Услышь мои молитвы

      Всю жизнь воспитанники приюта не знали о милосердии Бога. О том, что неведомая рука, протянувшаяся с небес, способна даровать наслаждение, забрать мучительную боль и вселить надежду. Им не говорили, что Церковь создана во имя потерянных и заблудших душ. Что истинное её назначение и смысл — спасение.       Спасение тех, чьи сердца запятнались чужой кровью, а разум стал вместилищем всех грязных пороков и кошмаров.       Лу никогда не интересовалась делами Церкви. Ещё с раннего детства, проводя дни напролет в доме матери, она закрывала уши и погружалась в раздумья, если слышала строгий женский голос над макушкой. Мама была одной из тех, кто прислуживал Инквизиции, и являлась тайным членом её Ордена. Маленькой девочке казалось, что мать была рождена для этой роли. Излишне строгая, педантичная и ненавидящая нарушителей порядка. Её дисциплине можно было позавидовать, о силе духа слагать поэмы с горьким на вкус финалом. Женщина, что взрастила чудовище и разрушила жизни сотни невинных людей одним своим страхом перед неизведанным. В чём-то Лу жаждала быть похожей на неё. Вероятно, в том, как легко миссис Рид промывала мозги и добивалась желаемого по щелчку пальцев. Ирония состояла в том, что щёлкать она ненавидела. И не могла из-за неправильно сросшихся суставов.       Отца Лу помнит смутно. Ни его улыбки, ни цвета глаз, ни запаха. Помнит только испуганное выражение его лица, закравшееся в зеницы понимание, и крик, поглотивший её до последней клетки тела.       Лу всего лишь разозлилась. Он не разрешал ей встретиться с друзьями в их дни рождения, даже несмотря на то, что подарки были давно приготовлены и упакованы. Лу вскинула руку, испытав неумолимую и объедающую заживо злость. Представила на мгновение, как отец отшатывается, дает ей пройти к входной двери и замолкает. Претензии, только-только слетевшие с его губ, растворяются в её злобе, а намерения становятся благими.       Такими, какими хочет их видеть она.       Внезапно подрагивающие кончики пальцев обжигает неведомым импульсом, а от сердца к мозгу устремляется осязаемый толчок. Кухонная тумба взлетает и устремляется на застывшего отца, едва успевшего прийти в себя и отскочить. Лу может поклясться, что чувствует вкус густой крови на языке и что уголки глаз слезятся от непонятных ощущений. Её тело пронизано опасной силой, о существовании которой она не подозревала. Отец смотрит на неё, как на ожившего монстра, к дому с охраняемым конвоем подъезжает мать. Вернулась с работы.       Как вовремя.       Наверное, миссис Рид попыталась бы предотвратить её изгнание, не будь муж грёбаным фанатиком и параноиком. И Лу видела искренность в стремлении матери уберечь её от цепких лап подоспевших инквизиторов. Готовность пожертвовать карьерой и определенным местом в их иерархии… для них обеих это говорило о многом. Однако, решение отца было определяющим, и заместо дней рождений и прогулок с друзьями Лу сталкивается с новой реальностью, кишащей кровожадностью намерений. В тринадцать лет она учится стрелять, приспосабливаясь к любому виду найденного оружия. В пятнадцать впервые ломает местному забияке руку, наживая себе новых врагов и союзников.       