Голгофа

This is the end. Hold your breath and count to ten. Feel the Earth move and then Hear my heart burst again.

Рене заснула только под утро: почти всё время от полуночи до рассвета она просидела на кровати, прижав колени к груди. Она пыталась проанализировать саму себя, но все попытки заканчивались тупиком, она раздражалась и начинала сначала. Эти несколько замкнутых кругов наслаивались друг на друга, словно их обводили на листе бумаге снова и снова, пока они не превратились в истерзанное пятно чернил. Тело била странная смесь из усталости и адреналина, под воздействием которой она попробовала убрать беспорядок в комнате. Рене заткнула уши наушниками и, покопавшись в плейлисте, включила размеренную песню. В ней пелось что-то о спасении от самой себя, мелодичность сочеталась с громкими ударами битов, и она посчитала выбранный трек символичным.  Она распахнула окна — небо за ними раскрасилось слабыми разводами тускло-синего цвета. Красные вкрапления солнца выглядели на общем фоне артериальными и венозными нитями в человеческом организме. Она смела телефон с заправленной кровати, чтобы запечатлеть открывшийся вид в цифровой памяти. Светало, утренний туман обтекал деревья, наклонившись над ними, как плёнка полиэтилена или паутины. Стояла тишина, и несколько минут она разглядывала открывшийся перед ней пейзаж — природную гладь спокойствия — пока холод не пролез за халат, пока холод не сжался на теле и не остыл на костях. Поёжившись, она отвернулась и принялась убираться. Никотиновое послевкусие выходило наружу через раскрытые окна, Рене собрала с пола пепел, разгладила смятую кровать Франчески — руки дрогнули, и она почувствовала, как тоска прижалась к сердцу: сейчас, когда разум остыл от сильных эмоций, ей казалось, что ссора вышла лишней, но тогда, уязвленная, она распалилась быстрее и раньше, чем включилось критическое мышление, и они обе втянулись в этот водоворот эмоций. Рене накрыла кресло тонкой полоской пледа, распрямила сжавшиеся под телом подушки, когда она сидела на них. Механические действия поглотили её, как музыка заполнила разум — она не ощущала ни времени, ни собственных мыслей. Вокруг и внутри стало пусто, как за окном, но спокойствия внутри не было. Было просто… пусто. Обезличенная тишина горела в спокойствии их комнаты, подсвеченной дневным светом; грея, передвигалась по телу.  Так и не сумев заснуть, Рене долго принимала душ, стараясь соскрести с себя и мочалкой, и собственными ногтями неозвученные, проглоченные, насильно пропихнутые по гортани куда-то вниз эмоции. И затем, когда кожа вспыхнула, раскрасневшись, и заныла так, словно каждый её сантиметр был открытой раной, она смыла мыльные разводы горячей водой. Пар застилал глаза, обволакивал ванную комнату, когда она вышла из душевой кабины, надевая чистую одежду. Взгляд упал на мелькнувшую в отражении зеркала фигуру, и, наверное, так выглядели последствия её приступа аутоагрессии — красные разводы, полосы и царапины рисовались на ней в какую-то единую картину или карту. Злую и раненую. Бессонница дробила тело и дальше, пока солнечный свет лениво проникал через окна вовнутрь комнаты. Рене лениво поправила перед зеркалом капюшон серой, огромный толстовки — предсказуемо принадлежавшей брату когда-то давно, — и накрыла им голову. Край маячил перед глазами даже тогда, когда она смотрела прямо. Она чувствовала, что вот-вот задохнется — эмоциональность последних суток зашкаливала так сильно, что, казалось, вытесняла из груди сердечный ритм. Франческа… и теперь Андреас… Все рисовалось друг на друге черными, устрашающими разводами. Не чувствуя внутри опоры к борьбе против кома этих эмоций, она хотела кричать или бежать, хотела откатиться назад, в безмятежность детства, когда ответственность лежала на ком-то другом, когда все казалось таким простым, когда она сама позволяла себе быть простой, не заботясь о негативном осадке внутри. Она хотела осесть в чистом пространстве, не внушавшем ей ни тревоги, ни страха — только безопасность. Ей не хотелось никуда идти, но тело вышагивало вперед, оторванное от разума, привыкшее к тому, что в порыве деструктивных эмоций она загоняла себя вперед, вдаль, где все сливалось в размытый скоростью мираж. И Рене бежала. Солнечные блики стекали по рукавам толстовки, утренний ветер стекал вниз по гортани. Тело, уставшее, казалось, от короткой дремоты вместо полноценного сна, чувствовало себя иррационально свободным — импульс его размеренно бился в груди. Только тихо ломался разум, словно переполненная лишним мебель — он отягощал и сбивал с ног. Музыка кричала в ушах, и Рене ускорилась, будто ее кто-то преследовал, и это действительно было так: за спиной молчаливыми тенями её догоняли страхи, мысли, ошибки и, о, Боже, чувства. Их было так много, неозвученных, спрятанных и запаянных глубоко в теле, что она удивилась, какой хрупкой была, как тяжело их становилось удерживать и анализировать внутри. Рене казалось, будто она вот-вот упадет, прямо сейчас, стирая колени о насыпь беговой дорожки; ей казалось, что она бежала всю свою жизнь, была выплавлена из этой дикой, нереальной погони, и, выдохнувшись окончательно, хотела затормозить, но разгон оказался слишком велик. Остановиться невозможно — разобьешься.  