повисшей на плечах, Гаспара била мелкая дрожь. Иногда он разворачивался, быстро разглядывая их в тусклом освещении, словно проверяя, все ли с ними в порядке; его глаза сверкали, как у загнанного в угол зверя. Рыжие блестящие всполохи смешивались с языками высоких свечей; они делали его безумным. Худая фигура сына, напуганная странным поведением родителей, жалась к боку. Она рассеянно погладила светлые волосы — Аллар столкнулся с ней глазами, и ей показалось, будто они вот-вот вылезут у него из орбит от испуга. Наклонившись, она судорожно поцеловала его в лоб. Во рту пересохло от тревоги, и она не смогла произнести ни слова поддержки. Материнский инстинкт, бьющийся в каждой клетке встревоженного тела, умолял её не показывать детям страха, быть сильной ради них; и, будь они простыми людьми, у Эллайи бы получилось, но собственная магия обгоняла её, и светлые, еле видимые волны расходились в стороны, демонстрируя захлестнувшую агонию. Гаспар отвернулся к окну, она расслышала его тихие, невнятные бормотания. —…я не сделал ничего плохого, — шептал он горячим, сбивчивым тоном, словно бредил, — они не причинят нам вреда. Она не причинит нам вреда… Когда он повернулся к ним, она разглядела, как сильно вздулась вена на его лбу. Пот стекал по вискам прозрачными, солёными каплями и ссыпался на ворот рубашки, отсвечивая в тусклом огне блестящими камнями. Гаспар подошёл, и она погладила его по плечу, не зная, кому больше поддержки принёс этот жест. Он обнял сына, позволяя тому сомкнуть руки на поясе. — Что случилось? Он окинул её взглядом-волной, и вмиг показался чужим, словно напряжение вырыло между ними могилу размером с бездну, и они стояли каждый у своего края. Эллайя почувствовала, как звук прекратил до неё доноситься — она замерла под холодной серостью его глаз. Они не принадлежали Гаспару, её мужу, они принадлежали генералу королевских войск, человеку, входившему в близкий круг королевы. Очевидно, он обдумывал, стоило ли посвящать её в эту тайну, о которой они не знали, но мучились вместе с ним. Не глядя на сына, он закрыл ему уши ладонями. — Меня обвинили в измене. Она затряслась. Мир рушился у них под ногами и скрипел, как осколки разбитого зеркала, рассыпавшиеся по полу. — Что? Рене на её руках заплакала, и Эллайя крепче прижала дочь к груди, рассеянно гладя спину широкими движениями. Гаспар помрачнел и посмотрел на неё умоляюще. — Соберись, — слова вырезались на его губах с хрипом. Он выглядел совсем отчаянным и неестественно бледным. — Я не понимаю… Она собрала последние остатки самообладания и постаралась взглянуть на него спокойно, чтобы он увидел, что она действительно хотела понять причину его заразительного испуга. Он смягчил взгляд — серый оттенок разгладился. Ладонь Гаспара скользнула в распущенные волосы (они втроём, казалось, только недавно вернулись с прогулки, застав его силуэт посреди тускло освещённой гостиной), он притянул её ближе, прижавшись своим лбом к её. Он говорил так тихо, что Эллайе приходилось едва ли не читать по губам. — Это связано с Астер Деллом, — выдохнул он на губы. Сердце дёрнулось в груди, и она прикрыла глаза, постараясь успокоить взрыв сердечного ритма счётом. Цифры путались в голове. Повисла тишина — слова давались Гаспару с трудом, они оба, прижавшись друг к другу, осознавали призрак беды в брошенной фразе, и теперь молчали, боясь озвучить неизбежное. В какой-то момент к обоим пришло осознание — мысль ткнулась в разум и обняла его, заглушив посторонние вещи. Даже мир показался посторонним. Это был конец. В кромешной темноте Рене осторожно прикрыла за собой дверь. — Стелла искала тебя. Включился тусклый свет ночника, и Франческа, спрыгнувшая с подоконника, в прыжке показалась ей дикой кошкой, вломившейся