As Bullet Speaks to Gun

Джеймс лежал на спине, и комната медленно вращалась вокруг него. Он пытался раствориться в созерцании искусной лепнины на потолке, но она всё время удалялась от него, когда он смотрел прямо. Прищурив сначала один глаз, а потом другой, он наклонил голову, пытаясь неожиданно мельком поймать неподдельную красоту. Возможно, это цинга так на него повлияла. Его переносимость спиртного, очевидно, исчезла, и всего несколько рюмок за ужином заставили его почувствовать себя мокрой крысой. Он добрался до дома и сбросил свой китель кучей на стул (хотя и было ясно, что так он помнётся), и вот он лежал на кровати, распластавшись на спине, как жалкая морская звезда. Он задавался вопросом, не такому ли времяпровождению предавался Френсис, пока они на «Эребусе» экономили на всём. Напивался вдребезги, а затем нежился в руинах. Джеймс достаточно раз видел, как его взгляд мутнел, а челюсть отвисала, чтобы знать, как это выглядит. Но почему он думал о Френсисе? Джеймс слегка пошевелился на покрывале и застонал. Края голенищ врезались в икры, и если он не встанет сейчас, то наутро онемеют ноги. Он почувствовал себя настолько измученным, что почти готов был с этим смириться, но, наконец собравшись с духом после долгого промедления, он спустил ноги с края кровати и сел. Всё тело болело. Раньше я был крепок и здоров, думал он, готов к бою или к долгому путешествию по первому зову. Теперь же после того, как я просто сидел и шутил на званом обеде, меня это прикончило. Он насмешливо фыркнул. Двигаясь по-стариковски осторожно, Джеймс стянул сапоги и поставил их у ножки кровати. Затем он занялся рубашкой, расстёгивая пуговицы одну за другой, затем снимая её с удивительно потной кожи и убеждаясь, что ткань не цепляется за струпья. Таким образом, он оттолкнулся, тяжело опершись на спинку кровати, и поковылял к стенному шкафу. Теперь это стало привычной частью его вечеров: он стоял перед зеркалом, где любовался собой, и проверял свою кожу на наличие повреждений или гниения. В Арктике он, возможно, был благословлен неспособностью видеть себя целиком. В него влили количество лимонного сока, способное вылечить целую армию, но хирурги сказали ему, что для полного выздоровления потребуется время, если оно вообще настанет. Тем временем, он пока слабо был способен противостоять болезням, и его тело всё ещё было склонно к самоуничтожению. Джеймс бережно ощупал пятна по обе стороны руки. Они немного пощипывали, но боль была не слишком сильной. Гораздо лучше, чем тогда – когда раны снова вскрылись на скалистой равнине. Новая засохшая корка выглядела безобразно, но она удерживала его кровь, и это было всё, что он мог просить. Он обратил взгляд к ране на груди – она болела немного сильнее, но и не казалась заражённой, и, наконец, начинала заживать. Он слегка надул щёки, мимолётно испустив вздох, и встретился с собственным взглядом в зеркале. Морщины по обеим сторонам его рта всё ещё выглядели нацарапанными на коже. У него были тёмные круги под глазами, и, хотя струпья на голове исчезли, волосы казались жидкими и тусклыми. Его внешность в какой-то степени объясняла, почему он не был вознаграждён за свои подвиги огромной популярностью; Джеймс выглядел так, будто его вытащили из канавы. (Всё объяснялось его внешним видом, а теперь и тем, что сказал Хикки, но Джеймс отогнал эту мысль так же быстро, как она пришла). Покачав головой и заставив себя отвести взгляд от зеркала, он вместо этого открыл шкаф. Он был сделан из тика и симпатично украшен геральдическими лилиями и другими причудливыми мотивами. Петли слабо скрипнули, когда он открывал шкаф, и он сделал мысленную пометку: смазать их позже. Не хотелось, чтобы друг по возвращении обнаружил, что мебель обветшала. В шкафу висели ряды мягких костюмов и аккуратно выглаженных рубашек. Джеймс потянулся мимо них к корзине, спрятанной внизу, и бросил туда свою рубашку, но, отклоняясь назад, наткнулся на одну из вешалок и сбросил костюм на пол. Тихо выругавшись, он опустился на колени поднять его, и тут его рука наткнулась на мягкую, бархатистую ткань на дне шкафа. Продолжая двигаться медленно, Джеймс вытащил предмет на свет божий. Конечно, он