Песчаная буря носит твоё имя

      В районе Аару гаснут фонари после первых признаков рассвета. Это, в среднем, в пять утра, когда тишина ночи особенно ощущается в безлюдных старых улицах, одиноко тоскующих по звукам шагов и повседневным разговорам. Тишина в округе отдаёт напускным спокойствием, иллюзией безопасности. Кто-то в это время видит десятый сон в тёплой мягкой кровати, прежде чем будильник зазвенит, призывая готовиться к новому рабочему дню. Некоторые, менее удачливые и проебавшие свой шанс нормально встать на ноги в карьере, ёжатся в уголках района — кто под мостом в обнимку с пустой бутылкой, кто на скамейке рядом с рекой.              В глазах Аль-Хайтама гаснет блеск жизни, когда он просыпается в своей комнате большого частного дома в центре города из-за внезапно раздавшегося шума в коридоре. Это, примерно, в такое же время, потому что мать, уже вторую ночь подряд проводившая где-то вне дома, возвращается счастливая и пьяная, судя по довольному, если не отчаянному, смеху. Оттраханная своим любовником. Удовлетворённая жизнью. В отличие от него.              Звуки каблуков доносятся в беспорядочном ритме, видимо, женщина еле плелась в сторону своей спальной. Такой же пустой, холодной, тихой, как и весь дом. Отца, как обычно, нет. Он в очередной командировке.              Командировка была главным способом отдохнуть и провести время с другим — любимым — человеком, не опасаясь того, что на улице встретятся знакомые семьи.              Аль-Хайтам тоже хочет в командировку. Долгосрочную, дальнюю, желательно в районе никогда-чтобы-не-виделись-с-родителями. Он не хочет слышать эти грохоты стульев и пьяный мат собственной матери в пять утра. Его впереди ждёт долгий день, а она устраивает аварии дома.              За дорогой следить надо, женщина, пока не доберёшься до мягкой кровати. Учись шагать ровно.              Как научился твой сын, полностью игнорируя происходящее за последние несколько лет.              Когда ему исполняется пятнадцать, он получает первые дорогие подарки от родителей, после уроков разделяет с ними обед в одном из дорогих ресторанов города, получает поздравление со стороны всех родственников, и думает лишь об одном — поскорее бы настал вечер, чтобы пойти на занятия по айкидо.              Кавех ещё за день до этого уверяет его, что после тренировки они все смогут отпраздновать его день рождения в клубе игровых автоматов.              Однако, незаметно добраться до студии Таджа оказывается слишком непосильной задачей. Он, конечно, знал, что мать фортуна его очень любит, но не думал, что настолько, чтобы привлекать внимание даже ненужных людей к его скромной персоне.              У этих людей, которых зависть, хулиганство и скверная жизнь возвела на пьедестал, наглость и желание самоутвердиться за счёт количественной силы дошло до крайности.              Всё происходит по клишированному сценарию. Настолько съёженные фразы «ты меня не уважаешь?» и угрозы «знаешь, с кем говоришь, щенок?» уже не имеют такого эффекта, который бы заставил Аль-Хайтама хотя бы дрогнуть. Даже для вида. Светловолосый, скорее, раздражается таким стечениям обстоятельств. Мало того, что водителя отправил домой, чтобы спокойно провести остаток дня с друзьями, так ещё и на тренировку теперь может опоздать из-за кучки слабых старшеклассников.              Настроение с удивительной скоростью скатывается к минус трём по шкале от нуля до плюс одного. Вот настолько всё плохо. Однако, он ничего не говорит и даже дыханием не выдаёт своё недовольство. За все эти годы сдержанности и опыта притворства из-за семейной тайны грех было бы не уметь врать. И любой другой человек девятого класса, стоя перед толпой десятиклассников, извинился бы и попросил отпустить — даже если это бесполезно.              Однако, Аль-Хайтам не был слабаком, а извиняться не за что и относиться с уважением к каким-то вымогателям денег не стал бы. Даже притворяясь. Упрямство сковывает его по рукам и ногам, а желание выпустить пар после раздражающего дня просто не даёт уйти.              Он шумно вздыхает, и изо рта его исходит тёплый пар, напоминая о том, что на дворе грёбанное одиннадцатое февраля. Руки в карманах куртки уже наготове сжимаются в кулаки.              — Даже если бы у меня было что-то с собой, вам бы я ничего не дал. Просить деньги в центрах благотворительности было бы куда разумным решением для вас. Они занимаются помощью для попрошаек.              Гордость старшеклассников была задета. Один из них оказывается настолько самоуверен и напорист, что без разговоров наносит правый прямой в челюсть.              