Песчаная буря носит твоё имя

      Семья Гандхарва — начиная от Ави, продолжая Самиэлем и заканчивая Тигнари — редко собиралась за одним столом в полном составе. Мать работала учительницей в средней школе, дополнительно подрабатывает выездным репетитором, готовящий на поступление химбио, а потому расписание её плыло и менялось как море в ветреный день — вода в одно время спокойная, в другое время превращается в волну, уносящую лодки с берегов. С отцом же было всё стабильно — он либо работает до вечера, поспевает к ужину, либо его нет в городе.              Помнится, в детстве Тигнари вообще видел своих родителей реже тёти Хайпасии. Она, пока не вышла замуж, жила вместе с ними и была той самой молодой тётей, которая всячески пыталась привить ему любовь к активному спорту или творческим вещам.              Тётя Хайпасия всегда возмущалась тем, что в их семье все какие-то зубрилы, что даже маленького ребёнка с малых лет посадили за учебники и ботанику. Ей казалось, что дети должны лазать по деревьям не потому, что там неизвестный вид грибов, который надо рассмотреть, а потому, что это весело. Но Тигнари всё устраивало и с грибами.              Он всегда отличался от своих сверстников любознательностью к природе и научным телешоу. В возрасте десяти лет он уже перешёл с мультиков Jetix на телепрограммы в Discovery Channel и Nat Geo Wild. Происходило это постепенно, потому что родители, увлекаясь научными познавательными шоу, включали эти каналы на фон, пока сами занимались своими делами. Телевизор, который был в распоряжении единственного ребёнка, всё реже и реже показывал детские программы.              Хайпасия заметила это позже, когда уже беременная приехала погостить у них дома, а Тигнари начал рассказывать ей лекции о том, как влияет радиация на плод беременных. Больше всего ей хотелось, чтобы племянник не открывал книги про анатомию до тринадцати лет. Хотя бы. Потому что маленькие вундеркинды её пугали.              Ави всегда смеялась с того, как Хайпасия реагировала на маленькие открытия Тигнари. В её взгляде читалась гордость за сына, который блистал умом перед всей младшей и средней школой, а потом и старшей.              А когда Тигнари, уже будучи подростком, приближающийся к семнадцатому году своей жизни, превращается в ходячего призрака — идеально подобранное слово — женщина улавливает то самое «что-то не так с ним». Тигнари забывается.              Когда-нибудь его мир вернётся в привычный круг, где с утра до вечера он будет только и делать, что учиться и отдыхать, а по выходным и праздникам с кем-нибудь из давних друзей выбираться на выставку или сидеть дома. Чтобы у матери не возникало странных вопросов, а отец не бросал любопытные взгляды в сторону кухни.              Если что-то в Тигнари и меняется, то женщина, зовущаяся главным человеком дома, сразу замечает это. По её словам, перемены в Тигнари ощущаются даже по походке, когда он приходит со школы и спешит к себе в комнату. Если парень на это только мотал головой и уверял, что ничего необычного не происходит, то на этот раз, сидя за столом, сам начинает ощущать это «что-то не так». Потому что первое, о чём он говорит, когда они заканчивают с ужином:              — Меня пригласили на посиделки с друзьями…              Это было что-то повседневное. В стиле Тигнари было бы ещё добавить «но я занят проектом, поэтому в выходные компьютер будет моим».              — …поэтому в выходные я буду поздно дома.              А это уже было в стиле безбашенной тёти Хайпасии.              Тигнари боковым зрением замечает, как чужие яркие изумруды впиваются в него, изучая новую раскрывающуюся сторону сына. Он знал, что это может заинтересовать маму, но надеялся, что всё обойдётся коротким соглашением.              — У кого-то день рождения?              Если бы он сам знал. На самом деле никакого повода у этих посиделок нет — по крайней мере, так ему говорит Кандакия, когда он тоже задаёт ей этот вопрос.              — Нет, — парень наклоняет голову на бок, упираясь щекой в ладонь. — Если честно, я не знаю, что за повод, но мне обещали, что там будет интересно.              