As Bullet Speaks to Gun

Джон Ирвинг первым предупредил Эдварда насчёт Корнелиуса Хикки. (Эдвард подумал бы, что он ясновидящий, если бы понял, что пытался сказать Ирвинг). Это случилось в конце вахты Эдварда. Он как раз собирался спуститься под палубу и послать следующую группу людей, когда с другой стороны палубы раздался голос: - Лейтенант Литтл? Затем из мрака появился Ирвинг, и ни один фонарь не возвещал о его приближении. - Здесь, Ирвинг, - сказал Литтл, отрывая взгляд от своих рук. Он пытался оборвать нитку на перчатке. - Здравствуйте, - ответил Ирвинг, слегка наклонив голову, когда приблизился. Ирвинг иногда производил неловкое впечатление, но Эдвард старался не обращать на это внимания, будучи уверенным, что сам ещё более неуклюж. Он немного выпрямил спину, прислонившись к планширу, и спросил: - Есть что-нибудь сообщить этим прекрасным вечером? - Боюсь, не знаю, можно ли его назвать прекрасным, - сказал Ирвинг и огляделся. Это было странное поведение, и потому оно привлекло внимание Эдварда. Он выпрямился ещё сильнее, так что планшир едва касался его спины, и переспросил: - О? Но почему же? - Ну, я только что… - Ирвинг снова огляделся, и спросил: - Вы можете быть осторожным? - Конечно, могу, но вы же знаете, что если возникает серьёзная проблема, я должен обсудить её с капитаном. Хотя, конечно, если всё так серьёзно, вам, скорее всего, следует самому обсудить это с ним, а не со мной, - попытался уточнить Эдвард, но Ирвинг уже качал головой. - Нет, нет, - перебил он, - это не тот вопрос, с которым стоит беспокоить капитана. - Ладно, докладывайте. - Дело касается… Корнелиуса Хикки. Эдвард покопался в памяти и вспомнил о блондине с неряшливой бородой и почти постоянной ухмылкой на заострённом лице. Немного напоминает крысу, подумал Эдвард, и тут же ощутил укол совести. Никакая не крыса. Такой же член экипажа, как и все, исправился он. - Что насчёт мистера Хикки? - уточнил Эдвард. В глазах Ирвинга вспыхнула тревога, и он огляделся в третий раз, что было действительно слишком: они были одни на палубе, если не считать вахтенных на носу, в нескольких десятках ярдов от них. И всё же, даже убедившись в конфиденциальности беседы, Ирвинг всё ещё не мог выдавить из себя и слова. Эдвард наблюдал за этой внутренней борьбой. - Что такое? - наконец спросил он, допустив нотку разочарования в голосе. В конце концов, у него были другие дела. - Он… выказывал неуважение. - К вам? - Ну, не ко мне точно. Не в такой откровенной манере. - Тогда к другому офицеру? Он распускал слухи о капитане? Слухи, которые, скорее всего, окажутся правдой, с сожалением подумал Эдвард, но которые мы должны опровергнуть. И всё же Ирвинг снова покачал головой: - Нет, речь не о слухах. Эдвард вздохнул. - Я вижу, вы пытаетесь проявить уважение, и я понимаю это, но вы не можете утверждать, что мистер Хикки допустил нарушение, но так и не сообщить мне, какое именно. - Я просто чувствую, что ему нельзя доверять, - выпалил наконец Ирвинг. - Он оказывает развращающее влияние на товарищей. Я вижу, как они смотрят на него. Как будто он стоит того, чтобы возлагать на него надежды. - Их надежды? Эдвард был немного сбит с толку тем поворотом, который только принял этот разговор. - Он развратник, - сказал Ирвинг, - и большего я не сообщу. Я не хотел бы запятнать свой язык его проступками. - Но кого он развратил? - Это… не мне говорить. - Что? - спросил Эдвард, чувствуя себя совершенно растерянным и, честно говоря, довольно холодным. - В ваших словах нет ни капли смысла, а мне всё-таки нужно представить вечерний рапорт капитану. Простите, но обсудите это со мной позже, хорошо? На лице Ирвинга отразилась смесь облегчения и тревоги. Он закрыл рот и кивнул, и Эдвард затопал к люку, зная, что капитан ждёт. - К чему это было? - пробормотал он себе под нос на ходу. Эдвард отодвинул недовольство Ирвинга на задний план и забыл о нём. Когда Хикки выпороли, это казалось не связанным с тем странным разговором. (В конце концов, в словах Ирвинга не было никакого смысла. Ничего конкретного. И наказание Хикки безусловно, было несправедливым). Ему