Кашель облепил легкие, сорвался с губ, и, затормозив, она облокотилась о ближайшую скамью, с тяжестью на ней оседая. Тело пылало под тканью одежды, разгоряченное бегом, лёгкие заволокло туманом, и она не переставала тяжело дышать, накрыв ладонью лицо. Слабость билась на сердце подобно язве. Витиеватые линии токсинов переплетались с россыпью вен и аорт, и она стиснула в ладонях волосы: сложнее, чем озвучить переполнявшие эмоции и чувства, было принять их глубоко в голове, в холодной, гладкой коробке черепа. Справиться нереально — Рене слишком долго запрещала себе что-то чувствовать. И из вечного страха, и из вечной погони от самой себя, и из иного глубинного состояния, когда человек, признаваясь сначала себе, а затем другим, боялся быть высмеянным, обсмеянным, расстреленным чужим ядом. Она скрестила руки на груди, ссутулилась и сжалась внутренне, словно стремилась забраться ладонями под кожу и стиснуть от обиды тело изнутри, словно пыталась согреть или утешить саму себя, потому что редко кому позволяла так делать, и в то же время её остаточно бил коктейль притупленной злости на себя: какой нескладной, равнодушной и злой она казалась самой себе. По отношению к самой себе. Неужели человеческий разум так сильно мог отторгать тело того, в кого он был помещен в этой бесконечной лотереи рождения? Неужели она желала этого? Неужели ей не хотелось прийти к той смелой, радостной душевной гармонии к себе, которая бы избавила её от тревог, подавленных эмоций и спрятанной злости? Рене зажмурила глаза — внутренний диалог с разумом только ухудшал настроение, словно эта нить желанного баланса превратилась в узкую, горную колею и неминуемо вела к обрыву. То была ирония человеческого рассудка — мысли плескались в нём, переполняя белую коробку до краев, иногда они переливались, иногда череп молчал, высушенный, как пустыня, а затем вновь заполнялся тягучими мыслями, позитивными и негативными, страшными, злыми, добрыми, счастливыми, радостными, и где-то в глубине этого хитросплетения цвела истина, шептал голос, который все так стремились найти. Рене не догадывалась, что для того, чтобы придти к нему недостаточно одного дня, как недостаточно недели, месяца, года. Обезличенные людьми временные отрезки не играли никакой сути — необходимо было время… просто время. Сильная, древняя, неподвластная никому стихия. Она поднялась, мысли ворочались в голове, тусклые и ленивые, притупленные тишиной усталости. Мимо проходили черные фигуры специалистов, возвращавшихся с ночного дежурства, и Рене поплелась за ними, выделяясь на общем фоне блеклым пятном. Чья-то тяжелая ладонь опустилась ей на плечо, и она вздрогнула от неожиданности. — Привет, — от Ривена пахло табаком и влажностью утренней листвы. — Утренняя пробежка? — Ага, — поддакнула Рене, ткнувшись подбородком в ворот толстовки. В спину подула прохлада. Немного помолчав, вздохнула: — Пыталась избавиться от стресса. — Бегом? — Да.  — Попробуй секс, он лучше помогает. Рене ткнула его в бок локтем, и Ривен, ойкнув, убрал ладонь с плеча. Он сморщился, растирая уколотое место, дышащее под слоем формы болью. Она усмехнулась. — Другого я не ожидала услышать. — Это не только моя рекомендация, — послышалось возражение, и она повернула голову в его сторону. Ривен шел рядом, слепок дьявольской хитрости вместо лица подсвечивало густое от тумана утреннее солнце. Оно сглаживало даже просинь под глазами. — Статистика… — Надо же… Ривен опустил ей капюшон толстовки на лоб сильнее. — Не перебивай!  Он хотел было продолжить, но слова встали у него поперек горла, и полузадушенный звук сорвался с губ, утонув в лёгкой дурашливости их момента. Одно сменилось на другое, более прогорклое и искусственное, воздух засквозил чем-то болезненным. Рене смахнула ладонью капюшон с лица, словно почувствовав что-то. Или кого-то. Беатрикс. Она совсем забыла о том, как они расстались с Ривеном, только отрывочно помнила, что неозвученное напряжение хранили оба.  Она стояла на пригорке, облокотившись о контейнера заднего двора, где они все обычно собирались после тренировок. Тёмные, медные волосы развевались на плечах, словно длинные змеи. Глазами она неотрывно следила за каждым их шагом, и вся принятая ею поза напоминала хищное изящество перед очередным броском на добычу. Рене вдохнула грудью и даже с расстояния почувствовала аромат её парфюма. Непокорный, электрический, как она сама. Только несколько нот звучали знакомо — так обычно звучал парфюм того, кто внушал собой ещё большее недоверие, или страх, или ненависть, или сильно концентрированную горечь. Или — как в случае Рене — болезненную симпатию.  