Ави поворачивает голову в сторону открытой двери и, как он догадывается, переглядывается с мужем. Что происходит за эти две секунды тишины между ними Тигнари не знает.              Для него эти две секунды — время для того, чтобы допить чай. Для его родителей — миллиарды посланий друг другу, растерянность, вопрос-ответ, сомнение, смирение, возникшие перед ними новые двери, которые открывают новую сторону их сына.              Лучше бы они не тянулись к ручке. Вдруг там электрошокер, как в «Один дома» — током ударит, молнией, Сайно ударит. Это запретная секция, туда даже сам Тигнари войти не хочет, да выбора у него особо нет. Зато есть право гулять в выходные.              Тигнари ни разу не отпрашивался — ему это было просто без надобности, ибо родители доверяли ему достаточно, чтобы разрешать самостоятельно принимать какие-то решения — он лишь предупреждал.              На этот раз это тоже было предупреждение. Это код красный, самый высокий балл опасности, приближающаяся катастрофа. Вот только родители об этом не догадываются.              — Хорошо, — спокойно соглашается женщина, вновь повернувшись к сыну, — Но ты же помнишь, что Хайпасия с сыновьями приезжают в пятницу.              Об этом он не то что не помнил, об этом он не знал, но это не меняет ничего.              О нет, на самом деле это меняет всё.              Тётя Хайпасия будет задавать очень много вопросов по поводу вечеринки, друзей, отношений с друзьями, личной жизни. А у него всё сейчас в такой каше, там такие новости, нововведения, смена места жительства с леса спокойных серых будней в пустыню, где буря не даёт покоя своими тайнами о прошлом и соблазнительными блестящими рубинами.              Это точно никакое не «ничего нового».              Естественно, Тигнари не тот, кто будет ей всё это рассказывать, просто осознание того, что за последние полгода у него внутренний мир перевернулся из-за появления одного человека немного с толку сбивает.              Он на такое не подписывался.              А вот тётя Хайпасия на такое не просто подпишется. Она все посты лайкнет, прокомментирует, отправит реакции с самыми эмоциональными эмоджи и напишет ответный твит, если надо.              Она была бы в восторге от одной только мыслей о том, что Тигнари интересует что-то помимо учёбы.              Вообще-то, учёба всё ещё на первом месте.              Естественно. Конечно.              Он чувствует себя комфортно только дома. Что может быть лучше комнаты, где каждый сантиметр пространства наполнен уютом и пропитан чудесными запахами? Его окутывает приятная прохлада, когда он с утра встаёт с кровати и, собравшись в школу, выходит из комнаты. Мягкий ароматный хлеб ещё не успевает остыть — его подали на стол прямо из печи.              Тётя Хайпасия всё ещё имеет привычку просыпаться с рассветом и готовить что-то вкусное на завтрак. Свежее сливочное масло тает во рту. Тигнари чувствует вкус раннего утра на языке — прохлада и яркий свет, снежные танцы на стекле и приближающиеся зимние каникулы. Новый год не за горами.              Голос, донёсшийся с другого конца огромной кухни, зазвенел ржавым металлом, выдавая возраст мужчины.              — Ого, сразу видно, что Хайпасия дома. Доброе утро.              — Доброе.              Тётя Хайпасия была младшей сестрой мамы, разница в их возрасте — и в характере — заметно ощущалась даже в яичнице, на которой женщина рисовала кетчупом две точки и расставляла дольки огурцов в улыбающийся рот. Так она готовила ему завтраки всю младшую школу.              — Вы всё ещё так делаете? — спрашивает Тигнари, разглядывая свой завтрак.              — Только для детей.              — Я давно не ребёнок, — парень вздыхает, съедая овощи, — Мне скоро семнадцать.              — Для меня ты всегда будешь маленьким ребёнком, Тигнари, даже если тебе стукнет сорок. Не забывай, это я меняла твои грязные…              — О Боже, я вас понял, простите, — поднял руки брюнет, — Спасибо за завтрак.              

