Песчаная буря носит твоё имя

      Не доверяй человеку с подозрительно-приторной улыбкой и маской, закрывающей половину лица, не интересуйся единственной комнатой с включённым светом, если проснулся из-за жажды, не ходи по большому дому — даже если это твой — ночью в темноте один, чтобы скрипом половиц не привлечь случайно внимание людей, сидящих в кабинете отца — тем более, если он не тот, кто обращает на тебя внимание в своё свободное время и больше всего не любит, когда его отвлекают от секса с домработницей за спиной — или даже не за спиной — такой же хладнокровной, как он сам, матери.              Ради своего же блага.              Для сохранения иллюзий мира в семье, которая даже не является ею.              Не спеши плакать в подушку, когда узнаешь о том, что твои родители никогда не любили друг друга и связали себя узами брака только ради выгоды, а твоё рождение стало лишь притворным доказательством идеальной крепкой семьи. Это может сломать психику в десять лет и закроет все твои эмоций глубоко и крепко — под самым жёстким замком, проверенным большим разочарованием.              Не забывай, с чего всё началось.              Не доверяй человеку с подозрительно-приторной улыбкой.              Особенно, если с самой первой встречи он смотрит на тебя, как на свою зверушку в клетке — подразни, поиграй, порычи, ты всё равно здесь для хорошего представления, малыш — и любит бросать в эту клетку огненные шары, чтобы ты злился на то, что не можешь дать ему отпор.              — Такой маленький, а уже такой важный, — в голосе Иль Дотторе звучит насмешка, — Аль-Хайтам, я тебя на четыре года старше, а ты не имеешь никакого уважения. Чего и стоило ожидать от нежеланного ребёнка. Родителям настолько плевать на тебя, что они не занимаются твоим воспитанием?              Десятилетний мальчишка, что всё это время пытался быть лучшим во всём для своих родителей, не мог стерпеть такие слова в свой адрес. Будь это просто пустые детские оскорбления по типу «дерьма кусок» или «самоуверенный индюк», он бы даже внимания не обратил. Но когда говорят что-то про родителей — а если что-то о твоей связи с родителями — разве кто-нибудь может остаться равнодушным? Насколько же нужно быть подонком, чтобы говорить такие слова кому-то, кто младше тебя на четыре года, причём так уверенно, будто это правда?              — Что ты сказал?              — Не пойми меня неправильно, мальчонка, меня совсем не интересуют чужие семейные страсти, но на твоём месте я бы так не гордился своими родителями, зная, что ни один из них никогда не считал себя членом вашей так называемой семьи. Подрасти немного, может тогда поймёшь, о чём я говорю.              Кто же знал, что его ядовитые слова, запечатавшиеся в памяти на целый месяц, окажутся проклятой истиной. Той, что заставила его прислушаться к шуму в кабинете отца — странным вздохам и мычаниям — а затем заглянуть в маленькую щель приоткрытой двери, будто взрослым не было дела, поймают их или нет. А отцу, заметившего его, но проигнорировавшего, действительно стало легче от того, что он больше не обязан строить из себя любящего семьянина.              Долгие командировки, редкое нахождение дома, мизерное количество времени, уделяемое сыну — всё обретает смысл.              Он никогда не хотел связывать себя с его матерью.              Как и никогда искренне не желал становиться отцом их ребёнка.              Аль-Хайтам понимает, что его мать тоже не ищет встреч с ним — только если их семью не зовут на какое-то большое мероприятие, где им приходится находиться вместе, показывая себя, как примерную семью.              Однако, даже на таких вечерах никто из них не милуется — только на этот раз мальчишка, всё это время думавший, что их любовь настолько личная и посвящена только для друг друга, не для посторонних глаз, видит всё под иным ракурсом.              Он больше не выдаёт никаких эмоции, делает всё точно так же, как и они — как примерный сын сидит спокойно между родителями и безразлично смотрит на разворачивающийся перед ним спектакль.              — Ваш сын такой красивый и серьёзный, сразу видно, в кого он такой.              — У вас такой спокойный отпрыск, он кажется старше, чем есть на самом деле. Ему точно десять?              — Я слышала, что он начал заниматься боевыми искусствами. Аль-Хайтаму так повезло с родителями, они поддерживают все его увлечения.              Увлечения?              Выплёскивать всё, что копится у него внутри, через удары по мишеням — увлечение? Так это называется?              — Детям нужно куда-то девать свою активную энергию, это правильно, — соглашается его отец.              Ему хочется стукнуть кулаками по столу, вскочить с места и закричать, чтобы каждый, кто считал его идеальным любимым сыном родителей, а их семью примером для подражания, знал о том, что нет никакой семьи, а Аль-Хайтам, имея живых родителей, чувствовал себя сиротой в огромном доме.              Сирота — это когда нет родителей. Самые несчастные люди.              Но Сайно Радкани, которого он встретил через четыре года — в свои четырнадцать лет — не был похож на сироту.              Они были одинаковые — со скверным, хоть и разным, характером, отличительными способностями в боях, физической силой, позволяющей соревноваться друг с другом на спаррингах.              И так сильно отличались — своим социальным положением, где у Сайно дом домом не назовёшь, а маленькой хижиной со сломанными воротами, когда как Аль-Хайтам рос в трёхэтажном особняке; окружающими людьми, в котором у Радкани друзья — простаки, да придурки, но всегда рядом, не смотря ни на что, а у него возведённые стены, потому что вокруг гнилые мажоры-одноклассники из лучшей частной школы этого города.              Больше всего он завидовал тому, что у Сайно был он.              — Аль-Хайтам! — морщинистая рука ложится на чужую макушку, треплет по светлым волосам, взъерошивая их ещё сильнее, но мальчишка на это не говорит ни одного слова против.              Тадж Радкани, являясь бывшим чемпионом, лучшим тренером призёров боевых искусств, относился к своим ученикам, как к собственным сыновьям.              У старика была тёплая искренняя улыбка и бурный нрав: сначала он встречает радостно, похлопает по плечу, пошутит свои сложные шутки, а потом начнёт гонять по залу на разминке и восторженно кричит во время спаррингов.              Особенно, когда выходят его внук и Аль-Хайтам. Нет, он не радуется, когда кто-то из них проигрывает, наоборот, спешит поддержать проигравшего и указать на допущенные ошибки, чтобы на следующей тренировке увидеть прогресс.              А ещё он заботлив — настолько, что хотелось в выходные дни просто прийти в студию и слушать о том, как Тадж рассказывает что-нибудь из своих историй. И каково же было удивление Аль-Хайтама, когда среди друзей Радкани младшего оказывается один из его знакомых — к тому же из редких людей, что вообще могут с ним хоть как-то контактировать — Кавех Мухандис*, который зовёт его присоединиться к ним.              Тогда, устраивая вечер-барбекю, Тадж Радкани рассказывает о своих детях — родителях Сайно. О том, как его несносный сын был влюблён в самую прекрасную девушку их поколения, творил безумства и нелепые попытки привлечь внимания, на которые юная леди посмеивалась, но очаровывалась. О первой счастливой новости, когда его сын сделал предложение, обещая целые океаны счастья.              — Но они так рано умерли, — хмыкает Сайно, нагоняя в атмосферу напряжённое молчание, — получается, он не выполнил своё обещание.              Аль-Хайтам цепляет в чужих глазах спокойствие.              Вот оно как — говорить о смерти своих родителей с таким безмятежным лицом, не ощущая никакой потери, потому что изначально не помнишь их. Терять что-то до осознанного возраста, наверное, своего рода благословение. Это лучше и переносится легче, чем если бы он помнил эти мягкие руки самой лучшей матери и лицо любящего своего сына отца, а потом скучал.              — Почему ты так думаешь? — улыбается старик, — однажды она сказала, что получила от него подарок намного лучше.              — Какой подарок? — непонимающе спрашивает мальчишка.              Тадж засмеялся — громко, звонко, удивляя всех четверых, затем положил руку на макушку внука и потрепал по волосам, получая возмущённый крик.              — Твоё рождение, Сайно. Для них ты стал счастьем куда большим, чем обещанные океаны.              Ха.              Кто-то действительно рождается плодом искренней любви и называется самым большим счастьем.              Аль-Хайтам взгляд пристальный держит на Сайно, следит за чужой реакцией.              Мальчик замолкает, задумчиво глядя куда-то за спину старика, видимо, смущаясь встретиться взглядами с впечатлёнными друзьями, а затем выдаёт удивлённое:              — Горит.              — Что? — не понимает Тадж.              — Мясо горит, старик!              Как бы не хотелось это признавать, но у Аль-Хайтама в груди что-то горячее больно сжимается, уголки губ приподнимаются в короткой улыбке, которая через секунду пропадает под чужие возгласы и хохот.              Мясо, если быть честным, приготовлено не так хорошо, как в тех дорогих ресторанах, посещаемые с родителями, но по вкусу кажется намного лучше. Вкуснее барбекю он не ел никогда.              — Аль-Хайтам, не заставляй себя есть, плюнь на приличия… и на салфетку жёсткие куски, а то зубы сломаешь, — обеспокоенно проговаривает Кавех.              — Ой, верно, Кандакия, подай ему вон те салфетки, — Тадж указывает в сторону конца стола, куда девчонка послушно побежала, — Звеняйте, ребят, следующая партия мяса будет не такой жёсткой!              — Всё в порядке, ел и похуже.              — Неужели твои элитные шеф-повара не смогли тебе угодить? — хмыкает Сайно, скрестив руки на груди.              — Это было блюдо, которое мама решила приготовить сама.              За столом нависает молчание, а затем раздаётся громкий хохот.              Аль-Хайтам всё больше времени проводит в кругу этих ребят, сам не навязывается, но приглашения Кавеха принимает, внутренне радуясь тому, что может находиться рядом с ними.              Все эти встречи вне тренировок, разборки с обидчиками Кавеха, день рождения Кандакии, становятся для него отдельным сокровенным миром вне семейной горечи.              Тадж Радкани порой отменял тренировки.              В такие дни он приезжал к нему вместе с Кавехом узнать как дела у старика. Здоровье у пожилых людей слабое, и дело было не в каких-нибудь хронических болезнях, а в преклонном возрасте. Он был уже достаточно стар, но всё ещё активно занимался любимым делом, отказываясь бросать свою студию, к тому же, причина была и во внуке.              Сайно всё ещё несовершеннолетний, а им нужны были деньги. Конечно, мальчишка сам находил способы подзаработать на карманные расходы — соседу помогая со стройкой, личным курьером доставки, грузчиком коробок — и никогда ничего не просил у старика, но Тадж чувствовал себя ответственным за комфортное проживание внука.              — А где Сайно? — Кавех удивляется, когда в доме не оказывается их друга.              — Он после школы пришёл, оставил вещи и побежал куда-то. Кажется, я знаю к кому, — хохотнул старик, — не тревожьте мальчугана, я не умираю ведь, пусть погуляет с невесткой.              Аль-Хайтам скрещивает руки на груди и переглядывается с Кавехом. В его взгляде читается огромное количество вопросов, начиная с «ты что-то знаешь?» и заканчивая «что я пропустил за неделю?», но в середине один вопрос выделяется жирным шрифтом и большими заглавными буквами — «какая невестка?».              Это что, Сайно так спешил на свидание с какой-то девчонкой и не заметил, что Тадж приболел?              С каких пор этот парень на свидания ходит? Разве он не такой же эмоциональный инвалид, его вообще когда-нибудь интересовало что-то помимо драк?              — Потом тебе всё расскажу, — отмахивается блондин, — проверю дома ли Кандакия, попрошу помочь с ужином.              — Не нужно её беспокоить, она и так вчера нам сделала обед.              — Вы что, она меня убьёт, если я не расскажу ей, что вы неважно себя чувствуете! Я мигом! — говорит Кавех прежде, чем скрыться за дверью.              На это старик шумно вздыхает, после чего хрипит в кашле.              — Принимаете какие-нибудь лекарства? — мальчишка шагает в сторону согнувшегося на кровати мужчины, на что тот качнул отрицательно головой.              — Чай с мёдом — самое лучшее средство для предотвращения сезонного гриппа.              — Кто вам такое сказал? — светловолосый снимает школьный рюкзак и вынимает с внутреннего кармана стопку различных капсульных таблеток, — Мы живём в веке, когда от болезней можно оправиться за три дня, и в этом нам помогают назначенные врачами препараты. Не занимайтесь самолечением такими старыми народными средствами, пожалуйста.              — Ты и в прошлый раз приносил мне что-то такое, не стоило так беспокоиться, Аль-Хайтам. Они всё ещё лежат в тумбе.              — Это были перцовые пластыри, но вы не смогли перенести их согревающий эффект, поэтому на этот раз я принёс таблетки, которые посоветовал наш семейный врач… — слова прерываются, когда он ощущает, как чужая ладонь ложится на его макушку и треплет по волосам.              Выражение лица мальчишки не меняется, лишь опущенный в сторону взгляд говорит о том, что ему неловко и приятно, когда к нему проявляют жест отеческой заботы.              — О Архонты, вы с Сайно ровесники, но ты такой серьёзный для своего возраста, не рановато ли ты начинаешь ворчать?              — Я не ворчу, — он цокает.              — Ворчишь, поверь, этот мужик знает в этом толк, — он хлопает себя по груди, — спасибо за заботу о моем состоянии, но больше не траться на такие дорогие препараты.              — Я не…              — Знаю, можешь не говорить, что ты не тратишься и это не доставляет тебе никакого труда, но я действительно в порядке и пока не собираюсь сдаваться какому-то бронхиту.              Аль-Хайтам молчит некоторое время, внимательным взглядом разглядывая чужое лицо, и в глазах его плещет сомнение, затем он тихо спрашивает:              — В прошлый раз, когда на тренировку моя мать приехала забрать меня, — он прячет руки в карманы, — она что-то вам сказала?              Полуулыбка с лица старика сменяется на серьёзность.              — Ничего такого, что могло бы мешать тебе ходить на мои занятия, юный гений. Она — мать, а любая мать интересуется делами своего единственного ребёнка и может беспокоиться, это в порядке вещей, Хайтам.              Верно. Это в порядке вещей для девяноста пяти процентов родителей, да только мать и отец Аль-Хайтама относятся к тем пяти процентам взрослых, которые не делают этого просто так.              Он вспоминает последний разговор с матерью, её прищуренный подозрительный взгляд и властный голос, который режет уши. Эту женщину устраивало то, что Аль-Хайтам занимается спортом ровно до того момента, пока мальчик не стал днями пропадать в захолустье. Ладно, если бы это был приличный район, но в Аару ошиваются одни отбросы общества, не дело бродить её сыну в таких местах с утра до вечера.              Ему там не место.              Так она сказала, когда они вернулись вместе с его тренировки.              Аргументы, что предоставил мальчик оказались достаточно весомыми — спасибо признанной спортивными знатоками репутации Тадж Радкани и его ученикам-призёрам. Если бы отец не вмешался в этот разговор за ужином — пусть и не ради сына, а ради того, чтобы заткнуть эту голосистую женщину — Аль-Хайтам впервые пошёл бы против слов матери.              Нет, он бы не спорил с ней, лишь проигнорировал её слова и добирался до тренировки пешком после занятий. Водитель ему не сдался — он уже знает как пользоваться карточками метро, Кавех любезно предоставил ему одну.              Тадж Радкани, если и подозревал какие напряжённые отношения между Аль-Хайтамом и его родителями, всё равно не говорил ничего и не задавал вопросов. Наверное, он понял всё сразу, как только увидел эту женщину.              — Тебе ведь нравится заниматься тут?              Он даже знает как спрашивать. Если бы этот вопрос был прямым, то он бы звучал как «Тебе ведь хочется остаться с нами?». На это мальчик вряд ли бы ответил так, как чувствует — просто потому, что это до жути неловко.              — Ага. Здесь я могу научиться многому.              Потому что есть вы и…              — Это правда, — на лице старика появляется улыбка, — Ты один из немногих людей, которые не дают Сайно стоять на месте. Он, конечно, не скажет этого, но этот негодник увлечён тобой. Надеюсь, вы и дальше будете двигать друг друга на тренировках и вне тоже. Я правда рад, что у моего внука есть такой достойный друг.              На непринуждённом лице, казалось, ничего не поменялось, только покрасневшие кончики ушей выдают нарушенную безмятежность в душе.              — Мы соперники, — хмыкает Хайтам, скрестив руки на груди, но немного помолчав, добавляет тише, — я тоже.              Надеюсь.              Их знакомство началось в каком-то странном русле, поэтому считаться друзьями было несколько тяжело. Никто из них и не думал о том, что они будут проводить время вместе.              Да и если бы не Кавех с Кандакией, то они с Сайно ни за что не стали бы видеться вне тренировок и делить обеды по праздникам. Они остались бы соперниками, желавшими только выиграть и доказать свою силу.              Но судьба вещь такая, что предлагает несколько путей для вашей связи, и Аль-Хайтам сам выбрал эту дорогу.              Он теперь знает, что у Сайно есть не только упёртая гордыня, неумение проигрывать и злобный звериный взгляд, но и большое чувство справедливости, крепкое плечо, поддерживающее и защищающее близкого друга — которое он доказал, когда без раздумий сорвался на помощь Кавеху.              Радкани, в отличие от него, любит совать свой нос в чужие проблемы — «не в чужие, а в проблемы важных для меня людей, но тебе не понять» — и из-за этого вокруг него сплотились такие люди, как Кавех Мухандис, Кандакия Дешрет и другие.              Аль-Хайтам не считает это своим минусом. Его всё устраивает. Конечно, в тот день, когда Кавех пришёл избитый, они с Сайно и ещё несколькими ребятами не смогли остаться в стороне.              Просто Кавех — другое дело. Он — исключение.              Если бы они не вмешались, то эти уроды продолжали бы приходить к нему, а потом это стало бы большой проблемой, в которую Хайтама рано или поздно втянут. Действовать нужно было сразу, чтобы сорвать сорняк с корнем, пока он не начал расползаться по округе.              И личная привязанность тут не причём. Её тут нет.              Такая была особенность у Кавеха: затягивать людей вокруг в своё окружение, сразу начать говорить о том, что они теперь друзья, привязываться, а потом возмущаться, что с ним поступают плохо. Он был соткан из миллиона эмоций, доверия и глупой честности — последнее чаще всего приносило ему проблем, потому что все знали о его ориентации.              В первый раз, когда они встретились, им было по десять — последний год начальной школы — и Кавех без колебаний подошёл к нему со словами «у тебя очень крутой плэйстейшн, можно я посмотрю на твою игру?».              Они были одноклассниками всего год, а потом поступили в разные средние школы, и больше, казалось, не встретятся. Потом так получилось, что они с Сайно учатся теперь в одной школе, Мухандис один из близких друзей этого парня и…              — Кавех, какой у тебя идеальный тип парней и девушек? — вопрос Кандакии поверг Аль-Хайтама в шок, потому что, когда им было по десять, Кавех никогда не говорил о том, что он бисексуал.              — Если выбирать по внешности, то тут просто, — Мухандис пожимает плечами, — мне много кто приятен для глаз: модель Мэй Судзима, актриса Джулиана Авада, певец Тэппей…              — Тебе что, все старушки и старики нравятся?              — Эй, ты видела какими они были в молодости?              — А если кто-нибудь помоложе? — не унимается брюнетка.              — Аль-Хайтам.              У парня глаза прищуриваются, когда он бросает в Кавеха сомнительный взгляд.              — Воспринимай это как комплимент, я человек искусства, поэтому говорю честно, если считаю кого-то красивым. Тебе просто повезло иметь такие гены.              На это светловолосый хмыкает.              — А если выбирать по характеру?              — Полная противоположность Аль-Хайтама.              Парень встречается взглядом с чужим янтарём и фыркает.              — С моим характером всё в порядке.              — В детстве ты был милее и добрее.              На это Кандакия хихикает, забавляется очередной перепалкой этих двоих.              Вот поэтому его и побили в прошлый раз. Кавех слишком честен, когда его спрашивают о чём-то, и не видит ничего ужасного в том, что ему могут понравиться парни. Аль-Хайтаму на это тоже плевать, вот только они живут в мире, где за такую откровенность человек может получить по лицу. В лучшем случае.              — А среди девочек кто, по твоему, красивая?              — Сестрица Кандакия, что за вопрос? Конечно же, ты самая красивая, — он поднимает ладони в примирительном жесте.              Аль-Хайтам хмыкает:              — А в прошлый раз ты меня уверял, что самая красивая девушка из всех твоих знакомых теперь встречается с Сайно.              Брюнетка на это руки ставит по бокам и усмехается на взволнованно мечущий взгляд Мухандиса.              — Ах ты льстец, Кавех, это предательство лучшей подружки! — подыгрывает Дешрет, на что они втроём заливаются смехом.              — А ты, Аль-Хайтам? — внезапно спрашивает брюнетка, — видел же Нилу в прошлый раз. Она, по твоему, красивая?              Хайтам брови сводит к переносице, задумчиво потирая подбородок.              Даже если и видел, то только со стороны, к тому же, черты лица не разглядывал, ибо внимание его на тот момент привлекал совсем другой человек, влезая с ним в очередной спор по неважному поводу.              — Красота — вещь субъективная, — выдерживает небольшую паузу, прежде чем продолжить. — Пока человек воспринимает её как эталон, она будет жить, но оставшись без человеческого внимания — лишится своей «прекрасной» составляющей, — взгляд отводит куда-то за горизонт, губы поджав. — Мои оценивания по притягательности имеют другие критерии, вы определённо обратились не по адресу.              Кавех глаза закатывает, скрестив руки на груди.              — Бла, бла, бла. Как скучно. Расскажи уж тогда какой твой типаж.              — Ты не подходишь ни под один пункт, можешь не поднимать этот вопрос.              — Всегда знал, что у тебя отсутствует чувство прекрасного, — цокает блондин, недовольно нахмурившись.              На это Аль-Хайтам взгляд переводит на горизонт, да мыслями уносится куда-то в даль. Не сказать, что он совсем не может отличить некрасивое от красивого, просто давать оценку человеку, только смотря на внешний вид — не в его интересах. Суди он сейчас Кавеха всерьёз, то вряд ли бы этот разговор так быстро сменился на другую тему. А вот Нилу…              Он лишь знает, что этот человек — тот, кто важен для Сайно. А кем является сама Зубаира?              Впервые Аль-Хайтам разглядывает её в студии Таджа Радкани, когда среди ожидающих окончания тренировки на скамейке мелькает яркая красная макушка. Огненно-рыжие шелковистые волосы падают на хрупкие плечи, поверх бесформенного светлого худи. Она утопает в большой одежде и кажется совсем миниатюрной. Если бы он не знал, что Нилу младше их всего на год, то посчитал бы её совсем ребёнком.              Большие голубые глаза искрились переполняющей любовью, когда она поглядывала на Сайно. Если бы Кавех или Кандакия сейчас спросили его, считает ли он её красивой, то он смог бы ответить, что да. Она красивая, когда её лицо светится нежной искренней любовью, а щёки покрыты лёгким румянцем. Кажется, даже воздух вокруг её огненных волос переполняется танцующими бликами солнца. Разве кто-то может быть некрасивым, когда выглядит таким счастливым и взволнованным?              — Зеваешь, Аль-Хайтам!              Парень успевает шагнуть в сторону, прежде чем чужая рука хватает его за локоть, но Радкани цепляет пальцами рукав белой кейкоги и в миг сокращает расстояние между ними, потянув светловолосого на себя.              Если у Аль-Хайтама боевые искусства появились в возрасте десяти лет, то Сайно занимался и дышал этим ещё с первого класса начальной школы, когда старик Тадж дождался седьмого дня рождения внука. То, что Радкани младший на некоторое время бросил свои занятия — тоже было по наставлению деда, а ещё по причине отсутствия хорошего подходящего соперника.              С детьми постарше этот парень дрался хорошо, но переводить в группу подростков семилетнего мальчишку Тадж не мог — опять-таки, ради своих же учеников, которых могло бы задеть то, что они уступают какому-то самоуверенному ребёнку. А Сайно был уверен в своих способностях, да ещё и в силу своего возраста мог после выигранного спарринга пошалить: язык показать, поиздеваться, сказать что-то, не подумав.              Это потом он стал просто скучать от постоянных побед.              Аль-Хайтам же, как говорит тренер, юный гений, который быстро набивает руку и отлично справляется с техникой. Нехватка опыта лишь ненамного влияла на их спарринги, но для Сайно это стало первым звоночком. Опыт можно получить со временем, а талант у человека есть с рождения, и если кто-то из них расслабится — уступит в разы.              На этот раз спарринг длится дольше, парень видит в чужих рубинах полную сосредоточенность.              Силы переполняют Сайно, да настолько, что его удары достигают тех мест, которые юный сокол прежде прекрасно парировал. Хайтам получает удар за ударом, отшатывается назад, чтобы вернуть приличное расстояние, потому что громкое дыхание — его или Радкани, а может обоих — сбивает с мыслей. Ему не хватает воздуха, но он также упрямо не хочет сдаваться. Блондин смотрит на него хмуро, внимательно, будто пытается понять, что же за цирк происходит сейчас, или Хайтам действительно так расслабился, что совершает элементарные ошибки?              — Сайно, — раздаётся строго.              Радкани делает шаг назад, выпуская с цепкого хвата чужой рукав.              — Не забываем, что главное отличие техник айкидо в том, что они ориентированы не на атаку или защиту, не на силу или молодость, а на точность и своевременность исполнения, — Тадж делает шаг в сторону внука, после чего выделяет следующее, — удары не преследуют цели нанести противнику физические увечья. Они призваны отвлечь внимание противника для перехвата инициативы на свою сторону, а также научиться правильно реагировать на атаку оппонента.              Сайно переводит взгляд в сторону и сжимает губы в тонкую полоску. Тренер всегда более требовательный и строгий, когда делает замечания своему внуку, но мальчишка не обижается на это. Знает, что пытается донести старик, а потому сдерживает порыв недовольного хмыканья и нескольких комментариев по этому поводу. Тадж уже говорил ему это раз сто.              Будь сдержаннее и не перебарщивай со смешиванием стилей боевых искусств, чтобы не навредить никому на тренировке.              Когда человек бьёт человека — это конфликт. Когда борец бьёт человека — это преступление и позор.              Твоя сила должна защищать тех, кто тебе дорог, а не калечить тех, кто тебе уступает.              — Продолжайте.              Хайтам слышит усталый вздох и переводит взгляд с тренера на парня. Он уже еле стоит на ногах, но делает выпад, как ему заламывают руку и, хватая за бёдра, перекидывают через спину. Либо желание показать себя перед своей дамой прибавили этому шакалу скорость и ловкость, либо сам Аль-Хайтам сегодня потерял концентрацию и действительно «зевает». Парень сморщился, ощутив боль в области лопаток.              — Достаточно.              На удивление, говорит это не он, а сам Сайно, отпуская его.              — Не знаю, что случилось, но ты сегодня не в том состоянии, чтобы мы продолжали спарринг.              На этом тренировка и заканчивается.              Хайтам получает наставления от тренера, на автомате прощается и выходит с зала с кислым чувством неудовлетворённости. Парень опускается на ступеньку лестницы перед входом в зал, упирается локтями в колени и зарывается лицом в полотенце.              Сегодня он совсем не доволен собой, и что именно сбивало его с толку, парень сам понять не мог. Была ли причиной дневная встреча с родителями или нагрузка, которую он получил в последние дни, но факт остаётся фактом: сегодня Хайтам значительно уступал в спарринге.              В раздевалке всегда творится хаос после тренировки. Ему не нравится столпотворение потных людей, поэтому он предпочитает задержаться снаружи, остыть и переждать всю толпу спешащих ребят.              Внезапно раздавшиеся звуки несмелых шагов заставляют его поднять голову и повернуться. На чужом лице застывает приветливая улыбка.              — Возьмите, пожалуйста, — говорит она, протягивая бутылку воды.              В голосе Нилу Зубаиры звучат нотки неловкости. Аль-Хайтам переводит взгляд с бутылки на голубые блестящие нефриты и брать воду не спешит, заглядывает за спину девушки — на открытую дверь. Там Сайно проводит разминку следующей группе учеников, видимо, Тадж попросил заменить его, а значит рыжая гостья ещё задержится здесь, чтобы дождаться парня.              Девушка, словно поняв, что всё это выглядит очень странно, стушевалась и поспешила добавить:              — Господин Тадж передал. Сказал, чтобы вы не пили слишком холодную воду, а то можете заболеть. Эта идеальной температуры.              Парень принимает бутылку воды и отворачивается.              — Спасибо.              — Давно занимаетесь тут? Господин Тадж упомянул, что вы один из лучших учеников студии.              Хайтам опускает полотенце с головы на шею и задумчиво вертит во второй руке бутылку.              — Восемь месяцев. До этого три года занимался в другом месте, — поднимает глаза на неё, — мы с Сайно ровесники, можешь не обращаться ко мне на вы.              — Правда? — звучит радостно.              Она опускается на ступеньку и обнимает свои колени.              — Господин Тадж прав, ты действительно потрясающий, раз так быстро усваиваешь всё. Сайно занимается этим с ранних лет, ему нелегко было найти кого-то, кто может ему противостоять.              — Ага.              Девушка поворачивает голову к парню и подбадривающе улыбается.              — Всё ещё думаешь над проигрышем?              — День был тяжёлый, — хмыкает.              — Всё нормально, следующий раз обязательно получится.              — Разве ты не должна быть на стороне Сайно? — он прищурился, — почему ты подбадриваешь меня?              — Конечно, я поддерживаю его, просто Сайно не выглядит довольным от сегодняшней победы, — Нилу пожимает плечами, — а ты не выглядишь довольным собой. Я имею в виду, вы ведь друзья, но он же не может сказать тому, кого выиграл, что всё нормально. Ты бы оскорбился. Поэтому это делаю я. Мне просто хотелось узнать близких ему людей. Странно?              У Нилу развитое чувство эмпатии, добрая натура и мягкий жизнерадостный характер. Аль-Хайтаму кажется, что в ней собрано всё то, чего не хватает Сайно, она все его пробелы заполняет. Парень усмехается собственным мыслям.              — Нет, — отвечает он, переводя усталый взор на переливающееся тремя цветами горизонт, — ты добрая. Ему и с тобой повезло.              — И с тобой тоже, — тихо смеётся она, — просто он этого не скажет тебе, как и ты ему.              Нилу Зубаира, кажется, имеет удивительную способность располагать людей к себе своим изящным смехом и парой слов.              В коротком списке Аль-Хайтама «вполне терпимые и хорошие люди», с которыми он может разговаривать, добавляется ещё одно прекрасное имя.              — Рада знакомству, Аль-Хайтам. Меня зовут Нилу.