О лисах и людях

______________________       Кадзу цокает, вглядываясь в затравленный, дикий взгляд. Поднимается с корточек и отряхивает брюки от невидимых складок и пыли.       — Ну что, несчастная, — наклонившись, аккуратно отлепляет скотч и хмыкает — губа у девчонки разбита, — болтала много?       Она неловко дергает плечами, словно птица со сломанными крыльями, и брезгливо отворачивается. Не шипит от боли в саднящих запястьях, скованных строительной стяжкой за спиной. Только вперивается глазами в грязно-желтое пятно на стене.       — Гордая, — он усмехается, качая головой, — ничего, это лечится.       Кадзу прислоняется боком к металлическому столу, равнодушно листает документы пленницы, беспардонно выпотрошив и отшвырнув на пол ее сумку. Дешевенькая помада, покоцанный слайдер, сломанная симка, потертый кошелёк, полупустая пачка жвачки, банка таблеток от мигрени. Кидает взгляд на девушку и замирает.       Теперь уже Мэй сверлит его внимательными глазами, копается в нем так же бесстыдно, как он только что в ее пожитках. Она недобро улыбается разбитыми губами и Кадзу возвращает улыбку, лишенную злости. В конце концов, она просто девочка. Красивая и бедная. Таких никто не ищет. А если и ищут, то никогда не находят. Пока ее родные будут бегать по району, тыкая ее фотографией во всех прохожих и перечисляя основные приметы, Мэй будет в другой стране с другим именем послушной игрушкой какого-нибудь более-менее зажиточного мужчины. Родит ему десяток детишек, желательно мальчиков, и будет так замотана, запертая в четырех стенах с выводком висящей на ней малышне, что и не вспомнит, как ее звали по-настоящему. Не сможет понять, была ли прошлая жизнь взаправду или она ее себе выдумала. Когда она потеряет остатки красоты и молодости, а в ее равнодушных глазах погаснет огарок жизни, то ее просто не станет. Будто и не существовало вовсе.       Кадзу опускает взгляд, невольно смотрит на фигуру. Она вся сжалась, как скомканная бумажка, небрежно кинутая в угол комнаты. Тоненькая, с растрепанным пучком волос, ожерельем синяков на предплечье. Ключицы торчат в разодранной горловине платья, бледные колени сбиты.       Совсем молодая. Жизни не знала.       Теперь и не узнает.       Мэй смотрит ему в глаза, ищет отголоски души, не сдается. Как водолаз, шарит по невидимому мутному дну руками, вздымая горсти тины. Так долго, что почти теряет сознание. Просит, умоляет взглядом. А Кадзу терпит, выдерживает, смотрит в нее, пока огромная ручища не прижимает к ее лицу сладко-вонючую тряпку, а ее глаза не закатываются. ___________________       Дорога хищной змеей вьется под колесами, ускользает к кромке горизонта, тащит за собой, невзирая на сопротивление. Свет пролетающих фонарей пляшет на лице Мэй, рождая тени. Оранжевые отсветы безуспешно будят спокойные веки, окуная в следующее мгновение их во тьму. Кадзу бросает взгляд в зеркало заднего вида над ветровым стеклом. Рассматривает ее, тревожную, ничейную, чувственную. Никем не взятую и никому не подаренную. Кадзу не отрывает взгляд, глотает ее огромными сдавливающими горло глотками, давится, но продолжает пить. Это его кара, его собственный самосуд. Смотреть, запоминать, чтобы потом запереться в собственной голове и вытащить всю ее наружу. Ту, которую он сам казнил.       За пределами их тихого мира, размером с салон авто, мимо несутся погружённые в темноту ночи поля и такие же редкие, как они с Мэй, гости этого шоссе. Разрывают бесконечный хайвей всполохами фар.       — В твоих же интересах — не дурить, — он говорит тихо, замечая движение на заднем сидении. Она услышит. И добавляет ещё тише с ухмылкой в голосе, — красивая.       — Так это ты меня теперь будешь трахать, как тебе взбредёт? — хрипло выплевывает она, осматривая наручники, сменившие стяжку. Морщится, представляя, как их надевали на неё, бездыханную и беспомощную. А она даже ничего сделать не могла. Мэй прислушивается к ощущениям, пытается понять, насиловали ли ее. Видимо, пока нет.       — Я всего лишь курьер.       Мэй колеблется лишь секунду и перекидывает сцепленные руки через его шею. Машина начинает петлять, пока Кадзу, отчаянно захрипев, хватается за руль. Мэй ловит его взгляд в зеркале, потемневший и смутный, и тянет наручники на себя ещё сильнее. В висках от волнения стучит, мысли беспорядочно роятся в голове, сводясь к одному — даже если сейчас она умрет, то сделает это человеком, а не использованным телом, своей тусклой копией. Умрет, сражаясь за собственную свободу и честь. Криминалисты, скорее всего, решат, что они были влюблённой парочкой, которая просто не справилась с управлением на ночном хайвее. Салон автомобиля заполняется сбитым дыханием, шорохом одежды, судорожной борьбой двух незнакомцев.       