в дом — так сильно горели её карие глаза, превратившись в золотые тонкие искры. Рене дёрнулась, как от испуга, нервная тень пробежала по груди и осела на сердце. Мокрая одежда липла к телу, и она принялась раздеваться прямо у дверей, даже не дойдя до кровати. Франческа наблюдала за ней ощутимым взглядом, слишком пристальным для того, чтобы быть спокойным — он неестественно настораживал. Стащив через голову промокший насквозь лонгслив, она обернулась, заглядывая в золото под ресницами. Лицо Рене было пустым, словно гипсовым. — Что хотела? — издавая глухие звуки воды и влажной ткани, одежда летела на пол с каким-то диким остервенением, будто Рене стремилась превратить её в лоскуты. Раздевшись до белья, она прошагала до шкафа. В тишине ступни громко ударялись о паркетное покрытие — она не пыталась скрыть своего позднего возвращения. Деревянные двери открылись, и она сдёрнула со взвизгнувшей вешалки халат. Быстро натянула на себя, растирая плечи. Зубы стучали друг о друга звонкой дрожью, и Рене вновь посмотрела пустым взглядом на молчаливую подругу. Странное поведение Франчески нервировало и смущало одновременно, но мысли остались на окраине, утонув в мираже короткой близости с Андреасом, в ощущении его присутствия рядом, и она почувствовала тихую, бурлящую злость на себя, что позволила этому произойти так глупо. Оказаться на пороге его власти так легко. Это ощущалось, как шаг в ещё не захлопнувшийся капкан: одной ногой ты на свободе, другой же — в пасти, готовой сомкнуться в считанные секунды, в сердцевине острых зубов, и ты остаешься стоять там, боясь пошевелиться, коченея от ужаса, стискивающего все тело, дрожа от страха, потому что сил предпринять что-то нет. Ты стоишь в нём и чувствуешь собственное одиночество, потому что некому помочь в этой ситуации — капкан не передумает сомкнуться на ноге и раздробить твои кости. Капкан не передумает нанести тебе вред или покалечить, капкан есть капкан, опасная ловушка для диких зверей или неаккуратных людей; поэтому всё, что тебе остаётся — стоять и смотреть, и надеяться, что хватит решимости выдернуть себя за шкирку. Андреас был этим капканом, был бездной, был Голгофой, был отблеском адских ворот, Андреас был воплощением самых сильных отрицательных ассоциаций, и в каждую из них Рене притягивало, словно магнитом. Она радовалось, если бы существовала в мире хоть малейшая сила, способная разрушить это — то, что невозможно облечь словами, потому что оно вживилось под кожу, залезло за сердечную мышцу и билось в груди, — но цепочка замкнутого круга оказалась запущена. Рене не знала, когда это произошло. Она так отчаянно, так сильно хотела знать, но не почувствовала этого вовремя, потому что была слишком молода и неопытна, и теперь эти зарождающиеся внутри чувства, растущие день ото дня, как сорняки в грудной клетке или как терновый куст, привязались к шее камнем, с которым она медленно шла ко дну. Когда это произошло? — лихорадочно крутилось в голове, пока пустым взглядом Рене наблюдала, как открывались и закрывались губы Франчески, рассказывающие, очевидно, зачем приходила Стелла. Ответа в голове не было, впервые её самоанализ дал сбой — всё, надломилось полушарие мозга, машина понимания себя, заложенная в каждом человеке, перегрелась и отказала, электрические всполохи напряжения молниями сверкнули в чёрных зрачках и стало пусто: Рене не слышала себя. La fin. — Эй, — щелчок пальцев вырвал из кольца мыслей. Моргнув, она обнаружила Франческу, опустившуюся перед ней на колени. — Всё в порядке? Рене посмотрела ей в глаза и прицелилась. Лгать, оказывается, так просто — заставляешь потеплеть взгляд, несколько секунд смотришь с благодарностью в глазах за проявленное беспокойство, позволяешь короткой улыбке