знал, что это, ещё до того, как наполовину вынул. Это было платье, сшитое по женской моде, но из более дешевых материалов: бархат мягкий, но легко мнущийся, а каркас из китового уса погнутый. Ткань была бледного серо-зелёного оттенка с бликами цвета мха. Вокруг горловины и на манжетах была небольшая кружевная отделка, хотя одна манжета была порвана и теперь криво болталась. Забыв о пальто, Джеймс выставил перед собой платье и посмотрел на него. Он помнил, что сшито оно было в 1844 году. Очередной реквизит, взятый для любительской постановки. В то время он не придал этому особого значения и никогда не надевал его; когда он нашёл платье на дне офицерского сундука, то оно удостоилось лишь мимолётного внимания и было отброшено в сторону. Этот костюм никто не выбрал, и в конце концов Джеймс превратился в охотника за пушным зверем в енотовой шапке и всё такое. Но когда путешествие закончилось, и он разбирал общие запасы… по какой-то причине это заброшенное и одинокое платье взывало к нему. Какая-то часть его, которую он не до конца понимал, взяла верх, и он спрятал это платье в свой личный багаж, чтобы забрать в Лондон. Он предположил, что с тех пор это платье затесалось между предметами его одежды и так и оказалось в этом шкафу вместе с остальной частью гардероба. Всё ещё стоя на коленях на полу, Джеймс повернул голову ровно настолько, чтобы увидеть себя в зеркале. Зелёный цвет подчёркивал бледность его кожи – он сразу это заметил. Но более тёмные тона создавали достаточный контраст, чтобы образ не казался полностью размытым. Вид у него был несколько чахоточным, а не цинготным, и разве белладонна не была в моде в эти дни? Очень медленно он поднял платье, наблюдая неподвижным взглядом, как ткань под углом падает на его обнажённое тело, закрывая пулевые ранения. Это казалось почти реальным. Он мог в это поверить, если бы немного расфокусировал взгляд и поднял руку так, чтобы она как-то высовывалась из раскрытого рукава. Рана заныла, когда он поднял руку, и Джеймс зашипел сквозь зубы, отпустив ткань одной рукой. И снова иллюзия развеялась, когда он посмотрел на свою голую тощую грудь в зеркале. Даже платье теперь казалось дешёвым и фальшивым. Оно выглядело бесполезным старьём, коим оно и являлось. Джеймс нахмурился и одной рукой откинул платье, а другой оттолкнулся от пола. У него не было времени на эту ерунду. Завтра ждал ещё один день в суде, и если он собирался заснуть после своего откровенно постыдного опьянения, нужно было ложиться спать немедленно. Когда он задул свечу, на мгновение ткань платья, казалось, засияла в темноте. *** - Это была… ужасная ситуация, - запинаясь, произнёс Гарри Гудсир. - Для всех людей. Я понимаю, что… некоторые из них пошли с мистером Хикки, руководствуясь своими собственными мотивами. Не обязательно потому, что поддерживали его цели. Джеймс смотрел из первого ряда, положив ногу на ногу, пока доктор частил, давая показания. Он сбрил бороду, оставив лишь бакенбарды, и выглядел не таким седым, как во время их обратного путешествия в Лондон, но его глаза всё ещё были запавшими. Одежда тоже была мятой, будто он надел её в спешке или небрежно. Его руки вцепились в трибуну с обеих сторон, когда он говорил, наклоняясь вперёд, и в самой позе было видно отчаяние, но из его рта вылетали только скупые слова – хотя оттого они не становились менее трагичными. - Я считаю, что мистер Хикки похитил меня, потому что у меня есть некоторые познания в анатомии человека, - сказал он, и призрак промелькнул на его лице, настолько явно, что Джеймс был потрясён, хотя прочие присутствующие в зале ничего не заметили и даже не вздрогнули. Глаза Гудсира погасли, костяшки пальцев по-прежнему белели по краям трибуны, и он замолчал. Адвокат прочистил горло: - Мистер Гудсир. Гудсир слегка вздрогнул, но взгляд его не изменился. Они по-прежнему были неподвижным, ничего не видящим, маячащим в какой-то точке за головами зрителей. - Мистер Гудсир, зачем обвиняемому понадобились ваши познания в анатомии? Гудсир тяжело сглотнул. Джеймс тоже. Он пытался выведать эту историю у других выживших на корабле, но из-за болезни у него не хватало сил покидать каюту до самого