Если бы Мэй была первой, они бы давно улетели в кювет, но она не первая. Даже не десятая. Поэтому Кадзу нащупывает рукоять в сумке, валяющейся на пассажирском сидении, и одним движением вбивает нож до упора ей в плечо. Он видит в отражении, как ее глаза мутнеют от боли и шока, сбрасывает с себя руки и выравнивает машину.       — Сама виновата, глупая, — сипит он, откашливаясь. Сжимает побелевшими ладонями руль до скрипа под пальцами, — рану зажми, — на трясущиеся колени Мэй падает скомканная футболка, — окочуришься — мне не заплатят.       Футболка пахнет им. Как будто она знает, как он пахнет. Кажется, вот так.       Мэй на автомате берет ее скованными руками и неловко прижимает к дырявому плечу. На белой ткани расползается бордовое пятно. Между пальцами затекает кровь. Мэй чувствует, как, ещё секунду назад она горячая, остывает и течет вниз, к локтю. Машину заполняет тяжёлый, давящий запах крови. Обволакивает собой все пространство, сначала оставляя немного воздуха под самым потолком, а потом поглощает и его. Кадзу слышит частое трудное дыхание и встревоженно оборачивается. Мэй бьет крупная дрожь. Левая рука горит огнём, разрывается, и она разглядывает ее отупевшим, безразличным взглядом так, словно чужую. Отстраненно наблюдает, как кровь капает на обивку, впитывается, уродуя ее некрасивыми пятнами. В голову Мэй приходит бестолковая мысль, что химчистка будет стоить целое состояние.       Мэй не может поверить, во что превратилась ее жизнь. Так быстро и так безапелляционно, как цунами, накрывающее город. Смывает не успевших свернуть зонтики, достроить замки из песка, дочитать гороскоп в журнале. Мэй тоже ничего не успела. Ее кровь теперь — всего лишь краска на палитре какого-то художника-психопата, который даже не знает, как закончить свою картину.       Перед глазами все размазывается и плывет. Она не знает, плачет ли или теряет сознание. Ей все равно.       Кадзу чувствует, как к горлу подкатывает тошнота, а живот сводит спазмом, когда он слышит горестные сдавленные всхлипы. _____________________       Матрас — затхлый и влажный. Мэй смотрит в грязный потолок с пожелтевшими от времени лопастями вентилятора под ним и думает, был ли он таким сырым до неё или это она в лихорадке пропотела так, что прилипла к застиранной простыни. Жива ли она? Теперь так выглядит жизнь? Или так выглядит то, что после нее? Может, она в раю? Если так, то даже в нем ей досталось место эконом-класса.       Комнату заливает рыжее закатное солнце. Боль растекается по руке, тупая и жаркая. Плечо туго перемотано, повязка такая чистая, что совсем не сочетается с этим убогим местом. Она будто из другого мира. В таком мотеле ее руку должны были отпилить ржавой пилой и выкинуть в кусты за сараем в кучу навоза. Притащился бы полоумный священник, любезно предложивший отпустить ей грехи напоследок.       Вместо этого — кипенно-белый бинт и запах антисептика.       Кровать скрипит. Половицы тоже. Мэй ощущает под ступнями деревянные заусенцы на них, которые сменяются пыльным и протертым аляпистым ковром. Дверь на балкончик царапает пальцы облупившейся краской.       Он качается на обшарпанном пластиковом стуле, вглядываясь в персиковое небо. Парковка перед мотелем с их одиноким автомобилем, пара деревьев, гаражи, кромка леса на горизонте. Мэй замечает багровые следы на оливковой шее, красивые крепкие руки.       Эти руки вспороли ей плечо. Эти руки отвезут ее и отдадут непонятно кому для понятно чего. Если бы не эти идиотские обстоятельства их встречи, она бы заметила что-нибудь ещё, наверняка.       — Теперь я стою дешевле? — Кадзу смотрит на неё. Внимательно вглядывается в отрешенные зеленые глаза.       Безумно красивая. Манящая. Сильная и хрупкая одновременно. Огненная и холодная. Заберёшься под кожу и сгоришь заживо, а не просто ошпаришься.       Он жмёт плечами, а потом она требует отдать ей туфли, ссылаясь на вероятность словить занозу.       — Повторишь — прострелю тебе колени, — говорит Кадзу, когда Мэй отворачивается к двери. ____________________       Мэй дергает за веревку сливного бачка, и осколки с грохотом разлетаются в раковину и на плитку. Она на секунду отражается в мутных фрагментах, взбудораженная и возбужденная. Трясущимися пальцами поспешно выдергивает один из них, побольше, наспех обматывает его туалетной бумагой и суёт в трусы. Натягивает обувь и вылетает из туалета. Кадзу курит, подперев бедром капот. Чем бы не обернулась ее идея, путешествие Мэй окончится.       Мэй смотрит в тугой пучок чёрных волос на макушке. На пальцы, скребущие щетинистую скулу. На ключицы, утопающие в вороте толстовки. На секунду она позволяет себе представить, что они нормальные люди. Тогда бы она влюбилась в него. Прижалась бы щекой к его рукаву. Огладила бы ладонью косточку на шее, уткнулась носом в висок. Одним лишь движением обозначая, что весь он, сложный, сломанный, отчаянный — ее. Им бы было так хорошо. Безумно. Она любила бы его так сильно. Всю себя бы отдавала. Ни о чем бы больше не думала и не просила. Только бы он любил ее в ответ. Им никто был бы не нужен. Они бы объездили весь мир просто вдвоём. На этой долбанной машине. Ели бы всякую дешевую лапшу из коробок, закинув ноги на бардачок, загорали на капоте, занимались сексом на тесном заднем сидении. Плевать, что пришлось бы вечно биться затылком о дверь.       Мэй мечтательно улыбается, закинув голову назад. За несколько минут проживает жизнь, которой у неё никогда не будет. Кадзу смотрит в ее отражение, словно бы зная, о чем она думает. И он готов разделить ее грусть в зеркале заднего вида, когда морок фантазии пройдет, а Мэй снова ощутит горечь разочарования.       Острые края больно упираются в нежную кожу, натирают ее, ежесекундно напоминая, где она и кто она.       Нигде и никто. ___________________       Мороженое течет по вафельному рожку, и Мэй ловит языком каплю, чтобы не испачкать руки. Когда она поднимает глаза, Кадзу смотрит на нее внимательно, улыбаясь так светло и беззаботно, что она не в силах остановить рвущуюся наружу улыбку.       — Держи, — Кадзу протягивает вперед раскрытую ладонь, и Мэй почти давится от удивления. Она забирает пачку таблеток от мигрени, которую, Кадзу, очевидно где-то раздобыл без рецепта. Крутит в руках, в толк не может взять, зачем ему это. Почему ему не все равно. Кадзу отпивает из запотевшей банки содовую, обжигающую холодом десны и язык, и садится в машину.       Вдоль дороги — тусклый пейзаж из плавящихся на полуденном солнце полей. Мэй подставляет лицо лучам, скашивает глаза на выставленную в опущенное окно руку, обвитую проводами вен. Дым от сигареты попадает в салон. Мэй не отфыркивается. Это его запах. ____________________       Мэй вдыхает спертый воздух очередного копеечного номера, сдерживая взволнованное желание встряхнуться. Ночь волнами гонит в темные окна духоту, предвещает скорую грозу и похолодание. Сумрак, окрасивший все в иссиня-черное и фиолетовое — лучший сообщник Мэй, ее идеальный подстрекатель. Давай, девочка. Сейчас или никогда.       Она задерживает дыхание, нащупывает дрожащими пальцами осколок, маскируя движение под расчёсывание комариного укуса. Москиты вправду их одолели за последние два дня. Аккуратно, не дыша, поддевает кружевной край белья и обволакивает своё оружие ладонью. Кадзу на другом краю кровати дышит ровно, поэтому Мэй бесшумно садится и, приглядевшись в темноте, быстрым движением кидается к нему, седлая бедра.       Кадзу шумно втягивает воздух и медленно открывает глаза. Темнота заботливо накрывает их, уговаривая не смотреть в лицо смерти. Осколок царапает шею возле кадыка, вспарывает кожу, но зайти дальше у нее не хватает решительности. Поэтому он решает ей помочь.       — Смелее, — шепчет, улыбаясь.       Острый край ходит ходуном в ее испуганных пальцах. Она сжимает кусок зеркала так сильно, что режет руки. Кадзу привыкает в темноте и видит, наконец, ее глаза. Распахнутые, обалдевшие, застывшие в ужасе от происходящего. Она ловит его взгляд так близко и одними глазами умоляет, не зная, о чем. Она молчит, трясется от страха, как сумасшедшая.       Почему-то Кадзу в этот момент очень хочется умереть.       Вернее, умереть вот так он совсем не против. Он кладет ладони ей на талию, спрятанную в складках огромной футболки, и одобрительно гладит. Мэй ломает брови и разочарованно стонет, сама себя ненавидя за трусость, откидывает осколок и порывисто наклоняется, крадя у Кадзу поцелуй, полный отчаяния, боли и горечи. Они бьются зубами, жадно цепляются друг за друга, сжимая складки одежды, скользя по влажной, оглаженной лунным светом коже. Мэй проталкивает тугой комок глубже в горло, глотает невыплаканные слезы. Слезы по своей несостоявшейся жизни. Только что она обменяла ее на него. На крошечную точку на линии судьбы. Мгновение.       