предстояло достаточно времени, чтобы побеспокоиться об этом позже, когда творилось немыслимое. *** Эдвард стоял за пределами зала суда и переминался с ноги на ногу, сжимая в руках скомканный лист бумаги. Почерк на бумаге был его собственным, и он прочитывал эту бумажку достаточно раз, чтобы запомнить слова наизусть, но каждый раз, когда он отводил взгляд, они вылетали из его головы, и он заикался. Люди медленно проходили мимо него, чтобы занять свои места, но он всё ещё не мог ухватить буквы и убедить их остаться на месте после того, как зафиксировал их. Наконец, когда в холле оставались лишь несколько опоздавших, Эдвард заставил себя войти. Однако не пошёл по привычке занять прежнее своё место. Вместо этого он встал прямо за дверью, осматривая зал, не зная, что именно ищет, пока его глаза не остановились на Томасе Джопсоне. Сегодня Томас сидел в последнем ряду, вдали от других, с прямой спиной, в красной рубашке и сером жилете. Его волосы поблёскивали в свете, проникающем из окна, а вокруг глаз виднелись тёмные впадины. Эдвард, осторожно держа бумагу в одной руке, направился по проходу в дальний конец зала. Томас заметил его примерно на полпути, но не сделал никакого жеста, а только смотрел, пока Эдвард не сел рядом с ним. - Эдвард, - сказал Томас, слегка склонив голову. - Томас, - отозвался Эдвард. - Боже, как я рад тебя видеть. Томас поднял брови, и Эдвард почувствовал, как его щёки заливает убийственный жар. - Не то, чтобы... - пробормотал он. - Я только имею в виду, что после тягот такого путешествия возродить нашу дружбу… - Успокойся, Эдвард, - улыбнулся Томас, - я вижу, ты сегодня в хорошем расположении духа. Что тебя беспокоит? Он протянул руку и аккуратно, но твёрдо взял бумагу из рук Эдварда. Когда он начал читать, между его бровями образовалась небольшая морщинка. - Ага, твои показания, - сказал Томас. - Тебя сегодня вызовут? - Не знаю, - признался Эдвард. - Но боюсь, что да. - Хранишь тайны от суда? - спросил Томас с улыбкой чуть шире, чем в прошлый раз. - Нет-нет. Я только боюсь, что не смогу изложить всё верно. - Если ты собираешься говорить правду, то думаю, тебе ничего не угрожает. - Может ли кто-нибудь из нас сказать всю правду? Между ними повисла пауза. Эдвард тяжело выдохнул. Его мысли больше не казались водоворотом спутанных эмоций; пока он смотрел на лицо Томаса и видел его ободряющую мягкую улыбку, он чувствовал, что по крайней мере один луч ясного света освещает его путь. - О чём ты действительно тревожишься, Эдвард? - спросил Томас. Эдвард заёрзал на своём месте. - Кажется, мы причинили людям много вреда, - сказал он тихим, сдавленным голосом. - Я имею в виду – мы, офицеры. Томас успокаивающе положил руку на руку Эдварда, и Эдвард почувствовал слабое прикосновение его пальцев сквозь ткань, но Томас больше не улыбался. - В этом отношении тебе нечего бояться, - сказал он. - Есть люди, которые проявлили себя в экспедиции гораздо хуже тебя. Взгляд Эдварда метнулся к передней части зала суда, где пустовало место подсудимого. Он подумал о показаниях Гудсира и увидел измождённое лицо Билли Гибсона. - Например, Хикки? Полагаю, да, - признал он. - Но посмотри, что с ним происходит. Что помешает им наброситься на нас, как голодные кошки? Он вздрогнул, пожалев о фразе, лишь произнеся её. Томас выглядел так, словно слова, выбранные Эдвардом, были последним, о чём он думал. Выражение его лица было неподвижным, и он сминал показания Эдварда левой рукой. Казалось, он принимает некое решение, и прежде, чем Эдвард успел задуматься, что это было за решение, Томас открыл рот и заговорил. - Капитан Крозье оставил меня умирать в открытой палатке, - сказал Томас, и Эдвард почувствовал, как его сердце выпрыгнуло из груди. - О, - сдавленно охнул он, и вдруг его мысли снова двинулись по извилистой тропке, и он никак не мог остановить их, и они ускользали из его пальцев, как мелкая речная галька, как вода, как кровь. Томас был среди больных. Конечно. Как я не знал? Предпочёл ли не знать? Неужели никто ему ничего не рассказал? За всё это время… - Я делал для него