Им обещали, что в приюте позаботятся о псиониках. Научат правильно применять появившуюся силу и направят её на благо. Вернут их к прежней жизни, в родные дома и сотрут позорное достижение из биографии. Лу доверилась и слишком поздно осознала, что их бросили в самодельную яму без еды и воды. И не предоставили никакого оружия против хищников, затаившихся в ожидании новой пищи.       Когда Рид вспоминает свое детство и юношество, то неосознанно дергает ниточки телекинеза. Теряется в поглощающих размышлениях и не замечает, что расталкивает уличные предметы и попадает в бродяг, недовольно шикающих и грозящихся вызвать Инквизицию. Краем уха слыша их, Лу усмехается.       Вызвать в Термитник Инквизицию — полбеды. Подобрать правильные слова и встретиться с ними тет-а-тет с заявлением о буянящем псионике — вот он хрупкий сосуд Пандоры в их дрожащих руках.       Окраина города светится нищетой, болезнями и смертями. Трущобы в более пригодном виде, что вдоль и поперек заполнены непригодным биоматериалом. Лу с уверенностью может сказать, что выросла здесь, а не в родительском доме. В обшарпанных стенах со слезающей краской и компанией уличных крыс, нагло ворующих еду со стола. За стремящимися ввысь небоскребами не видно звезд, что спрятались подальше от этого дрянного мира. Ей остается любоваться восходящей луной на самых границах Термитника, где нет ничего, кроме двух полуразрушенных домов и доживающей свое церкви.       Йонас частенько приводил её сюда в более юном возрасте. С неописуемым восторгом показывал заброшенный сад, скрывающий могилы упокоенных псиоников, научился вскрывать замки и вместе с ней проникал внутрь, прикрывая нос рукавом и морщась от поднявшейся пыли. Лу помнила, что деревянные скамьи сгнили ещё до их появления, и царствующая там разруха только раззадоривала желание совершенствовать телекинез.       Сбегая из приюта в полночь и проходя мимо тёмных районов с предельной осторожностью, она попадала в церковь только ближе к поздней ночи. Выписывая в воздухе известные ей символы и напрягая разум, двигала предметы и приводила в порядок помещение. Находки в виде потерянных украшений, икон и крестов уносила с собой и продавала торгашам по выгодной цене. Монет выходило не так много, но этого доставало на магазин и синтетический паёк. Лу не покупала себе одежду, намеренно растрачивая средства на оружие, еду и запчасти для мотоцикла. В ней не было необходимости, и для хранения не находилось надлежащего места.       Каждый раз забредая к церкви, уже давно обустроенной для псиоников, Рид привычно сосредотачивается на дремлющей силе и дёргает её, словно ниточку с колокольчиком. По-странному и неподходяще млеет, испытывая постанывающее предвкушение в ребрах. Ей следует гордиться и распрямить плечи, перестать ненавидеть себя за необычные способности и наконец понять, что влияние Церкви в её жизни преувеличено и не имеет особого значения.       Её запугивали, но это ни к чему не привело. Её пытали раскалёнными докрасна лезвиями и бросали в арктический холод, добиваясь искренней правды, но Лу выжила. Невзирая на все испытания и неурядицы, стала той, кем пугают детишек инквизиторов и новобранцев в рядах Корпуса. Лу под силу испепелить Центр, отправив жалких созданий к Единому, но миротворчества в ней больше, чем бунтарства и сопротивления. Лу не уничтожает, а создает. Она не уподобляется членам Инквизиции и не прибегает к насилию забавы ради.       Эта мысль толкает её в сладкое небытие.