Она неловко коснулась локтя Ривена, взяв его под руку. Перед Беатрикс Рене всегда нервничала — то ли от зависти перед чужой самоуверенностью, то ли от злых, ревностных мыслей о том, что их что-то связывало с Андреасом, то ли из-за отчаянного желания быть на её месте, словно вмиг она стала одержима быть рядом с этим человеком, даже если всё внутри, каждая клетка разума и организма кричали об обратном. Поравнявшись, они прошли мимо, Рене бросила на Беатрикс быстрый, смазанный взгляд, и увидела, как сильно горели глаза напротив злой усмешкой. И в то же время они были стеклянными, как у мертвеца: в черноте зрачков билась зависть, горечь и сожаление. Рене почувствовала в груди мстительное удовлетворение: было в этом что-то приятное — наблюдать за тем, как после болезненного расставания мучилась и Беатрикс. Присмотревшись, она заметила, как на чужих плечах повисла мужская куртка. Сердце в груди сделало кульбит и забилось сильнее. — Рене… — Осторожнее! Они почти столкнулись, если бы не Ривен, вовремя дёрнувший её в сторону. Знакомый голос оставил новую борозду на теле, потому что именно с этим ассоциировался Андреас: концентрация той энергии и силы, с который невозможно сосуществовать, к которой невозможно что-либо чувствовать, но к которой всегда будет тянуть на интуитивном уровне.  — А ты что здесь забыла? И это — вместо приветствия. У Рене заломило тело, словно от холода. Ривен ушел вглубь для того, чтобы заполнить бумаги — после ночных дежурств их заставляли писать протоколы и расписываться в отчетном листе: Розалинда вела строгий контроль не только за наблюдением периметра, но и за теми, кто его вёл. Рене осталась стоять на входе. От её взгляда не укрылось, как Андреас забрал с плеч Беатрикс куртку. — Бегала. Он усмехнулся, но от этой усмешки повеяло колючим азотом. Она приклеилась к ней неприятным осадком: он стоял рядом с Беатрикс, и они оба выжигали на ней отпечатки взглядов, а Рене ощущала себя так, будто её заставили оправдываться. — Я свободен? Мысленно Рене выдохнула от облегчения — подошедший Ривен избавил их всех от молчаливого напряжения. Даже интерес Беатрикс вновь сменился на него. — Да, можешь идти, — отворачиваясь, произнес Андреас. — И передай Скаю, чтобы он нашёл меня.  — Передам, — согласился Ривен, покачнувшись на мысках ботинок. — Но не обещаю, что смогу повлиять на то, придет он или нет. Андреас ничего не ответил — он остался стоять, повернувшись к ним спиной, но даже так Рене могла вообразить себе, как сильно свернулись на лице узлы желваков. Скай так сильно выражал свой протест и неприятие воскресшего из мёртвых отца, что уже никто не стеснялся говорить об этом открыто — зачем скрывать очевидное? Это, пожалуй, уязвляло Андреаса больше всего.  Когда они отошли на приличное расстояние, внутри Рене словно повернули вентиль подачи кислорода. Она быстро заговорила: — Как здорово, что ты подошел. Я бы не простояла там больше. Ривен, казалось, не почувствовал даже доли повисшего там напряжения — или сделал вид. — Вы обменялись двумя словами, разве нет? Она нахмурилась. — И что? Разве ты выносишь их вместе? Особенно, когда они стоят вот так? Клянусь, если бы там ещё была Розалинда, я бы убежала, не дождавшись тебя. Ривен рассмеялся.  — Да уж, Рене, если у школы появятся враги, то им будет достаточно вместо нападения выставить их перед тобой. Рене посмотрела на него, напустив на себя вуаль притворного возмущения, но теперь вся тревога стояла там, позади них, осталась впитываться в задний фасад здания школы, в огромные контейнера, рядом с двумя призраками, которые вселяли её в других — она не существовала рядом сейчас, и Рене рассмеялась. Ривен мог нести всё, что угодно, но это «всё» обладало тем же лечебным, исцеляющим эффектом, как объятия, душевный разговор или лекарство. Он мог не знать того, что было у неё внутри — он просто был рядом. Этого всегда казалось достаточно. К четырем часам Рене лениво бродила по полю. Мышцы стыли после разминки, которую она закончила несколько минут назад, в голове пульсировала песня, поставленная на повтор. Слабое волнение выгнало её раньше, и она успела быстро столкнуться в общем коридоре с Блум. — Мы хотим выехать в город в субботу, надо докупить декор для праздника. Ты с нами? Рене пожала плечами — запланированных дел у неё не было. К тому же, хотелось немного развлечься. Самую малость. Ровно столько, сколько помогло бы вытеснить из головы собственные мысли. — Я с удовольствием.  Блум широко улыбнулась.  — Отлично! — она разглядела её быстрым, пытливым взглядом. — Куда-то спешишь? — Да, у меня тренировка, — Рене поправила завязанные в хвост волосы. Покусав губы, добавила почти на выдохе: — С Андреасом. — О, — лицо подруги изогнулось от удивления. Блум коснулась запястья Рене в утешительном жесте, её ладони были тёплые, и это странно успокаивало. — Тогда желаю удачи. Рене выдохнула, прикрыв глаза. Как же здорово, что вокруг неё были люди — не зная глубиной сути, они могли дарить самую тёплую поддержку. Словом, жестом или молчанием — как же хорошо, как же приятно было ощущать их присутствие рядом. Как же здорово было осознавать, что она не одна, что после горы избитых ею боксёрских груш или горы выплаканных подушек она могла упасть в чьи-то объятия. Физический выброс эмоций бессилен перед силой человеческой души, бессилен перед силой любви. Как же хорошо, что это было рядом — какой богатой и счастливой она почувствовала себя, осознав это внутри. Она обернулась и увидела перед собой Андреса. Музыка заглушила поступь шагов, и Рене замерла. Как давно он пришёл? Как долго стоял, наблюдая за ней? Если раньше эти вопросы вызывали в ней щекотливую, гневную дрожь, то сейчас она почувствовала, как щеки согрела кровь. Господи, она что, покраснела? Рене хотелось закрыть лицо ладонями и тут же отдёрнуть их: в какую глупую и неловкую девушку она превращалась рядом с ним.  Андреас подошёл к ней, высокий, едва насмешливый, молчаливый и грозный, как каменный свод. У неё едва не подогнулись колени, когда он подходил к ней так мягко, когда взламывал очередную личную границу, когда, не спрашивая, вторгался в её пространство с чисто королевской бессовестностью и хладнокровием убийцы. Ладони обожгло огнём — Рене так сильно хотелось коснуться его, стереть эту восковую маску с лица, вплавить собственные прикосновения в абрис его плеч и спины, и груди: каждого сантиметра его выбитой из камня фигуры, чтобы проверить, был ли он таким холодным, каким казался, или нет. Не прерывая зрительного контакта, они смотрели друг на друга: Рене — широко раскрытыми глазами, боясь упустить любую деталь, Андреас — с прищуром, тягучим, как у огромного хищного зверя. Он поднял ладонь вверх, и от следующего движения у неё закружилась голова.  Пальцы Андреаса, бледные, стылые, с просинью змей-вен ощущались у виска заряженным оружием. Он не сводил с неё тёмных колодцев-глаз, и Рене, казалось, прекратила дышать: лишь бы не понял, как сильно сбился кислород в лёгких. Лишь бы не почувствовал, как сильно ей хотелось ощутить на себе это прикосновение. Она почувствовала концы пальцев на своем ухе, и всё вокруг казалось вырванным из какого-то сна: неужели это происходило наяву? Андреас касался её ранее, но это прикосновение, окрашенное в такт новым, открывшемся в пробоине грудной клетки на месте сердца, чувствам охватило тело целым пожаром. Быстрым движением он подцепил наушник и вынул его. Его ресницы дрожали, словно смеясь.  — Не опоздала, — произнес он тихо. Чужое дыхание прибило к губам, и Рене почувствовала, будто проваливалась в какую-то огромную дыру. Он ничего не сделал — просто вынул наушник, просто решил поиграть с ней, как делал всегда, но именно это движение ощущалось так, словно её подсадили на что-то запрещенное. На то, что неминуемо убьёт её, как нездоровая привычка, потому что прочувствовав этот вяжущий, таинственный момент однажды, Рене знала: она не сможет остановиться. Она будет желать этого; привязанная к ощущению его рук сегодня, она будет искать это дальше, впадая из крайности в крайность, из бездны в бездну, пока не добьется желаемого. И мысли о том, что нечто подобное произойдет если не «никогда», то «не скоро» вызывали в ней отчаяние, как у зависимого. Словно Андреас надавил на какой-то поведенческий рычаг внутри неё, раз минутная близость отозвалась по всему телу судорожным головокружением. Почему он сделал это? Ради чего? Что двигало им в этот момент? Мысли заполняли голову, как вода пробитое судно, и Рене больше всего на свете хотелось поставить окружающий мир на паузу, чтобы осознать произошедшее, проанализировать его и, возможно, ещё немного — прожить послевкусие вновь. Рене открыла рот — колкий ответ упирался в нёбо, словно не она выглядела так, будто ей это нравилось, словно не у неё под кожей кипела бурая кровь, но он отступил назад, медленно отведя ладонь, словно убаюкивая на поверхности кожи фантом прикосновения. Он сделал шаг назад и вновь остыл, будто ничего не произошло, будто не было этой прямой провокации, хитрой, болезненной, нездоровой игры, и Рене с минуту смотрела на него удивленным расфокусом. — Отмирай, — Андреас открыто издевался над ней. — Нам пора начинать тренировку, у меня не так мало времени. Она очнулась от этой странной контузии, вызванной его близким присутствием, и вновь готова была последовать за каждым оброненным им словом или продемонстрированным движением, словно добровольно сделалась марионеткой в чужих руках: плотная пелена симпатии или ранней влюбленности повисла у Рене на глазах, и она не способна была разглядеть в силуэте мужчины напротив того человека, возникающие чувства к которому оказывали губительный эффект с вероятностью в миллион процентов. Андреас — самый насыщенный пример того, что ничем хорошим не кончится всё то, что имело шанс начаться, но Рене не замечала этого. Она не хотела замечать.  