конца путешествия. К тому времени все сбились в группы с теми, с кем сообща выживали. Большинство людей считали его призраком, бродящим по палубе, и говорили с ним с высокопарной вежливостью. Он не смел нарушать их хрупкий покой, выспрашивая, что именно случилось с каждым в его личном аду на этом острове. А Гудсир молчал; он запирался на несколько дней, одержимо строчил что-то в своей записной книжке и выходил только поесть. Отчаявшись говорить с людьми в открытую, Джеймс попросил Данди объяснить ему кое-что, но в ответ получил лишь уклончивость. Между Данди и Эдвардом Литтлом возникло какое-то странное напряжение, которое, казалось, беспокоило их обоих, и, конечно же, Данди ничего не знал о том, что произошло в лагере мятежников. В конце концов Джеймс сдался и перешёл к менее деликатным темам для обсуждения. Но это не помешало ему задуматься. Гудсир снова открыл рот, чтобы заговорить, и Джеймс почувствовал, как в его глазах нарастает ужасное чувство страха. Места по обе стороны от него были пусты (он понятия не имел, куда делся Френсис), и ему казалось, что он в одиночку внимает показаниям Гудсира, не имея ни малейшего представления о том, какие зверства собирался раскрыть доктор. - Сэр, - произнёс Гудсир и сделал паузу. - Ваша честь, - прибавил он. - Я не считаю, что эту тему стоит поднимать перед широкой публикой. Это деликатный вопрос. - Говорите, Гудсир, - прогудел судья. Гудсир не склонил головы в знак согласия, и Джеймс не заметил удивления на его лице, когда он сказал ровным голосом: - Ну, ваша честь, ему нужны были мои анатомические знания, потому что он хотел, чтобы я разделал мистера Гибсона для употребления в пищу. Когда последнее слово слетело с его губ, в зале суда воцарилась тишина. Прошло почти три секунды полной, мёртвой тишины, а потом толпа взорвалась шумом. Вокруг Джеймса раздавались недоверчивые голоса: возгласы возмущения и испуга, адресованные мистеру Хикки (который всё это время сидел и улыбался), были прерваны стуком судейского молотка по столу. Гудсир, наконец, оторвал взгляд от задних рядов, и они с Джеймсом встретились глазами. Джеймс мог видеть витающих в воздухе призраков, агонию, отчаяние – и всё пронизано гневом. Джеймс пытался связать это с молодым энергичным ассистентом хирурга, который впервые поднялся на «Эребус». И не мог. Вокруг него продолжали раздаваться яростные голоса толпы. Джеймс встал, не обращая внимания на боль в коленях, и покинул зал. Его разум кипел беспорядочным вихрем, когда он протискивался мимо людей в холле. Некоторые оборачивались и странно смотрели на Джеймса, когда он проходил мимо них, но теперь он не мог остановиться; он чувствовал себя обязанным отойти от Гудсира подальше как можно быстрее, иначе он бросился бы бежать. Но он не мог позволить никому увидеть себя бегущим, только не тогда, как он уже бежал от ответственности во время экспедиции так долго, как только мог. Наконец он добрался до парадных дверей и вырвался из них, вдыхая прохладный воздух большими глотками, отчаянно пытаясь проветрить голову. Он наклонился и положил руки на колени; он не осознавал, что до сих пор задерживал дыхание. Полуденное солнце было ярким и холодным, и, когда он снова распрямился, он увидел Френсиса у подножия лестницы - он держал в руках курительную трубку и смотрел на него с тем своеобразным пустым выражением, которое так часто пребывало на его лице с тех пор, как они покинули корабли. Очевидно, было уже слишком поздно, чтобы скрыться, поэтому Джеймс выпрямил спину и пошел вниз по ступенькам, стараясь как можно меньше прихрамывать. Он долго стоял с Френсисом, который теперь снова раскуривал свою трубку. Джеймс посмотрел на него искоса, отметив морщины на его лице, седину на бледных бровях. То, как он крепко сжимал зубами трубку. - Прекрасный день, чтобы выкурить трубочку, - наконец сказал Джеймс, и слова повисли в воздухе беспечно и по-дурацки. Френсис, к его чести, не ответил насмешкой. В прошлом были дни, когда они вдвоём были в таких смертельных разногласиях, Джеймс с его сарказмом, а Френсис с его угрюмостью (и слава Богу, что это осталось в прошлом, потому что Джеймс сомневался, что сейчас смог бы это вынести). Вместо