Аль-Хайтам, занимавшийся айкидо достаточно долго и упорно тренировавшийся для самообороны, вовремя реагирует, сделав шаг в сторону и пропустив удар мимо себя. Перехватив его запястье правой рукой, а левой надавливая чуть выше локтя, он крутит кисть. Холод пробирается в лёгкие вместе с вдохом. Парень делает шаг вперёд и немного в бок, опускается на одно колено, не отпуская при этом противника из своих цепких рук. Он напоминает грозную птицу, схватившую свою добычу без особых усилий. Когда тот вынужденно падает из-за болевого воздействия на сустав, Аль-Хайтам практически оседлает напавшего и заворачивает ему руку за спину, надёжно фиксируя захват.              Над ним нависает тень. Светловолосый не надеялся на то, что друзья этого парня будут стоять и смотреть на драку, и понимал, что всё равно получит удары. Однако, не успевает чужая рука коснуться его, как другая тень сбоку на большой скорости сбивает старшеклассника. Хайтам, кажется, даже услышал, как хрустнули чужие кости.              Взгляд соколиных глаз встречаются со знакомыми кровавыми рубинами. Они смотрели на него с холодным и вежливым любопытством, к которому примешивалась напускная неприязнь.              — Ты?              Это мог быть кто угодно, но оказывается именно он — человек, от которого парень меньше всего ожидает защиты, потому что они не друзья. Сайно Радкани, вообще-то, вступает в драку и ломает кости другим только для защиты близких людей.              Толпа налетела на них, словно штормовая волна — она вот-вот сметёт их своей количественной силой, накроет и погребёт под собой, грозит заставить задохнуться в луже крови. Но ни Сайно, ни Аль-Хайтам не собираются отступать из-за этого. Они уходят от града сыплющихся ударов и успевают при этом в ответ наносить свои, попадая по весьма болезненным местам.              Раздаются тяжёлые вздохи и проклятия, клятвы сломать кости при следующей встрече и всхлипы. Одним хочется убраться поскорее, чтобы не получить серьёзные травмы, других укутывает волной слепой злобы и ненависти. Как бы там ни было, в итоге, двое парней, спиной прижавшись к друг другу, остаются на ногах среди толпы скорчившихся остолопов.              Одежда растрёпана и кое-где даже порвана, и за это Аль-Хайтам ещё услышит дома, но в первую очередь хотелось смыть с кулаков следы крови и — о Архонты, они точно животные — слюни.              — Ты как? — спрашивает у него Радкани, отдышавшись, на что тот кивает.              — В порядке. Как ты тут оказался?              — Всегда пожалуйста, — хмыкает блондин, сверкнув драгоценными глазами.              Аль-Хайтам, вообще-то, не просил о помощи, Сайно сам вмешался и захотел присоединиться к драке, но всё же, нужно признать, без его вмешательства пришлось бы туго. Никогда прежде он не благодарил его, но и тот ни разу не спешил ему помогать. На этот раз они делают это впервые.              — Спасибо, — поправляется он.              Это оказывается не так уж и сложно.              — Шёл в студию, — Радкани переводит взгляд на экран телефона и хмурится, — на тренировку мы уже опоздали, успеем только к концу. К тому же, теперь старик нас не пустит.              Это было понятно уже тогда, когда они вступали в эту драку.              Сайно достаёт из кармана пачку сигарет — он всегда хочет курить, когда его что-то волнует — и они отходят в сторону, чтобы скрыться между домами. Это становится привычкой — прятаться от людей, чтобы немного подымить. У блондина щека саднит, он морщится, осторожно касаясь грязными пальцами лица, а затем, будто что-то почувствовав, отшатывается, внимательно разглядывая тыльную сторону ладони. Сжимает в кулак, отпускает, сжимает снова, отпускает. Аль-Хайтам выглядит не лучше — с разбитой губой, растрёпанными волосами и, твою ж мать, сломанными наушниками. Радкани пачку сигарет ему протягивает, не отрываясь от своего занятия. Парень внимания не обращает на его руку, решая, что если нет никаких следов крови и открытых ран, то всё в порядке.              — Нужно зайти в аптеку, — заключает Хайтам, доставая последнюю сигарету, после чего, не выдержав, наклоняет голову, пытаясь понять, что же такого видит Сайно.              Они смотрят на его руку, и парень спрашивает:              — Что такое? Болит?              — Насколько должна, — кивает он, хмуро смотря на кулак, — кость съехала.              Аль-Хайтам удивлённо вскидывает брови и вновь вглядывается в кулак.              — Смотри, я сжимаю, а тут, — он указывает на короткую трубчатую кость кисти посередине, — она сдвигается вправо, криво идёт.              Этого не хватало.              В глазах парня мелькает беспокойство, но он быстро берёт себя в руки. Спокойствие Сайно придаёт уверенности в том, что нет никаких серьёзных травм, но парень всё же предлагает провериться у врача. На всякий пожарный.              — Если реабилитация потребует много времени, лучше отложить тренировки.              