Глаза Кадзу напротив темные, заволоченные дурманом страсти. Зыбкие и ненормальные. Мэй улыбается ему, ласково, приглашающе. Сегодня она дарит себе последний глоток воздуха. Пусть он будет общим для них. _______________       Сумка приземляется перед Мэй с глухим звуком.       — Уезжай.       Кадзу подталкивает торбу к ней носком ботинка. Мэй не знает, что чувствовать.       Радость от подаренной надежды? Злость от несправедливости этой долбанной Вселенной? Грусть от расставания? Кажется, придется чувствовать все сразу.       — Уезжай сегодня. Тут — все, что тебе нужно, — Мэй раздвигает пасть большой спортивной сумки, замечая новые документы, стопку чистой одежды, расческу с зубной щеткой и пачку денег, перемотанную резинкой. И тюбик губной помады. В магазине мимо таких Мэй всегда проходила мимо. Они ей были не по карману.       — Нет, — сама не веря в это, произносит она. Слышит свой голос будто со стороны. Жалкий, лишенный достоинства и чести, — пожалуйста.       Кадзу говорил, что гордость лечится. Так вот, оказывается, он отличный врач. Выкорчевал ее, как опасную опухоль. Опустил на колени непреклонную. Только вот им вместе делить циновку на двоих. Мэй смотрит на него, разбитого, потерянного. Умоляет не отпускать. Можно ли поверить в это? Мэй сама не верит, что готова променять жизнь на… На даже непонятно что. На еще пару дней дороги, после которых Кадзу откажется от нее? Пусть бы так.       Ноги становятся ватными, а грудь сдавливает. Перед глазами все вертится, изображение меняет цвета, течет, как смываемые с холста краски. Картина не удалась.       Мэй даже не знает, что с ней теперь будет. Все потеряло смысл. Вообще все, кроме этого идиотского номера со следами от сигарет на стенах и ржавым смесителем. С рассохшимися стеклопакетами и телефоном на тумбочке с залипающими от грязи кнопками. Места, где она, кажется, была впервые за всю жизнь по-настоящему счастлива и любима.       — Уезжай. Сейчас, — Кадзу собирает волосы, избегает встречи глазами. Подхватывает с прикроватного столика ключи от машины.       Мэй не шевелится. Сжав губы в нитку, приказывает себе не двигаться. Молчать и не упасть к его ногам. В ушах стучит кровь. Словно сквозь толщу воды она слышит:       — Мэй, пожалуйста, живи, — говорит он в дверях и исчезает с порога, растворившись шагами в колючем, ветреном рассвете.       Мэй отсчитывает до десяти и опускается на пол. Утыкается носом в пыльный ковер, обнимает его так, словно он может ее утешить, унять эту тупую боль, заполнить пустоту, охватывающую внутренности холодными руками. Только сейчас она ощущает его всем своим существом. Заполняющее ее до краев одиночество. Безликое и неизвестное как туман. Плотный настолько, что на расстоянии вытянутой руки не видно, есть ли вообще в мире кто-нибудь ещё. _________________       На перроне толпятся люди, проверяют билеты, пересчитывают багаж. Заботливые мамаши кружатся над детьми, то поправляя им шапки, то вытирая носы. Мэй никому ничего не поправляет и не вытирает. У Мэй одна-единственная сумка, зажатая в руке — ей даже пересчитать нечего. Поезд выдыхает, и Мэй наблюдает за вываливающимся из трубы паром, смешивающимся с серым небом. Будто у Бога краски закончились. Остался уголь и шершавая бумага под пальцами. И Мэй.       На периферии зрения ей мерещится знакомая фигура, и ей хочется не поворачиваться, но она не может. Глаза сами ищут его лицо среди других и не находят. Она к такому уже почти привыкла. Привыкла и к желанию расковырять себе плечо в месте затянувшейся раны.       Мэй щелчком отправляет окурок в мусорку и встает в очередь на проход в вагон. Толпа из подростков, обвешанных наушниками и значками, разражается смехом. Мэй разглядывает их, впитывает энергию неподдельного веселья. Чистых, как слеза, эмоций. Их лица — такие счастливые, такие бесстрашные, такие юные. Совсем как она сама. Мэй кажется, что она прожила уже сотню жизней, так медленно тянется ее одна. Ребята запевают какую-то песенку, и Мэй понимает, что ей теперь делать. Перестать избегать и, наконец, распаковать главный подарок, что ей вручил Кадзу.       Жить.       Над городом выглядывает бледное, холодное солнце, рождая над горизонтом первый цветной набросок.