Потому что в тихой поступи, грубом слове, грубом, а затем неожиданно-нежном прикосновении или взгляде, в направленной в её сторону улыбке, в том тембре голоса, с которым он обращался или называл по имени — словом, в каждой детали, привязывающей её рядом намертво, содержался пагубный коктейль дикой смеси эмоций: она злилась из-за него, расстраивалась из-за него, горела из-за него, краснела из-за него, радовалась и улыбалась из-за него, думала о нем без конца, представляла его, держала и хранила в голове, как что-то необычайно важное. Она не существовала без мысли о нём, и каждое подобное действие создавало внутри ядовитую воронку, раскручивающуюся с каждым днём больше и больше, увеличивающуюся в размерах, как торнадо. Рене не придавала этим тревожным моментам никакого значения: чувства и мысли внутри вызывали у неё такой волнительный трепет, который казался самым искренним проявлением чувств, а не знаком приближающегося конца. — Пойдем, — не то приказал, не то произнес Андреас, не то смеялся над ней острой, слезящейся кровью улыбкой. Поразительно, как много общего у него с Беатрикс — те же повадки, манеры…  Рене сморгнула схожесть движением ресниц, и мысли, разбежавшись с шумом, как круги по воде, спрятались в глубине подсознаний. Сконцентрируйся, блять, приказала она себе. — Что мы будем делать сегодня? — они поравнялись, Рене едва поспевала за стремительным шагом ног. — Увидишь, — и вновь этот лаконичный, насмешливый тон. Рене зарычала внутри от ярости: сколько можно было играть с ней? Она не верила, что творила дальше, но помнила в голове абстрактную ассоциацию: так ступают в холодную воду — с коротким выдохом из груди, втянутыми в себя плечами и крепко зажмуренными глазами. Рене положила ладонь на плечо Андреаса и потянула на себя, останавливая. Ткань толстовки под рукой ощущалась приятно — теплая, мягкая.  — Хватит, Андреас, — обронила Рене, упрямо смотря ему в глаза. — Мне бы хотелось знать план сразу, потому что эти тренировки касаются в первую очередь меня. При встрече я хочу сразу понимать, что мне делать, а не идти, спорить и тратить на это время. У меня оно тоже не резиновое. Она разжала руку, выпустив из хватки локоть, и почувствовала, каким сильным огнём обдало внутреннюю поверхность ладони. Что это было? Штраф за прикосновение к королю? — Хорошо, — он бросил на неё тень одобрения. Рене затрясло — он что, оценил такое поведение в свой адрес? Воистину, самый сложный и неподдающийся никакому объяснению человек. — Значит, твой план на сегодня: разминка, далее работаем над выносливостью и твоим вестибулярным аппаратом, затем попробуем посмотреть, как ты доверяешь себе в бою.  — Доверяю? — Ты не замечаешь, какой у тебя сильный разлад с собой? Рене фыркнула ему в лицо — можно было и не говорить об этом. Порядочный мужчина о таком бы не упомянул. Впрочем, Андреас был тем, к кому её тянуло сильнее.  Непорядочным. — Ладно, — отмахнулась Рене, заминаясь с ответом. Она отвернулась. — Я поняла. Разминку я делала. Андреас уверенно положил ладонь ей на спину, в напряженные мышцы упирались только подушечки пальцев: Рене чувствовала их жжение даже сквозь спортивную форму. Казалось, что он вот-вот расплавит ей позвоночник этим жестом.  — Да, — произнес Андреас почти в затылок. Горячие слова оседали на волосах, как пепел. Шум крови в ушах делал их зыбкими и неясными. — Но я этого не видел, — он подтолкнул её в спину сильнее, ощутимее, что хотелось качнуться назад, поддаваясь холодной ладони с просинью змей-вен. — Вперёд. Как же это предсказуемо, сложно и легко одновременно, как же это отвратительно горько-сладко — испытывать чувства к человеку, который равнодушен к тебе, который насмешлив или груб к тебе. Как же, наверное, дико наблюдать за этим со стороны. Рене казалось это почти философским — что больше всего участвуют в процессе создания глубинных чувств: слепое сердце, разум или бездонный колодец человеческих психотравм, влияние которых создает нейронные связи влечения или интереса, который по ошибке многие, как и она сама, впоследствии называют симпатией, а после последствий — пылкой, глубокой и глубоко-ранящей любовью? Полюбить такого человека всё равно, что носить в груди бомбу замедленного действия — постоянная опасность и непредсказуемость возводила температуру крови до аномального уровня. Ей казалось легко анализировать саму себя. Ей казалось (в это всем по началу хочется верить), что она сможет вовремя остановиться, что ранняя стадия токсичных чувств не успела вплавиться в кости, не вжилась в сердце, не задержалась в голове дольше, чем следовало.  