***

      Тётя Хайпасия не была бы тётей Хайпасией, если не просила Тигнари поговорить с ней о чём-то более земном, нежели лекции с последних уроков биологии. Она любила разговаривать, ещё больше она любила разговаривать с Тигнари, когда резала овощи для ужина и параллельно танцевала под песни The Beatles.              Если честно, было в этом что-то ностальгическое, далеко из детства, когда они также сидели на этой же кухне, а Тигнари наблюдал за попытками женщины вытянуть некоторые ноты.              Певица из Хайпасии никакая, зато она няня столетия и тётя тысячелетия.              — Что вы планируете на выпускной?              — Ещё рано для него, — парень наклонил голову на бок, — Но аттестат будут давать в актовом зале, как обычно, а вот когда именно…              — Я же не про это, — женщина достала сковороду и налила туда масла, — Выпускной вечер, прощальная вечеринка выпускников, неофициальное мероприятие без присутствия родителей и учителей, знаешь такое?              — Ещё рано, — повторился брюнет, подавая ей спички. — У нас же экзамены будут.              — Ох, Тигнари, ты хоть на выпускную вечеринку планируешь вообще пойти?              — Возможно, — он пожал плечами. — На завтрашнюю же я иду.              Хайпасия подняла на него свои карие глаза. Только сейчас Тигнари заметил, что с последней их встречи заметно прибавил в росте, потому что тётя теперь выглядит очень хрупкой и миниатюрной. Словно тоже подумав об этом, женщина многозначительно улыбнулась.              — Ты завтра собираешься на вечеринку?              — Да, меня позвали.              — Появились близкие друзья?              Тигнари тихо цокает, скрестив руки на груди и недовольно хмурится, всем видом показывая то, как он оскорблён. Неужели она думает, что у него такие большие проблемы с социумом? Всё-то ей интересно, всё-то нужно знать, она бы ещё спросила, как у него дела на личном.              — А на личном как?              О Боже.              — Никак.              — Совсем? — женщина перемешивает овощи в сковороде, то и дело бросая любопытные взгляды на парня, будто пытаясь поймать его на лжи. А это было легко. Тигнари просто не делал этого раньше — не влюблялся. А потому врать было не о чем.              Ему хочется сказать «не совсем», потому что Сайно никакое не «не совсем». Личной жизни у Тигнари нет, но есть тот, кто ему интересен как человек, которого хочется уберечь от печали, вытащить из этой ямы, в которую он попал, заставить его чаще улыбаться и немножко — совсем чуть-чуть, когда он неосознанно засматривается на его подрагивающие ресницы — прикоснуться к нему. Просто дотронуться до лица, убрать волосы за ухо, рассмотреть пирсинги, ощутить под пальцами мягкость мочки чужого уха.              Ему хочется пожаловаться, что это немного ненормально. У него, кажется, половое созревание только идёт. У всех он уже заканчивается в его возрасте, а у Тигнари только начинается. Кошмар.              Кошмар это не только Тигнари с его пубертатным периодом.              Кошмар это тень за спиной Сайно, пылающая ярким пламенем и медленно подступающая к нему, такому неготовому и беззащитному.              Эта тень вошла в жизнь брюнета и терроризировала его самыми разными способами, но везде эта тень носила одно красивое имя.              Его не учили правильным словам поддержки, не учили как надо себя вести с тем, у кого жизнь как в сказке, автором которого являются братья Грим. Атмосферно, мрачно, много крови и боли. Если уж говорить об оригиналах.              Но Хайпасия рассказывала ему не оригиналы.              Хайпасия, смотрящая на него пристально, кажется, уже прочитала в его болотных глазах «не хочу говорить об этом», а потому задала другой вопрос:              — Ладно, — она отступает, и правильно делает, ей не нужно в эту запретную часть лезть, — Тогда расскажи о своих близких друзьях.              И Тигнари рассказывает. Говорить о Сайно, как о друге, выходит очень даже легко — потому что этот парень действительно очень интересный, он в школе вообще отличается от всех одним внешним видом, он похож в чём-то на тётю Хайпасию в семье Гандхарва.              Такой же «другой».              Если женщина что-то и подозревала, то никак не выдавала это. А может она и вовсе не догадывается о том, что ответ на предыдущий вопрос намного ближе, чем ей кажется.              