всё, - проговорил Томас, и Эдвард увидел, как он стиснул зубы, кость выступила из-под его кожи. - Всё, но как только я отстал, он выбросил меня, как мусор. Эдвард чувствовал тошноту и дурноту, ощущал, как внутренности поднимаются по телу; всё просветление, исходившее от Томаса несколько минут назад, погасло под острым ножом его слов. Он хлопал ртом, как рыба. Казалось, что его вот-вот вырвет. Как я мог забыть, что сделал с Томасом Джопсоном? Отуманенность мозга, голод и отравление тех дней не были оправданием. Он должен был знать. Он должен был провести отдельный подсчёт больных – должен был помешать Левесконту покинуть их – должен был противостоять здоровому человеку и сказать им, что они не бросят больных умирать… - Итак, видишь, тебе не о чем беспокоиться, - сказал Томас. - Ты не мог поступить хуже, чем капитан Крозье. - Он этого не делал, - выдохнул Эдвард. - Сделал, - возразил Томас. В его глазах виднелось странное остекленение, неподвижность, которую Эдвард заметил, даже чувствуя, как горят щёки и скручивает желудок. Томас не смотрел на Эдварда и не видел его мучений. Он смотрел куда-то вдаль, поверх многочисленных рядов сидящих людей, в переднюю часть зала. Туда, где сидел Крозье. - Он этого не делал, - снова выговорил Эдвард, но это был всего лишь шёпот, замерший у него на языке. *** В их последнем лагере он подумал совершить подношение. Они выживут, пообещал Эдвард капитану Крозье, и он имел в виду именно это, но теперь его слова обвивались вокруг него смертоносной ядовитой змеёй. Его неудавшаяся попытка спасения, его последняя проигранная борьба против капитана преследовали его. Должен ли он был быть псом Крозье до самой своей смерти? Станет ли приказ выжить единственным приказом Крозье, которому он когда-либо противился? Люди были голодны и измождены, и двое из них рухнули на ходу, не пройдя и пяти миль. В отряде отнюдь не царило воодушевление, когда они отправлялись из последнего лагеря с больными, но, несмотря на его прежние слова, в груди Эдварда трепетала слабая надежда, что, не присматривая за умирающими, они смогут выжить. Он пытался забыть, что они все – умирающие. Они разбили лагерь, когда упал третий человек, не в силах поддержать движение саней с нужной скоростью. Если бы земля была более ровной, а воздух не так забит пылью и туманом, они могли бы даже разглядеть вдали лагерь с больными там, где его покинули. От этой мысли Эдварду стало дурно. Из-за того, что он решил бросить этих умирающих людей, и из-за того, что они могли различить свои же палатки вдалеке, его сердце в панике забилось под рёбрами. Или, может быть, это было вызвано обезвоживанием – он не был уверен. Именно тогда ему впервые пришла в голову мысль о подношении. Он видел драгоценности, висящие на деревянном остове у обиталища леди Безмолвной. Люди оставляли там вещицы: сначала маленькие безделушки, а потом очень ценные вещи, имеющие личную или объективную ценность. Ни один из них ничего не украл и не прикоснулся к дару другого. Они несли дары Безмолвной, потому что она была другой, потому что они думали, что она имеет какое-то влияние на медведя-великана и капризы Арктики, угрожавшие самой их жизни. Возможно, подумал Эдвард в усталом бреду, я и сам мог бы сделать подношение. С собой у него было немногое. Он побросал всё не особенно нужное, а затем и много необходимого за время пути в сотни миль. Кусочки его жизни были разбросаны и гнили на арктических равнинах. Но, шаря в карманах шинели, он обнаружил длинную золотую цепочку от часов. Она зацепилась за подкладку. Эдвард провёл пальцами по цепочке и задумался. После этого они больше не разбивали лагеря. Утром все, кто был в силах, впряглись в постромки и потащили лодку, намереваясь волочь сколько можно и даже больше. Все они знали, что следующее место, где они упадут, будет местом, откуда они не встанут. Спали посменно на санях. Ели во время кратких перерывов и не досыта. В первый день этого нового, казавшегося вечным, перехода Эдвард задумался, какое подношение он мог бы сделать. На второй день он задумался о крючках. Их спасли на третий день.