Рене казалось — и в этом заключалось главное предзнаменование. Суббота разлилась перед ногами золотым оперением осени, насыщенной, богатой, яркой, что застилала глаза. Иногда — даже резала. Рене стояла на заднем дворе Алфеи, кутаясь в чёрную кожу куртки. Солнце вплавлялось в тёмную поверхность и грело сильнее. Они решили не прибегать к магии, а воспользоваться машиной — погода стояла прекрасная для поездки. Мышцы ныли после тренировки с Андреасом, она давно позабыла о столкновениях с такой нагрузкой. Отдалённо манера преподавания напоминала отцовскую — тот тоже никогда не щадил её, комбинировал кардио с силовыми, комбинировал работу над телом и разумом, переворачивал её внутреннее спокойствие тем, что для настоящего результата предстоит ещё много работы. Рене посмотрела в телефон — Блум написала, что они задерживались, — потянулась к заднему карману на джинсах, где лежали сигареты, но рука непривычно задрожала, стоило ей прикоснуться к гладкой поверхности пачки. Чужая интонация, отрешённая, прохладная вспомнилась в голове. Будто внутренний голос окрасился его голосом. Рене согнулась, опустив ладони на едва согнутые колени. Грудь тяжело и часто вздымалась, готовая вот-вот переломиться от нехватки кислорода, по лицу бежал горяче-холодный пот, она ощущала дикую, навалившуюся усталость каждой клеткой тела. В горле першило, до слёз хотелось прокашляться, Рене нервно облизывала сухие, горячие губы, к пустыне во рту добавлялся привкус пыли и земельного гравия, и её мутило. Андреас ходил по кругу, возведя её тряпичную, уставшую от нагрузки фигуру в центр — он не протягивал руки, не насмехался, просто был рядом. Осязаемый фантом личного наказания.  — Знаешь, — донеслось до Рене сквозь ватную стену, — Ривен столкнулся с такой же проблемой, когда мы начали увеличивать нагрузку. Есть мысли из-за чего? Она промолчала. Конечно, Рене знала причину — эта причина хранилось в наружном кармане её спортивной сумки. Вряд ли бы она рассталась с ней по просьбе Андреаса — в этом с Ривеном они были похожи. — Знаешь, но молчишь, — голос прозвучал вкрадчиво, почти шёпотом. Непонятно, одобрял отсутствие ответа Андреас или нет. — Сигареты убивают, Рене. Наверное, ты слышала это много раз с тех пор, как начала курить. — Андреас наклонился, их лица оказались совсем рядом, на одном уровне. Его взгляд стелился ласково, словно он знал её тысячу лет. — Стало быть, мне считать тебя самоубийцей? Рене выдохнула тяжёлое: — Нет.  От её собственного внимания не ушло, каким взглядом Андреас одарил линию губ, раскрывшуюся в отрицании на заданный вопрос. Сердцебиение участилось, но не от усталости. — Хорошо, — необычайно лёгкое согласие ввело в замешательство. Он выпрямился, подавая руку, и Рене разбилась об очередную неожиданность его поведения. — Отдохнула и хватит. Теперь третий круг, вперёд. На позвоночнике свернулось досадное беспокойство, холодное и липкое, как змея, свернувшаяся в высокой траве — поведение Андреаса, то грубое, то нейтральное, то спокойно-доброе не предвещало ничего хорошего: она теряла способность предугадать его, теряла способность выстроить перед ним барьер или преграду. В какую игру он играл? И чего ожидал от неё? Настоящая загадка. Рене не любила расплывчатости, неясности, загадочности — она предпочитала строгую, ледяную ясность. Возможно, это была очередная ирония жизни над ней, и она влюбилась в человека, сравнимого по своей сложности и недосягаемости разве что с лабиринтом. Знакомый голос выволок Рене из-под плотной пелены густых мыслей.   — Рене?  Она обернулась навстречу голосу и вздрогнула, словно впервые почувствовала чужое присутствие рядом — Рене так сильно задумалась, убаюканная воспоминаниями пришедших дней, что не сразу заметила, как вокруг неё столпились Блум, Аиша и Терра.  — Ты готова? — Аиша смерила её пристальным взглядом, тем самым, который мог принадлежать исключительно ей — от него рождалось нехорошее ощущение рентгена. — Да, — Рене сильнее протолкнула ладони в передние карманы джинс. Она отвела глаза к цокнувшей машине и буркнула слабое: — Вы где пропадали — непонятно… Пейзаж бежал перед машиной, ложился на глазах тяжелыми, грубыми мазками — россыпь покачивающихся деревьев, длинный мост над рекой, словно брошенный посреди одинокой лесной пустыни: здесь проезжало мало машин, в основном дорога заполнялась к праздникам, каникулам или выходным, когда студенты, освобождённые от учебы и тренировок, сбегали в соблазнительную пустошь Блэкбриджа, ближе к улицам, маленьким, выстроенным в ряд домам, магазинам, барам, кафе. В этих традиционных побегал тянуло чем-то человеческим — гораздо меньшим, чем они были, с их-то способностями, знаниями и навыками. Рене уткнулась виском в стекло, вибрация от шума дороги соединилась с ненавязчивой мелодией музыки, поставленной, кажется, Аишей, и отдалённым эхом плыла внутри головы. Они сидели вместе с Террой на задних сидениях для пассажиров, и Блум развернулась к ним, расслабленная, спокойная, наслаждающаяся тихой атмосферой уюта в этом коротком моменте, пока