прорезаться на губах, кладёшь ладони на плечи или протягиваешь их вперёд, чтобы взять за руки: физический контакт очень важен для убедительности. Раскрываешь рот и произносишь: — Да, со мной всё хорошо. Выстрел! — и вы попали. Франческа улыбнулась, поднявшись с колен, села на кровать и сложила ноги крест-накрест. — Давай, забирайся тоже. Рене убрала волосы за уши и упала спиной на кровать, перекатившись на локти. Тело постепенно согревалось, и она почувствовала себя лучше. — Забыла сказать, — край светлого пледа ломался в пальцах Франчески. — Она мне не очень понравилась. — В смысле? — Ну… то, как она говорила. Так не говорят о друзьях. Рене смерила лицо Франчески задумчивым взглядом. Он длился секунду или две, после чего она фыркнула. — Она делает это для того, чтобы никто не забывал, с кем говорит. — Это немного странно. — К этому можно привыкнуть. — Ты привыкла? Рене криво улыбнулась, перебирая между пальцев прядь влажных волос. Край рта ядовито дрогнул. — Нет, серьёзно, — Франческа поддалась вперёд, теперь они лежали совсем близко друг к другу. Рене разглядывала её и поймала себя на мысли, что эта тема, очевидно, не давала ей покоя. — Как вы друг друга терпите? — Никак? — Рене пожала плечами, задумавшись лишь на минуту. — У нас что-то вроде холодной войны. — Ужасно. — Это с первого курса, — подбородок упёрся в тыльную сторону ладони. Лицо Франчески высветилось лунным светом, блики золота и серебра плескались на её мягких чертах. Рене взмахнула свободной рукой. — Мы просто так воспитаны, наверное. Это очень старый конфликт. — Но твой брат… — Мой брат — луч света в тёмном царстве, — она усмехнулась. — Не бери его в расчёт, у него свой путь смирения. — И всё же, — Франческа нахмурилась, голос зазвучал тише, словно она боялась, что кто-то мог их подслушать, словно они задумали государственный переворот, — это тяжело. Для вас обеих. Особенно сейчас, когда вы находитесь в одной компании. Дети не должны расплачиваться за конфликты родителей. Рене мягко улыбнулась, мысли об этом претили ей — сознание и физическое тело отвергали этот токсин примирения, их отношения со Стеллой устраивали её: она была достаточно умна, чтобы не принимать заносчивость принцессы близко к сердцу. Секунды текли между ними, она продолжила искусственно улыбаться, разглядывая внимательное, умное лицо Франчески, которая сосредоточилась на том, чтобы поддержать; в глубине души, возможно, она понимала, что такое отношение могло вызывать в Рене дискомфорт, и желала ей лучшего. — Я ценю твою поддержу, но на данный момент мне удобно вести себя так, как и Стелле, наверное. Она хорошая, лучше, чем её мать, — Рене отвлеклась, перенеся центр тяжести на один локоть. Пальцы свободной руки шарили по карману в поиске сигарет. Сжав пачку в ладони, она вновь посмотрела на лицо Франчески. — Но копаться в прошлом, чтобы оправдать её я не намерена. Франческа фыркнула и отвернулась. — Глупости, — глухо пробормотала она, уткнувшись в сгиб локтя щекой. Рене поднялась, взяв с тумбочки пепельницу. Она была выполнена в форме чёрного сердца с какими-то чересчур живыми глазами — брат купил её в подарок на один из праздников. Он приехал тогда из Токио, кажется, и, вертя глиняное изделие в пальцах, удивлялся, как японский бренд мог придумать себе французское название. Рене забралась в кресло у подоконника и, зажав в губах сигарету, произнесла: — Почему? Лица Франчески невозможно разобрать в темноте. Она услышала только тяжелый вздох, словно принадлежащий родителю, когда он переутомлен незнанием своего ребёнка очевидных вещей. — Ты не хочешь копаться в прошлом, потому что тебе удобнее его игнорировать. В глубине души, возможно, ты хочешь простить её и её мать. Щёлкнула зажигалка — тусклое