***

      Она поняла, что любит немногое в этой жизни.       Послевкусие от настоящей еды, крошки на одежде и жажду после густого шоколадного крема. Рёв нового мотора, забитую до краев пепельницу и отдачу оружия, чувствующуюся всеми мышцами. Блики неоновых вывесок, сырость асфальта после сильного ливня и ненавязчивую музыку, скрашивающую её жизнь.       Она молчит о том, что сокрыто за стенками сердца и по всему телу протекает вместе с кровью. Не любит признаваться себе и кому-либо, что стала видеть в мелочах красоту и уникальность, будь то небо, испещренное закатными лучами, или же трава, зелёная до самых кончиков и мокрая от росы. В их мире, сплетенном из бетона, железа и кибернетики, столь мало от прежнего живого мира, что уцелевшие остатки прошлого воспринимаются волшебством.       Лу вспоминает каждый оттенок рассвета, сжимая губы и доставляя разочарование Нарсису Уэйну. Ублюдок должен гореть в аду, но он им, к сожалению, заправляет. Она практически может видеть, как опускаются кончики его губ и как гневно трясутся пальцы. Её горло скребёт крик, когда раскалённая медь касается стенок артерий и выжигает плоть. Тело самовольно дёргается, схваченные в оковы кисти рук пронизывает тремор. Ей кажется, что игла прошла недостаточно глубоко, и сейчас каждый из инквизиторов вскроет её нейроны, чтобы убедиться, что боль её реальна. — Мадам Рид, я жду ответ, — сквозь динамики слышит она голос Нарсиса.       Он не узнает, где прячутся оставшиеся псионики. Бунт перешёл во что-то более громадное и опасное, затронув все слои человечества; от бедных до богатых, от малых до старших. Это начиналось как проигрышное восстание против системы, а закончилось кровопролитием и смертью, явившейся полноправной гостьей на людскую жадность и скупость. Обе стороны достаточно пострадали и понесли потери. Лу не участвовала ни в одном выходе, однако была схвачена инквизицией для допроса в своём излюбленном храме.       Где скрываются выжившие, сколько среди них эмпатов, какое число хилеров и почему среди бунтовщиков она однажды была замечена, хоть впоследствии и выяснили, что усовершенствованная до пределов камера слежения перепутала её с другой девушкой…       Лу ничего им не сказала из-за принципа. Уэйна такой расклад не устраивал, и, решив поиграться с огнём, он вызвал единственного человека, к которому Лу питала особое чувство.       Она бы хотела прикрыть веки и больше не просыпаться. Использовать свои способности до критической отметки, чтобы они не оставили от неё даже куска. Комната, ставшая для неё пыточной, заимела запах сожжённой плоти и крови; воздух отяготился хваленой церковной жестокостью. Лёгкие её забиты сигаретным дымом — Уэйн курит без остановки и ждёт результата. Кожа оплавлена в некоторых местах, раны приобрели страшный вид, в глубоких увечьях удаётся разглядеть очертания костей. Транквилизаторы удерживают на тонкой грани реальности, но недостаточно хорошо.       Пробуя сплюнуть кровь, смешанную с солью, она терпит поражение. Израненные губы отзываются отвратительной болью, болезненные спазмы, словно тонкую тростинку, изламывают каждую мышцу. Ни закричать, ни выплюнуть — склизкий ком жёлчного сока скребёт язык. Медленно и осторожно языком проводит по открытой ране, заливающей рот кровью, и жгучие слёзы немедля с глаз отпускаются безмолвно на алые капли.       Холодно. Ей трудно дышать, потому как грудная клетка разорвана безмолвными мольбами и криками. Светильники в комнате чересчур яркие, прорезают склеры и светом жалят. Она дёргает рукой, и вместе с движением отзывается тяжёлая железная цепь.       Лу осторожно сглатывает, присматриваясь к стоящему перед ней человеку. Больно шевелить иссохшими губами и смотреть, невзирая на агонию, когтями выдирающую из неё силы. Она не старается разглядеть эмоции на его лице. Это бесполезно, ведь даже в самой экстремальной и нервной ситуации лик его оставался равнодушным и отрешённым. Тёмные волосы безупречно приглажены, на предплечьях застыла её кровь. Рукава рубашки закатаны, что так нетипично для любого инквизитора, пальцы держат не то нож, не то шприц. Лу всё равно, хоть и сердце замирает в болезненном приступе. Оно кровоточит, истекает дёгтем сожаления и осязает предательство во всей его красе. Разум, едва живой, насмехается, напоминая, что они изначально были в неравном положении, и для него Лу всегда оставалась не более, чем жужжащей около уха мухой. Это его работа, и он не способен поднять такое же восстание, хоть силы и могущества у него хоть ведрами черпай. — Убей, — молвит Лу, поднимая измученный взгляд.       