они ехали. — Мне надо будет забежать к Себастьяну, подождёте? После этого сможем отправиться по магазинам. — Уже Себастьян? Не мистер Валтор? — он продолжал вызывать у Рене слабое недоверие. Блум с лёгкой улыбкой закатила глаза. — Ладно тебе, он действительно хочет помочь нам. К тому же, его присутствие на балу очень важно. — Не знаю. По-моему, мы в силах справиться самостоятельно. — Рене, не будь так строга к нему. Ты же его даже не видела, — Блум перетянулась через бардачок, чтобы найти запястье подруги. Наверное, ей казалось, будто прикосновение принесет большей веры словам — впрочем, Рене не могла её винить: порой, она поступала также. Лицо напротив прояснилось, брови поползли наверх. — Кстати, вы ведь совсем незнакомы! Хочешь, зайдем сегодня вместе? Рене замялась: с одной стороны ей хотелось сказать твёрдое «нет» — помощь незнакомого человека, чье имя она слышала когда-то давно от родителей, не внушала никакого доверия, даже если это был очень образованный, школьный друг Сола; с другой стороны Блум и Терра смотрели на неё такими искренними, лучистыми глазами, что она онемела, почувствовав, как не могла отказать. Даже Аиша наблюдала за ней привычным насмешливо-внимательным взглядом, ожидая заветного ответа. — Ладно, — нехотя произнесла Рене, накрывая своей ладонью ладонь Блум. Язык тяжело ворочался во рту, когда она давала согласие. — Но это только ради вас. Себастьян Валтор не понравился ей с первого взгляда — в его глазах, внимательных, острых, холодных было что-то змеиное и неживое. Рене не могла пошевелиться, заколдованная этим гипнотическим, как у рептилии, лицом. У Андреаса были такие же глаза, две тёмные бездны — в них было так же сыро и темно, как в могилах, — и ей сделалось некомфортно от пришедших в голову ассоциаций. Она не хотела встречаться с человеком, смутно подобным Андреасу. Не потому, что осознала к первому наличие романтических чувств и теперь это грозило второму, а потому, что было достаточно перманентной тревоги и страха перед очередным поступком или новым оттенком характера. Рене так и не смогла простить Андреасу сожженного дома — она приняла решение оставить этот инцидент в голове пламенным напоминанием на что был способен этот человек. Блум поддалась вперёд, ноги несли её навстречу Себастьяну легко и свободно. Рене неловко осталась стоять у двери, пользуясь моментом, чтобы изучить очертания магазина. — Рене? Чего ты застыла там? — Блум обернулась назад, вытягивая руку, словно та, к которой она обращалась, была маленьким ребёнком, заблудившимся у стеллажей. — Подойди, я познакомлю вас. Впервые Рене испытала к Блум что-то, отдаленно напомнившее раздражение — какой смысл было этой прелюдии со знакомством, если они зашли быстро и по делам? Людям, участвующим в общей миссии, вовсе необязательно знать друг друга в лицо — достаточно того, чтобы каждый выполнял работу добросовестно. С серым лицом Рене подошла вперёд. Себастьян оглядел её и усмехнулся.  — Вы не похожи на фею. — Да? — холодно отозвалась Рене, прищурив глаза. — А на кого же похожа? — Ага, я так и предполагал, — улыбнулся Себастьян совсем ласково и вдруг перевёл внимание на Блум. — Ваша подруга — стопроцентный специалист, я угадал? Блум широко улыбнулась.  — Да, Рене — специалист. Себастьян вновь вернул к ней сосредоточенный прищур двух омутов вместо глаз. — Это отличие сильно бросается в глаза. Хотя вы могли бы быть прекрасной феей и носить эти черты в своем характере. Я заметил, как вы изучили меня, а затем мой магазин. Это незаметно для окружающих, но я слишком близко общался со специалистами во время обучения в Алфее. Начинаешь привыкать к их повадкам спустя время, верно? — он подмигнул Блум. — И, конечно же, этот тон… Полная фраза утонула в лёгком смехе, который они разделили между собой; Рене едва закатила глаза — возможно, отношение могло показаться грубым, но она никогда не стесняла себя в выражении истинного отношения к собеседнику: зачем скрывать то, что так очевидно? Она отошла, позволяя им втянуть друг друга в тот разговор, ради которого состоялась и встреча, и совсем частично — приезд в Блэкбридж. Валтор нужен был им на празднике, нужен для того, чтобы представить перед всеми истинное лицо Розалинды, нужен был на их стороне даже просто так, как один из тех, кто был наделен не только глубокими знаниями, но и сильными магическими способностями. Рене не знала, сколько времени они провели в этом магазине товаров Иного мира — она обводила окружающее, давящее пространство в сотый, как казалось, раз, когда услышала заветные шаги Блум, возникшие совсем рядом. — Спасибо, Себастьян, — продолжала благодарить подруга, не отрывая от него улыбчивого, тёплого взгляда. Казалось, он вызывал у неё внутри тёплую, преданную симпатию. Рене следовала за ней тихой и мрачной тенью. Валтор, оказавшийся внезапно совсем близко, обратился к ней. — Вы так и не представились, — его