Радкани брови удивлённо поднимает и смотрит на парня, не веря в то, что о нём беспокоятся. Точнее в то, кто именно. Они с Аль-Хайтамом никогда так открыто не заботились друг о друге и никакие беспокойства не показывали. Видимо, со временем что-то может меняться даже у них. Возможно, они даже могут стать друзьями. Не зная как на это реагировать и что отвечать — ни огрызнуться, ни умиляться — он лишь коротко кивает.              В аптеке их встречает яркий свет и запах лекарственных препаратов. За кассой девушка смерит любопытным взглядом, сверля глазами сначала одного помятого парня, затем другого. Учтиво молчит, решив, не интересоваться причиной. Хоть всё её существо выдаёт миллионы возникших вопросов, она лишь спрашивает, чем может помочь.              Аль-Хайтам покупает дезинфицирующее средство, бинт и вату.              Сайно, всё это время разглядывавший отдел с различными второстепенными — не лекарственными — товарами останавливается рядом с ним и, смотря перед собой, вдруг усмехается. Что это с ним? Аль-Хайтам поворачивает голову и почти сразу замечает ту вещь, которая позабавила Радкани.              Недавно в рекламах показывали сироп от боли в горле, которая завирусилась по всему интернету из-за забавного главного героя — угрюмой противной птицы. По сюжету птица является талантливым хищным певцом, но простудившись, лишается своего голоса и больше не может давать сигналы своим друзьям. Как и положено любой хорошей рекламе товара, главный продукт оказывается спасительным решением и помогает справиться с болезнью. Песня, сопровождаемая во время всей рекламы, настолько понравилась детям, что лицо сиропа стало довольно прибыльным для фармацевтической компании.              Сайно смотрел на эту самую птицу, что висела на брелке. Ничего такого, вот только…              — Он на тебя похож, — выдаёт блондин, указывая на предмет.              Чего?              — Хм? — у Аль-Хайтама брови сводятся в переносице, — ни разу.              — Очень даже.              Возмутительно.              — Нет.              — Да.              — В каком это месте?              — Да ты взгляни на него, серьёзно, может это твоё тотемное животное, — Радкани переводит взгляд на кассиршу, — дайте мне его, пожалуйста.              Хайтам на это руки скрещивает на груди, поражаясь внезапной бесполезной покупке парня. Вряд ли у Сайно были лишние деньги, так зачем вообще брать что-то такое?              — Ты мог бы купить что-нибудь для пястной кости, — он хмурится, переводя взгляд на его ссадины.              Нет, он не беспокоится. Ни разу. Просто указывает на то, что этот парень не использует деньги на собственное здоровье. Что ему этот брелок вообще даст?              — Мог бы, — соглашается блондин, — но не захотел. Сейчас я беру это. Держи.              Он на автомате берет брелок, а затем вопросительно смотрит на Радкани. Не получив объяснения, спрашивает:              — Зачем он мне?              — Считай подарком на день рождения, — пожимает плечом, разворачиваясь к выходу.              Аль-Хайтам не находит слов, чтобы ответить ему. Наверное, это самый стрёмный и дешёвый подарок за все его дни рождения, увидь это кто-то из его одноклассников — точно бы посмеялся, но он принимает его. Этикет не позволяет вернуть подарок, как и мысль о том, что этот парень, вместо того, чтобы купить что-то для обработки своих ран, предпочёл поздравить его с днём рождения.              Может быть, процентов на 0.99 из 100, в каких-нибудь недоказанных теориях вероятности, они могли бы стать хорошими друзьями.              Возможно, даже названными братьями.              Крутит перед лицом, рассматривая со всех сторон, пытается понять что это за птица, а потом догадывается — сокол.              — Он страшный.              — Говорю же, на тебя похож.              В какой-нибудь далёкой недоказанной теории вероятности.              ***       — Что с вами случилось?!              Усталость и ноющие от долгой ходьбы ноги послужили Хайтаму веской причиной проигнорировать заданный вопрос и опуститься на лестницу перед входом в тренировочный зал. Занятия закончились, в студии должны были остаться только те, кто собирались провести вечер в клубе игровых автоматов, а именно их святая троица подружек.              На шокировано-прозвучавший вопрос Кавеха выходят Кандакия, Нилу и Тадж. У всех лица удивлённые.              — О Архонты! — говорит старик, хватаясь за перила, — Вы двое! Вы что, подрались?! Негодники!              