***

Восточный район Аару представлял собой множество одинаковых старых домов с железными воротами, главной улицей без светофоров, переходящей на трассу аэропорта, и дом Кандакии Дешрет, в котором проходила вечеринка.              Слухи об этом районе ходили разные, мол, опасный район, в котором щеголять в дорогих шмотках будет стоить тебе жизни или пустого кошелька — если не раздевания, чтобы и одежду забрать. Однако, если не ходить по краю района, а держаться в центральной части, то опасности, как таковой, не последует.              Время на экране телефона сменяется на восемь часов вечера, когда до ушей Тигнари доносится голос Кандакии, которая шла открыть дверь очередному приглашённому гостю, возвращая парня из далёких мыслей. А мыслей у него было много. Начиная от «Где же Сайно?», заканчивая «Как давно Коллеи ходит на эти вечеринки?».              В отличие от него, его одноклассница выглядела вполне уверенно, совсем не морща нос и не пугаясь от того, что кто-то рядом с ней курит или держит алкоголь. Эти люди, видимо, стоили её доверия.              Тигнари задаётся вопросом, что он вообще здесь забыл. В этом доме, где на каждом углу сидят люди с улыбками на лицах, обсуждая какие-то свои личные темы, в которых он не разбирался.              Атмосфера, если быть честным, была весьма располагающей к себе из-за шуточек какого-то большого парня, что казался душой компании, но даже так Тигнари чувствовал себя неуместным. И всё же ему до непривычной дрожи нравилось наблюдать за всеми со стороны. Отмечать какие-то маленькие детали, находить в каждом человеке какую-то непривычную для него мысль.              Это напоминало ему детство, когда он впервые пошёл в младшую школу и начал узнавать о том, что люди вокруг него сильно отличаются друг от друга своими голосами, поведением, мнением. Все эти люди выглядели дружелюбными несмотря на то, что вели себя за столом крайне громко и безбашенно.              Например, те ребята, что сидели в другом конце комнаты, выглядели как полные противоположности друг друга — от внешности и стиля одежды до манеры речи.              Один разговаривал так, будто плевался ядом на всех вокруг, закатывал глаза и хмыкал недовольно, когда как из уст второго лился мёд вместо слов, а глаза улыбались каждому, кто встречался с ним взглядом. При этом эти двое сидели неприлично близко, закинув ноги друг на друга.               Тигнари за собой не замечает, что слишком увлекается наблюдением за ними, а потому, когда парочка — оказывается, это парочка — начинает целоваться, смущённо отворачивается.              — Нехорошо так подсматривать, — раздаётся голос Кавеха рядом.              — Я не хотел, — он поворачивается к блондину. — Просто задумался.              Кавех понимающе кивает.              — Ну да, когда смотришь на таких парочек здесь, возникает мысль, что сегодня ты тот самый друг Стив.              Уголки губ приподнимаются в сдержанной улыбке. Ладно, это было смешно.              — Не знаю как ты, Стив, но я не намерен уйти сегодня без поцелуя, — Кавех поднялся с дивана, и махнув ему рукой, удалился.              Хотелось раствориться в тепле объятий этого вечера, прекратить ощущать себя белой вороной в толпе, и хозяйка дома, словно заметив его напряжение, предлагает ему банку пива.              Жар, нарастающий внутри, затмевает разум.              Дом Кандакии сверкает — светом, беззаботностью, яркими неоновыми цветами в углах. Ароматы и голоса перемешиваются в воздухе, теряясь на высоте потолка, пока не раздаётся очередной звонок в дверь и Кандакия не издаёт радостное:              — Сани!              Его пробивает дрожь от волнения.              Сайно появляется на вечере спустя час после того, как все собрались, а потому толпа, не ожидавшая, что этот парень придёт — видимо это был такой сюрприз со стороны Кандакии — ахнула от удивления.              Его присутствие было ощутимым и почти непосильным для тускло освещённого неоновыми лентами зала. Тигнари не покидала мысль, что Сайно выглядит как спускающийся в свою преисподнюю хозяин ада. В отличие от брюнета, он был здесь уместен.              Тигнари впервые видит его в повседневной одежде. Радкани в школьной форме — пусть даже и не очень следующий этикету, распахивающий рубашку на две-три пуговицы и ни разу не надевавший галстук — выглядит как хулиган. А сегодня он выглядит как Аполлон в своей среде.              Чёрный — его цвет.              Он ему подходит куда больше, чем белый. В его курточной кофте с капюшоном он замечает сшитые лисьи — или волчьи, а может шакальи — уши, и когда парень снимает его, Тигнари даже издалека замечает, что на его щеке что-то приклеено. Что-то маленькое, светлое. Пластырь. Сайно пришёл с каких-то разборок?              