этого Френсис слегка сардонически улыбнулся уголком рта и сказал: - Это прекрасный день для всего, что не связано с вынесением наших проблем на суд масс. Джеймс кивнул, затем ещё раз судорожно вздохнул и взялся за перила за спиной Френсиса, надеясь устоять на ногах. Френсис немного подвинулся, уступая ему место. - Доктор Гудсир даёт показания? - спросил Френсис, выпустив ещё пару клубов дыма. Джеймс снова кивнул. - Он… он обсуждал… Он наблюдал за вдохами и выдохами Френсиса, окрашенными дымом. Это свидетельство жизни воодушевило его настолько, что он закончил фразу: - Он и банда Хикки съели Гибсона. С устным оглашением происшедшее закреплялось в своей реальности. Джеймс чувствовал себя потерянным, путаясь в непростых чувствах по этому поводу. Джеймса беспокоило не потребление человеческой плоти – или, скорее, беспокоило, но не настолько, насколько честных горожан. Именно так была вынуждена поступить рука Гудсира. Судя по тому, как Гудсир описал их обстоятельства, расчленение и поедание Гибсона даже не было строго необходимым; это было сделано, чтобы закрепить власть Хикки над людьми. Всё это ставило в тупик и было неправильным, и Джеймс не мог поверить, что не знал об этом до сих пор. А Френсис просто миролюбиво кивал, как будто это не было для него новостью. - Ты знал? - спросил Джеймс, пытаясь вырваться из вихря своих мыслей. - Знал. - Тогда почему ты не свидетельствовал об этом? - Некоторых людей заставили. Я должен был разрушить их жизни, чтобы добавить ещё одну провинность в счёт Хикки? - Ну, нет, - пробормотал Джеймс. - Но принуждение – вот что делает всё особенно неправильным. Это было сделано не по необходимости, это было… это было… Френсис держал трубку в руке, дым спиралями уносился в бледное небо, и, наконец, он повернулся, чтобы посмотреть на Джеймса. Его голубые глаза казались плоскими. Джеймс попытался уловить какой-то смысл в выражении его лица, но единственное, что приходило на ум – ассоциация с пустым сосудом: возможно, сухой кувшин для воды в ожидании дождя. - Я ел плоть мистера Гибсона, - сказал ему Френсис. Джеймс инстинктивно вздрогнул. - Ел? - спросил он. - Да. Мне пришлось, - проронил Френсис, снова попыхивая трубкой. - Ты… я знаю, как ты противился этому. - Думаешь, я не пытался отказаться, Джеймс? - Взгляд, устремлённый на него Френсисом, был пугающим не потому, что его глаза полыхали огнём, а потому, что в них не было жизни. - Я сказал ему, что этого не произойдёт, - сказал Френсис. - Но он не позволил. Ни мне, ни доктору Гудсиру. Он посадил нас за стол и велел есть, и будь я проклят за это, но я ел. - Почему ?- спросил Джеймс, и это слово практически выбило его из колеи. Френсис снова уставился на него со слабой улыбкой, обнажив щербинку между передними зубами: - У меня была какая-то глупая мысль, что если я выживу, возможно, я смогу спасти больше людей. Любого человека. Холодный ветерок пронёсся, приподняв воротник Джеймса. Ему показалось, что он слышит слабый гомон толпы внутри здания суда. Может быть, кто-то оставил окно открытым, чтобы показания Гудсира вырвались наружу, а люди очистились с дуновением свежего воздуха. А Френсис стоял рядом и выглядел так, будто он умер в Арктике и всё ещё ждал, когда начнётся гниение. Джеймс совершенно непроизвольно и непринуждённо поднял руку и положил её Френсису на плечо. Он схватился за ткань и произнёс: - Ты их спас. - Нет, - откликнулся Френсис, качая головой и почти смеясь, - я этого не делал. Никто из нас этого не сделал. Это была чистая удача. Джеймс моргнул, глядя на него. Френсис накрыл руку Джеймса своей грубой рукой и сжал её, прежде чем отвернуться, позволяя хватке Джеймса ослабнуть. - Томас сказал мне кое-что однажды, - сказал Френсис. (Джеймс устыдился: он не сразу уловил, что под Томасом подразумевается мистер Блэнки). - Он сказал, что люди найдут любой мотив, чтобы выжить, - сказал Френсис и сделал паузу. - Любой. Самого выживания недостаточно. У человека должно быть оправдание тому, что он делает, чтобы спасти свою жизнь. - Френсис… - Интересно, есть ли сейчас у кого-нибудь из нас подобный мотив, - сказал Френсис и запрокинул голову, словно ища в небе что-то невидимое.