голос ложился между ними шелестящим шёпотом: так шумели кроны деревьев в лесной чаще, и от ассоциации Рене сдавил спазм дежавю. — Я Рене, — вымученно бросила она, желая поскорее покинуть магазин и его владельца. Она не знала причины, но Себастьян действительно не внушал никакого доверия — только пугающую неприязнь. Он рассмеялся низким, клокочущим смехом, как если бы умела смеяться смертельно ядовитая змея или возникший из легенды первобытный дракон: глубинные, гортанные звуки срывались с тонких губ, складываясь в подобие смеха. На губах горчило послевкусие пепла. — Это я уже понял, Рене, — произнёс он, с раздражением подчеркнув имя. — Ваше лицо кажется знакомым. Какая у вас фамилия? — Дебюа, — сорвалось с сухих, как при лихорадке, губ. Рене с силой надавила на дверную ручку, выпуская их с Блум наружу. Горло сдавила паника. Она обернулась — тень Себастьяна бежала по её лицу, высокая, длинная, словно отпущенная им. — Рене Дебюа. — О, — он сложил руки на груди. На его губах разливалась странная, задумчивая улыбка, словно он узнал её, словно в действительности знал когда-то давно. — Corbeau blanc… Передавайте привет семье от меня. У Рене закружилась голова — она плохо понимала смысл произнесенных им слов, она пыталась ухватиться за призрак произошедшего момента, но он рассыпался на пальцах, оставляя её с ещё большими вопросами в голове. Что он имел ввиду? Было ли заключен в этой фразе смысл, что она просто выделялась в семье отсутствием способностей? Или это касалось их всех, и он был как-то замешан? Рене не понимала.  Когда они переходили дорогу, чтобы встретиться с Аишей и Террой — девочки ожидали их в какой-то новой кофейне, открывшейся в прошлом месяце, — Рене обернулась, стараясь запечатлеть в омуте памяти магазин и человека, которому он принадлежал. Позвоночник остыл под кожей, словно под одежду ей просунули ледяную палку, выплавленную из металла — она чувствовала на спине фантом чужого взгляда. Острого, холодного, внимательного. Как у змеи. В кофейне вкусно пахло выпечкой и зёрнами арабики. Терра махнула им из-за столика, и Блум ускорила шаг — к кофе она была равнодушна, поэтому поспешила поделиться с девочками тем, как прошла встреча, а не сделать заказ. Рене подошла к стойке, разглядывая меню. Подсознание буквально кричало ей оставить тревогу при себе — в конечном итоге, если отложить в сторону собственное недоверие и предвзятое отношение к Валтору, он здорово помог. И Сильве, и им, хотя второго от него не требовалось. Он мог отказать, потому что соглашаясь, взваливал на себя безумную тяжесть риска, но он не сделал этого — и они все получили доступ к новым знаниям, доступ к новому витку информации, который помог им осознать, что задумала Розалинда.  — Эспрессо-тоник, пожалуйста, — слабо улыбнулась Рене, протягивая вперед банковскую карту. — Без лимона. Можно в стакан с собой. Да, подумала она про себя, не стоило сейчас расстраивать других своими подозрениями. Они могли оказаться беспочвенными — и тогда хороший человек потеряет свою репутацию. Рене расслабилась, отойдя в сторону. Красиво обустроенное пространство кофейни заполняла спокойная, приглушенная музыка, что-то из электроники, и она слабо покачивала плечами в такт песни. Впереди рисовалось отличное времяпрепровождение, солнце кланялось в ноги горизонту земли, омывая всех красно-оранжевыми лучами, они практически успели все купить для предстоящего бала, и в голову лезли ленивые мысли предвкушения. У неё наконец-то нашлось время продумать свой образ, а мысли об этом всегда приносили ей незабываемый уровень наслаждения. Она могла родиться в другом мире, в семье фей, но бессознательно Рене ассоциировала себя с Парижем и Францией, и она чувствовала — было в ней что-то от француженок, этих плавных женщин, не терявших интерес к моде на протяжении всей жизни. Телефон завибрировал нетерпеливыми, звуковыми уведомлениями, пока она принимала заказ. Стакан холодного кофе приятно холодил ладонь, Рене слышала сухой, терпкий аромат заказанного напитка и двинулась в сторону столика, попутно выуживая из одежды телефон.  Кроссовки неприятно пискнули — затормозив от неожиданности и шока, Рене с силой протерла подошвой по белоснежной поверхности кафеля. У неё разжалась ладонь — кофе потопил в себе начищенную плитку, как морской океан корабль; глухо и уродливо посыпался в разные стороны лед, вспенился добавленный тоник. Рене почувствовала, как момент расслабления, прожитый ею несколько минут назад, оказался утерян — он утонул в серости нового, более тревожного и напряженного, чем все остальные. У неё задрожали руки, и она подняла беспомощный, взволнованный взгляд на подруг. Все трое сидели за столом с неживыми, бледными масками вместо лиц. Все трое зажимали в руках телефон. Все трое прочли одно и то же сухое, как смертельный приговор, сообщение.

Сильва в Алфее.

Сдавленный вопль отчаяния застрял в горле.