Инквизитор — так его следует ей теперь называть — не произнёс ни звука. Он возвышается над ней Единым, держит жизнь её над рвом, словно хрусталь. Склоняет голову, всматривается в изуродованные черты женского лица, ища там что-то для себя. Лу хочется коснуться его шрама на щеке, вызвать хоть какую-то эмоцию, но оковы держат крепко. — Где они прячутся? — голос его беспрекословен, холоден и боль причиняет не хуже, чем ядовитое лезвие в правом запястье. — Убей. — Где?       Дыхание его опаляет, в смоляных зеницах ни йоты привязанности. В её же перефириях воспоминания с ним отдаются тоской и глубоко посаженной занозой. Он учил её прятаться, побеждать Церковь и любить. Показал, что мир не возведён из насилия, несправедливости и гибели. И что прекрасного не меньше в нём, чем праведного в Корпусе Содействия. Лу предполагала, что однажды это произойдёт, и у него появится выбор, Но не думала, что всё произойдёт так скоро. — Лу, — он выдыхает её имя, точно молитву, — мне нужна информация. — А мне смерть. — Поможем друг другу? — выплёвывает она, не обращая внимания на хохочущего Уэйна. — Ты не умрешь, — ледяная констатация, от которой судорогами сводит горло. — Но и жизни нормальной не будет. Помоги Корпусу сейчас, и Церковь разорвёт с тобой договор, после чего ты станешь неприкосновенна и свободна. Я позабочусь обо всём.       Лу не отвечает, красноречиво взглядом показывая своё отношение. Даже в самом страшном сне она была с ним, питая надежду и опаляющую душу привязанность. Заточенное лезвие проходит в запястье, болезненное шипение раздирает уста. Она не покажет, как больно и тяжело. Слабо улыбнувшись, смотрит вперёд, впиваясь мёртвой верой в отточенную бесстрастность. — Убей, — хрипит вновь, приподняв голову. — Не могу. — Разочаруешь месье Уэйна. — Какая жалость, — едко выражается он.       Говорит так, будто ничтожество в костюме волнует его больше, чем она. Выдохнувшись, Лу усмехается, языком проходясь по уголку губ. Вот бы пальцы сжать, представить сердце его и избежать уготованной участи. Вообразить, что ни одно движение его не задевает, ровно как и просьбы о помощи.       Память её играется с нею, затмевая болевые ощущения приятной и несбыточной утопией. Стоит веки прикрыть, как призрачные прикосновения нежностью окропляют Лу. Она не жалеет, однако, не выдаёт истинных чувств, позволяя одним физическим мучениям заправлять эмоциями.       И он бы убил её, не моргнув и глазом, представься такая возможность. Заученными действиями обездвижил бы, навлёк на беспамятство и избавил от необходимости нести бремя их тайны. Вместо этого остриём вспарывает атлас кожи, обрубает нити жизни и протыкает сплетения вен, как невзрачную паутинку.       Она не плачет, не умоляет остановиться и держится. Как он и учил. Держит рот на замке, выдавая смехотворные фразы и играясь с терпением Уэйна.       Воля инквизиторская всецело ей подчинена. На задворках её рассудка осознание медленно достигает границ, и, когда он приподнимает её подборок, вынуждая посмотреть в глаза, Лу видит не свой кошмар. На внутренней стороне век опечатывается блеклое и полустертое воспоминание встреч в церкви, жаром обдает изнутри и погружает в забытье. Она не забыла, да и он тоже. И связь эта прочнее, чем цепи на её запястьях. Глубже, чем корни подчинения в его сущности.       Уэйн всецело погружён в чтение нового досье. Испустив страдальческий вздох, Нарсис едва опускает планшет, когда острие врезается в мягкую плоть уха. Он стонет и хватается него, тотчас взор настороженный бросая на Лу. А она улыбается. И только наблюдает за тем, как кровь его пачкает выстиранный костюм, а осознание пачкается разочарованием и удивлением в нём…       В принадлежащем ей Инквизиторе.