пламя, слившееся с сигаретой, осветило печальное лицо Рене. Она затянулась, с губ сполз жирный ком дыма и обтёк острые черты, пока она ставила японско-французскую пепельницу на колено. Рене посмотрела на Франческу, приподнявшуюся с постели. Поднятая тема ей не нравилась, и она мысленно фыркнула: надо же было Стелле прийти именно сегодня, когда её не было в апартаментах… — Ты не понимаешь, — произнесла она в тишине, искрящей напряжением. Франческа поднялась, начала судорожно собирать вещи. Скомканные, они падали на дно небольшой сумки. Она выглядела рассерженной и печальной одновременно. Она выглядела, как человек, осознавший, что он не в силах переубедить другого, какой бы правдивой речью он не обладал. Казалось, это уязвляло её. Это читалось по языку её жестов, слишком быстрых и злых. — Это ты не понимаешь, — голос прозвучал резко, словно стремился раззадорить её на спор или ссору. Рене вяло за ней наблюдала. Никотин вплетался в кровь с каждым вдохом и делал тело тяжелым, ватным. — Я хочу помочь тебе! Но, — Франческа осеклась, испугавшись собственной вспышки. Грудь тяжело вздымалась, в серебре луны Рене разглядела, что она была одета, разглядела, как сильно лицо исказилось от ярости, — тебе удобно быть такой… — Какой? — Обиженной, заранее озлобленной на всех! Повисла тишина. Правда обнажилась наружу и блеснула между ними то ли пламенем, то ли звоном металла. Всё случилось так быстро — только что они лежали на кровати вместе, а теперь в воздухе остро повис конфликт. Рене прикусила язык — если она не промолчит сейчас, то наговорит грубостей, и никому не станет от этого легче, но она впервые почувствовала старую обиду, обжёгшую её изнутри. Словно под кожу ввели хлыст и ударили по позвоночнику. — Тебе лучше переночевать в другом месте, — холодно заметила Рене, вцепившись пальцами в пепельницу. Рука, зажавшая сигарету, слабо тряслась, и она прижала её ближе к груди, чтобы в темноте Франческа не увидела этого. — Знаю и без тебя, — ядовито расслышала сквозь шум крови в ушах. — А ты пока посиди здесь и подумай, как бы сделать так, чтобы и эти феи не… Глухо ударилась о пол пепельница, чёрные разводы расплескались по паркету, впитались в ковёр — Рене поднялась на ноги. — Замолчи! — выкрикнула она. — Сейчас же. Минуту Франческа смотрела на неё растерянными, широко распахнутыми глазами. Подхватив сумку, она впилась пальцами в ручку двери и вновь посмотрела на её вздыбленную в темноте фигуру. — Это уже чересчур, — фыркнула она, крепче комкая лямку в руках. — Я хотела помочь тебе, потому что я беспокоюсь о тебе, я… — Уходи, — грубо перебила Рене. Громко хлопнула дверь, отголоски чужих препирательств — очевидно, Франческа ссорилась с другими девочками из-за поднятого шума в поздний час, — доносились какое-то время, затем разом всё стихло. Звонкая тишина обняла её, навалившись на спину тяжёлым грузом. Чувство вины ныло внутри, как старая травма, и Рене тяжело опустилась в кресло, бледная, как полотно. Негнущимися пальцами подняла пепельницу, поднесла тлевшую всё это время сигарету к губам и глубоко затянулась. Вжавшись в кресло и чувствуя, как сильнее темнеет под закрытыми веками, как бесформенно расплывается тело из-за крепости табака в крови, она накрыла свободной ладонью лицо. Франческа желала ей лучшего, в её словах звучала правда — невозможно идти вперёд и выстраивать здоровые отношения, если не отпустить и смириться со своим прошлым. Если не простить виновных в его тяжести. Но Рене казалось невозможным забыть то, через что прошла её семья. Через что прошла она сама в первый год обучения в Алфее. Какая-то часть этой тяжести была связана со Стеллой (на первом курсе обучения Рене окрестила её характер «сучим» до тех пор, пока не выстроила внутри себя