Всякий раз, когда он шагал — о черт, всякий, мать его, раз, когда он шагал в сторону зала — то пробивался сквозь ленивые завитки дыма и яркие неоновые лазеры. С таким естественным лицом, как будто его не беспокоила атмосфера, воцарившаяся после появления шакала. Дым и тени практически расступились перед ним, подчёркивая его острые черты лица.              — Сайно! — раздаётся с другой стороны, после чего к нему летит — чуть ли не сшибая с ног — кто-то из здешних ребят, уже нехило подвыпивший.              В следующее мгновение голоса снова начинают заполнять пространство, кто-то салютует ему на расстоянии, большинство кивают ему, не нарушая дистанции после того, как парень отбивает руку местного пьяницы.              Всё же для того, чтобы иметь смелость так подходить и притрагиваться к нему, нужно прилично выпить. Иначе Сайно-я-загрызу-вам-глотку-Радкани не найдёт другого объяснения тому, почему кто-то так безрассуден. А вечер ещё в самом разгаре, никому не снесло крышу.              — Давно тебя не было тут, — раздаётся голос парня за столом.              Сильные и стройные плечи незнакомца расправляются, он с ухмылкой толкает стул тыльной стороной колен и встаёт, чтобы поздороваться с ним. То, как он вздёргивает подбородок, создаёт впечатление, что он привык смотреть на людей сверху вниз своими узкими хитрыми глазами.              — Да.              — Я уже подумал, что тебя запихали в детдом и ты не выберешься оттуда.              Тигнари замер, опешив от грубых слов. То, как говорил этот парень — словно это какая-то забавная шутка — немного сбивало его, ведь такие вещи, вообще-то, ни разу не забавные. При чём тут вообще детдом и Сайно?              — Даже если бы меня туда упекли, они бы не удержали меня, — чужие рубины блеснули, когда он сузил глаза, — Ты же здесь, засранец.              Незнакомец засмеялся, пожав ему руку и похлопав по плечу. Самоирония и шутки здесь вообще странные.              — Ты как, отошёл от Нилу?              Слова отлетели от практически пустых белых стен. Затем срикошетили к железным трубам и растворились в воздухе. Воцарилась тишина, которую через несколько секунд нарушили шаги Кандакии. Она собиралась треснуть незнакомца.              Сайно поднял глаза на парня и едва ли не впервые оглядел его своим цепким и стальным взглядом, заставив того проглотить язык.              Тигнари подумал, что начнётся драка, но Сайно махать кулаками не спешил. Слегка шаркая ногами, блондин обошёл его и подошёл к столу, на котором стояла пачка сигарет и нетронутая бутылка виски. Кажется, в этом огромном зале все слышали, насколько громко тикали настенные часы.              — Придурок, — послышался голос Кандакии, после чего последовал небольшой удар в затылок того парня.               Если бы девушка не сделала это, то Тигнари сам сорвался бы с места, потому что, блять, какого хрена? Потому что, простите, но неужели здесь никто не знает Сайно достаточно хорошо, чтобы вовремя заткнуться? Потому что, почему Сайно, в отличие от остальных, делал вид, будто ничего не произошло?              Он видел его таким — безразличным и пустым, как в первую их встречу — и больше всего ему хотелось, чтобы они не возвращались к тем истокам.              Он не желает возвращаться в холодный сентябрь, ему и в декабре здесь очень тепло с картами и разговорами обо всём.              Радкани подносит сигарету к губам и глубоко затягивается, чувствуя, как жжение и никотин стремятся вниз по горлу и наполняют лёгкие. Сайно выдыхает дым, вглядываясь сквозь колеблющуюся серую пелену в его тёмное болото вместо глаз. Они встретились взглядом даже на таком расстоянии, и Тигнари машинально улыбается, на что получает сдержанный кивок в ответ. Как будто они не виделись утром.              Когда Тигнари сокращает расстояние в целый зал и останавливается возле него, Кандакия, вовремя подошедшая к ним, протягивает ему новую банку пива, а Сайно стакан для его персонального виски. Что его удивляет больше — то, что этот парень делает глоток, почти наполовину опустошив стакан или то, что он вообще может пить такой крепкий алкоголь — брюнет сам не знает.              Нет, он пробовал алкоголь, он может его пить, вот только сегодня ему нельзя. Ему не хочется терять контроль над собой. Не перед Сайно. Не сегодня и, пожалуй, никогда. А то мало ли — ляпнет что-то, а потом будет сожалеть об этом.              Когда Сайно открывает дверь балкона и они выходят подышать свежим воздухом, Тигнари шумно выдыхает. Виски в руках Сайно пустеет быстрее, чем за столом.              — Выматывает, да?              — Немного, — соглашается парень. — Я уже думал, что ты не придёшь.              — Ждал?              — Да, — честно говорит брюнет, на что получает неловкое молчание, — Ты говорил, что придёшь, а я здесь мало кого знаю.              Сайно упирается локтями о перила и бессмысленно крутит в руках стакан виски. Думает о чём-то. Наверное, о том, какой же придурок тот парень, что затронул тему с Нилу, только встретившись с ним. И брюнет с ним согласен. Это было нетактично. Резко. Глупо. Всё равно что грязными пальцами тыкать в открытую рану и делать больно.              Тигнари снова засматривается на него и молчит.              Ему хочется узнать многое, атмосфера так располагает для душевного разговора, да только он не знает с чего начать и как вообще понять, позволено ли ему. Где здесь кнопка проверки доверия, какие там проценты, есть ли шанс не получить отстранённый отказ?              Его уверенность тает, как догорающая свеча. Из-за волнения все окружающие звуки сливаются в сплошной гул, а Сайно, задумчивый и красивый, допивает первый стакан и растворяется среди множества огоньков за спиной. На его фоне свет от многоэтажек превращается в красивый блеск волшебной ночи. А сам Сайно на фоне этих фальшивых звёзд похож на сон, который брюнет сам себе придумал.              — Ну давай, — внезапно говорит он.              Он недоуменно моргает, продолжая смотреть на одноклассника.              — Что?              — Ты хочешь что-то спросить? — парень выдыхает дым и делает новый глоток алкоголя.              — Да, — соглашается Тигнари. — Многое, но для начала просто услышать тебя, твои терзания и мысли. Расскажешь о себе?              Сайно кивает, словно услышав от него то, что и ожидалось, садится на пол, после чего хлопает рядом, приглашая брюнета устроиться ближе. Когда они устраиваются поудобнее, спиной упираясь к железному ограждению, парень прикрывает глаза и погружается в рассказ.              — Я жил когда-то в паре кварталов отсюда, меня растил дедушка. Он научил меня драться, сам являлся тренером чемпионов по карате, а в старости уже не мог никуда ездить с учениками, поэтому открыл студию боевых искусств. Старик был упрямым, ворчливым, но хорошим человеком. Он заменил мне моих родителей. В начале весны скончался от старости, впрочем, прожил этот упрямец достаточно долго, желать большего было бы слишком. Один дальний родственник согласился взять опекунство до моего совершеннолетия при условии, что он продаст дом деда и я не потребую с него денег от продажи. Мол, это будет плата за все полтора года, в период которого он будет ответственным лицом. Ну и проблем с законом я доставлять не должен, — Сайно не оборачивался, чтобы не сбиться с мыслей, продолжая смотреть на огни домов, мысленно уносясь в то время, о котором он рассказывал, — Кандакия была рядом сколько себя помню. С Кавехом мы познакомились в средней школе, так и начали дружить.              — А как с Аль-Хайтамом познакомились?              Сайно усмехнулся. Было в этой улыбке что-то вроде «я так и знал», но парень не стал уворачиваться от вопроса.              — Он пришёл в студию дедушки. Старик решил, что Аль-Хайтам будет отличным соперником для тренировок, потом выяснилось, что Кавех его знает, так он начал таскаться с нами.              Брюнет произнёс понимающее «о» и кивнул. Сайно занимался боевыми искусствами у профессионала. Это объясняет реакцию людей на него. Никто не хотел бы получать точно отточенные удары.              — Вы поссорились и перестали общаться…              Радкани прикрыл глаза. Тигнари решил дать ему время для того, чтобы парень собрался с мыслями и рассказал.              — Впервые в жизни я получил признание от девушки, когда мне было четырнадцать, — он усмехнулся. — Я не знал, что с этим делать, в голове не укладывается, как вообще кто-то вроде неё могла обратить внимание на такого как я. Это как в сказке «Красавица и чудовище», только я не принц, а обычный монстр. Впервые познав симпатию девчонки, я очень смутился. Она была неуклюжей, доброй, пекла какие-то сладости и приносила моему дедушке. После драк и тренировок постоянно прибегала ко мне и лечила мои раны. Я не знаю как именно, но у неё получилось околдовать меня. В какой-то момент я просто понял, что не могу без этого всего. Наверное, сказалось то, что я рос без материнской заботы, а получив её, стал слишком зависимым. Я думал, что никто и ничто на свете не сможет разлучить нас, что я смогу защитить её от всего.              Он сделал глоток, опустошив стакан. Алкоголь больше не жжёт горло. Тигнари не пьёт этот виски, но в его горле застревает ком, он жжёт стенки и давит в лёгкие. Ему хочется сказать «достаточно», но он знает, что сейчас услышит нечто важное. Что-то такое, что даст ему представление насыщенности этой тени во тьме Сайно.              — Все ребята здесь знали Нилу, — продолжил блондин спокойно, — Она была такой же, как и мы. Наверное, встретить кого-то счастливого и здорового в южной части Аару вообще невозможно. Нилу жила в этом дерьмовом районе с дерьмовым отцом, который с утра до ночи пил и пил. Мать её сбежала в другой город и это не могло не расстроить её. Каждый, кто упоминал об этом специально или случайно, получал по заслугам. Дома Нилу часто избивал пьяный отец и… — он прикрыл глаза.              Тигнари окунулся в ту же темноту, опуская веки. Он крадётся по темноте Сайно, не зная куда наступает и зачем вообще куда-то идёт. Нечто чёрное и плотное засасывает пространство в пустоту, тянет их за собой, забирает куда-то далеко. Туда, где есть разбитое детство, потеря близких и горе.              — Я узнал об этом после того, как она умерла от травм, — его голос стал тише, — Аль-Хайтам был единственным, кто знал о домашнем насилии в её семье. Я же узнал в суде, когда он давал показания как свидетель.              — Он видел…              — Он нашёл её в сарае, Нилу умерла до того, как успела приехать скорая помощь, — он открыл глаза и постучал пальцем по бутылке, — Я очень разозлился на то, что Хайтам, зная о её проблемах, не рассказал мне. Он ничего не предпринял, просто не вмешался, не поговорил, решил оставить всё на произвол судьбы. Готов ли я был убить его за это? Да.              Тигнари ощущает, как его рука, держащая сигарету, опускается. Внутри что-то трескается, лопается, кровоточит из большой раны. Сайно впервые говорит так долго и так много, его пальцы подрагивают, и брюнет накрывает их ладонью.              Он не может сказать ничего, потому что никакое «соболезную» и «мне так жаль» сейчас не сделают лучше. Сайно вообще на этой вечеринке встречается взглядом с прошлым, слышит знакомые голоса, рассказы о времени, когда у него было всё: дедушка, беззаботные посиделки с друзьями, Нилу. Тигнари вообразить себе не может как он вообще набрался сил прийти сюда после всего. Этот район кишит ужасными воспоминаниями.              «Сбежал бы я отсюда, если был на его месте?»              О, он даже сам не знает ответ на этот вопрос. Сбежал? Может, он вовсе не смог бы жить нормально после всего, что с ним произошло.              — Ты чувствуешь себя лучше в новом доме?              — Ну… — блондин задумчиво наклоняет голову на бок, — Лучше, насколько это вообще возможно. Такова особенность этого мира — даже если бы человек захотел скорбеть вечно, это было бы невыполнимой задачей. Я должен жить дальше.              Взгляд останавливается на пластыре, который парень приклеил на щеку. Тигнари такой же клеил себе, когда в детстве с велосипеда упал и щекой проехался по асфальту. Возможно, там тоже какая-то маленькая царапина. Сайно ведь катается на велосипеде? Брюнет тянется к пластырю, слегка касается его, возвращая парня с космоса на балкон и заставив замереть.              — Больно?              Сайно поворачивает голову, и поняв, куда смотрит одноклассник, хмыкает. Руку убирать не спешит.              Дурацкое пиво. Долбаный виски.              — А ты как думаешь?              Тигнари расширяет глаза, почувствовав дежавю. Такое уже было в сентябре. Вот только Сайно, кажется, не вспомнил.              — Думаю, что тебе такое не идёт. На твоём лице не должны быть следы боли и жестокости, — Тигнари ловит в чужих рубинах осознание и улыбается, — Ты не похож на человека, который случайно упал с велосипеда и поцарапал щеку.              Сайно не может сдержать уголки губ, которые поднимаются в улыбке. Сигарета оказывается потушена о перила. Его воспоминания сменяются новыми. В этих воспоминаниях встреча в библиотеке, Тигнари с помятым видом и пластырь на щеке. Это первый раз, когда Сайно решил сам заговорить с ним, узнать, что из себя представляет лучший ученик Сумерской старшей школы. В этот день он впервые разглядел какого оттенка глаза у этого парня.              Дурацкое пиво. Долбаный виски.              — Так и есть, — он хватает чужую руку и убирает её с лица, — Мне больше мотоцикл подойдёт, тебе так не кажется?              — Ты умеешь?              — Было пару раз, знакомые научили водить, — усмехнулся блондин, после чего добавил, — Мне не больно.              Тигнари переводит взгляд с пластыря на рубины.              — Совсем не больно? А если дотронусь?              Дурацкое. Пиво.              Сайно смотрит на него пристально, передаёт миллион тайных посланий, которые Тигнари нужно расшифровать, чтобы правильно понять. Если бы он был уверен в том, что они чувствуют этот вечер одинаково, то смог бы это сделать. Но парень этот — одна сплошная катастрофа, мало того, что сильным ветром крыши уносит, так ещё и безжалостно песок поднимает, взор закрывает в своей буре, не даёт разглядеть ничего толком.              — Если дотронешься, то будет больно.              Тигнари на это голову наклоняет и смотрит так, будто обещает, что он ни разу не сделает ему больно. Почему «будто», если он действительно готов обещать ему это?              — Я буду осторожно, — говорит он, освобождая руку от хватки Сайно, — Честно.              Сайно не двигается. Стоит в темноте, прячась в своём капюшоне, смотрит на несмелые движение рук Тигнари. А пальцы тонкие и бледные аккуратно убирают светлые пряди за ухо, скользят по горячей щеке — он действительно много выпил, аж горит — и проводят холодными кончиками вокруг пластыря, начертив кривой круг.              — Ну как, больно? — у Тигнари голос будто стал тише.              — Ага, — отвечает Радкани, накрывая его руку сверху и прижимаясь к ладони щекой, — Больно.              Долбанный. Виски.              Мне тоже.              Хотелось добавить. Потому что прикасаться к разбитому Сайно очень больно. Видеть разбитого Сайно больно. Но блондин не только разбит, он искренен с ним и открыт нараспашку, как книга, не скрывает ничего, на все вопросы отвечает, блестит при свете огней ночного города, улыбается легко, смотря на Тигнари своими невероятными глазами. Будто рад, что его касаются, даже если и больно.              А ещё хотелось его поцеловать. Прикоснуться губами к этой улыбке, чтобы узнать каково это — ощущать улыбку Сайно по-настоящему.              Серьёзно?              Осознания действительности резко ударяются ему в голову в последний момент, когда взгляд уже предательски выдал его желание — опустился ниже, разглядывая их. Сайно не идиот, даже если и пьян, читает нависшую атмосферу между ними, понимает к чему всё идёт. Тигнари бы не сдвинулся, если увидел отвращение в чужих глазах. Его не было.              Как и приличного расстояния между друзьями. Его тело двигается само по себе, наконец-то дав волю чувствам, пора бы уже. Сокращает сантиметры в миллиметры и замирает. Когда блондин сам осторожно, почти не ощутимо касается уголка его губ, над кожей он чувствует его дыхание. Тихое, так что даже невозможно было уловить, дышит Сайно на самом деле, или это у Тигнари крышу сносит от жара покрасневших щёк.              Когда между ними долбанные три миллиметра, запах алкоголя с сигаретами и одеколоном кажутся вполне терпимым. Поцелуй с Сайно теперь будет ассоциироваться с этим миксом, а ещё мягкими губами, к которым брюнет прикасается с нежностью.              У Тигнари в голове фейерверки взрываются, в сердце всё переваливает радостным-цветным конфетти, пока парень напротив него отвечает на поцелуй и голову наклоняет в сторону придерживающей руки. Сайно кусается. Совсем не больно, наоборот, осторожно, мягко оттягивая нижнюю губу и проводя языком. У брюнета внутри всё переворачивается, там целая буря. Та самая буря между пустыней и лесом, где перемешиваются горячие пески и влажные листья деревьев. Это горячо, опасно, влажно. Он не знал, что целоваться с кем-то так приятно. Ему даже не неловко от того, что он не знает как правильно это делать, просто тело двигается само, навстречу действиям блондина, полностью отдаваясь ощущениям. Дыхание сливается в одно, а губы уже не хотят отстраняться. Приглушённый стон вырывается из его груди неожиданно, дополняя ту атмосферу страсти, воцарившейся на балконе.              Им нужно остановиться, перевести дыхание, сделать этот чёртов глоток прохладного ночного воздуха, чтобы не сгореть в этом порыве. Чтобы не стереть с лица земли пустыню и лес. Но каждый оттягивает этот момент, отдаваясь той буре, что вскружила их двоих. Тигнари зарывается пальцами в светлые волосы и ловит каждый вдох, который ему крайне необходим. Глаза закрываются самостоятельно, а хватка усиливается.              — Нилу, стой.              Что-то лопается внутри.              В груди брюнета что-то каменеет, застывает, а потом вдруг несётся вниз с балкона второго этажа, ломается, ударяясь о твёрдую землю и разбиваясь на мелкие кусочки, а осколки попадают ему прямо по сердцу. Проделывая дыры там, где мгновение назад все трепетало от безмерного тепла. Холодеют даже щёки, что до этого отдавали жаром — а единственное, что должно было быть ледяным, это его отрешённый разум.              Дурацкое пиво. Долбанный виски.              Горе этим зелёным лесам, превратившимся в болото, горе этим песчаным дюнам сумерской пустыни, вскормившим их ложной надеждой.              Тигнари кажется, что он спит. В его печальном сне злодеи вцепились в его горло, и он никогда больше не увидит солнца. Сайно ведь предупреждал, что если Тигнари коснётся его, то будет больно. Он воспринимал это вообще в другом смысле, наверное, Сайно тоже воспринимал это в другом смысле, но получилось вот как.              Больно не Сайно. Больно Тигнари.