защиту, которая помогала ей игнорировать поведение принцессы), другая оказалась связана с собственным характером. С этим Франческа попала в точку — она действительно была озлобленной на всех наперёд и знала об этом. Просто боялась признаться, что корень проблемы сидел всё время и в ней самой тоже. Правду, которую ты осознаёшь самостоятельно, тяжело слышать от посторонних. Теперь Рене убедилась в этом. Сигарета продолжала дрожать, пережатая пальцами, и серые хлопья остывали на дне лаковой поверхности пепельницы, как снег. Время замедлилось и растянулось на невидимом циферблате, словно само понятие времени окунули в жеваный ком жвачки, и оно застыло. Рене ощущала себя в трансе или как во время медитации, когда от запаха благовоний кружилась голова и её клонило в то странное состояние, далекое от пребывания в полном понимании происходящего. Возможно, так ощущалась дереализация — она очнулась от этой зыбкости через пятнадцать минут, но по окоченевшему телу и тлеющей чёрной сигарете ей показалось, что прошло не меньше часа. Около полуночи. Так показал экран телефона, стоило ей доползти до кровати, чтобы в него заглянуть. Внизу — новое уведомление, оно вылилось ей на руку с громким щелчком. Высветился неизвестный номер, но стоило ей жадно пробежаться глазами по тексту, она задрожала, и только потом со злостью сунула между зубов ещё одну сигарету. Она моментально едва ли не возненавидела себя, что испытала это чувство. Чувство приятного удивления и интриги от нового сообщения.

Завтра в четыре часа. Не опаздывай

Пожалуйста, — взмолилась Рене, надкусывая фильтр сигареты в том месте, где начинались капсулы. Пожалуйста, пусть мне это приснится. Она вцепилась пальцами в длинные рукава халата, тревога билась под кожей, смешавшись с пульсом — она впервые испугалась собственной реакции на сообщение. Это не могли быть друзья — все друзья давно закреплены под дурацкими прозвищами; это не могли быть парни, с которыми она гуляла или позволяла закрутить короткую интрижку — обычно она стирала любые цифровые напоминания о них. Это означало, что единственным человеком, способным назначить ей встречу был Андреас. Мысли о нём отвлекли её от мыслей о ссоре с Франческой. Какое-то время она пыталась вспомнить, когда они последний раз ссорились также сильно, но скоро поймала себя на том, что воспоминания об этом утекли из памяти. Возможно, их даже не существовало: они редко ссорились. Глазами она вернулась к экрану телефона; теперь Рене сидела и курила прямо на кровати, придерживая пепельницу деревянными пальцами — какая-то странная, неуместная неловкость заполнила каждую клетку её тела, словно она впервые переписывалась или получала внимание от мужчины, даже такое бледное и невыраженное, как смс-ка. Надо ли было придумывать ответ? И был ли он вообще здесь уместен? Ладонью она откинула телефон на подушки — сообщение горело прочитанным, текст сообщения горел на подкорке её мозга, словно вырезанный огнём или вручную. Когда она зажмуривала глаза — он всплывал у неё перед глазами, а после этого плыл его образ, его руки и голос; и чем больше мыслей рождалось и роилось у неё в голове — словно помещенной внутрь огромного пчелиного улия, — тем сильнее она хотела от них избавиться: они прижимали её сверху бетонной плитой. Или именно так ощущалась симпатия к Андреасу? Она облекла свои чувства в «симпатию», потому что это слово показалось ей невинным и ничего не значащим: она испытывала симпатию ранее, когда встречалась с одним парнем в Ином мире, когда гуляла с кем-то здесь, в Алфее. И всё же внутри теперь это слово прозвучало хлёстко, словно ей озвучили приговор. Симпатия. Рене растёрла пальцами переносицу, дым залез в глаза, и они заслезились. Раньше это была неприязнь.