Конечно же, в первую очередь, подозрение падает на Сайно, который не в первый раз с кем-то дерётся. Но те случаи были другие: возвращался парень от драк с хулиганами, которые сами начинают поднимать кулаки — или повод давать для этого. На этот раз, когда рядом с ним светится помятый Аль-Хайтам, картина складывается другая. Каждый из них помнит о дне рождении, а потому вполне мог представить, что данный вид парня мог послужить случайным «подарком» от Радкани.              — Это не так, — поднимает руки блондин, понимая, что здесь он самый первый подозреваемый в потасовке, и Нилу, чуть ли не плача, подбегает к нему, чтобы рассмотреть раны.              — Архонты, — она касается аккуратно его подбородка и наклоняет голову на бок, чтобы рассмотреть царапину на щеке, — как же ты так, Сайно? Сильно болит?              — Нет, — смущается блондин.              — Аль-Хайтам, это он начал? — Тадж переводит взгляд на светловолосого, и младший Радкани выдаёт изумлённое «ха?».              — На удивление, нет.              — Так что с вами произошло? — подаёт голос Кандакия, — расскажите по порядку.              За это время Нилу успевает обработать раны Сайно, а Аль-Хайтам начинает понимать, почему он тогда отказался от его дезинфицирующих средств.              Так часто поступали дети, когда хотели получить чьё-то внимание: плакали громко, когда падали, чтобы любимые мамы подняли их на руки и поцеловали, даже если и не больно; чтобы погладили по голове, подарили улыбку, обещали позаботиться о ранах и поделились теплом.              Наверное, для него это важно — получить заботу Нилу.              Сама Зубаира тоже с радостью тянет руки, дарит тепло, обнимает, клеит пластыри на каждую рану — и Аль-Хайтаму всё больше начинает казаться, что она похожа на мать, нежели на девушку — и смотрит своими большими небесными нефритами, завораживая парня.              Он переводит взгляд в сторону и хмурится.              Это ещё что за дела?              Не хватало теперь на его девушку заглядываться. Нет, Нилу привлекательна, бесспорно, но не в том смысле, чтобы Аль-Хайтам хотел бы быть на месте Сайно. Он просто считает её замечательным человеком, с которым Радкани очень повезло, и даже согласен с тем, что они идеально подходят друг другу. Его внутренний ребёнок просто отмечает, что он бы хотел, чтобы таких людей, как Зубаира, было больше. В том числе и у него.              Такие, как она становятся самыми завидными мамами. А такие, как Кандакия — лучшими старшими сёстрами.              Внезапно Хайтам начинает понимать одно: Сайно не похож на сироту, потому что не ощущается им. Нилу Зубаира ему не только как девушка, но и как замена той самой матери, о которой рассказывал Тадж — безвозмездно любит и лечит своей магией. Кандакия же надёжная, заботливая, прямолинейная, как часть семьи — и похвалит, и поругает.              Хорошие у него друзья и окружение.              В отличие от Кавеха.              Его знакомый, пригласивший их в клуб игровых автоматов, оказывается одним из работников этого заведения. Проблематичным он не был — вполне приличным простаком кажется, заикается при разговоре, да нервно смеётся от неловкости, когда к нему обращаются девушки. Кандакия успевает пальцем покрутить у виска, согласившись с мнением Хайтама. Однако, другое дело — его коллеги по работе.              Один из них глаз не спускает с них, когда они заходят в заведение. То, как после, запуская пальцы в волосы, парень убирает лишние пряди с глаз и поднимает томный взгляд на блондина рядом с ним, Аль-Хайтам прокрутит в памяти ещё миллион раз. Запомнит до малейшей детали лицо человека, которого судьба, надеется он, решит держать подальше от Кавеха.              Все то время, пока он пил свой холодный кофейный напиток, испепеляя их друга голодными глазами, парень всё же надеялся, чтобы это оказалось ошибкой. Что ему всё кажется. Чтобы эти хитрые недобрые глаза были всего лишь игрой света неоновых лент в этом грёбанном заведении, а за ними скрывалась скучная серость, а не желание посягаться на их дорогого друга.              Но надежда сыпется прахом, когда парень всё же делает шаг в сторону ничего не подозревающего блондина, который так вовремя уходит в туалет. Аль-Хайтам почти срывается с места, чтобы последовать за ним, отгородить друга от очередных неприятностей, но вовремя себя одёргивает, услышав смешок со стороны Кандакии.              — Он не маленький мальчик, справится.              Аль-Хайтам лицо непроницательное держит, только немного сведённые в переносице хмурые брови на секунду выдают его беспокойства, после чего он поворачивается обратно к экрану компьютера и надевает наушники.              Парень делает медленный вдох, когда Кандакия оставляет его со своими мыслями. Уход Кавеха ощущается как нельзя сильнее — он последние несколько минут язвил на все слова Аль-Хайтама, что тишина теперь кажется такой громкой — и тот уже начинает думать, что непривычное тянущее в груди чувство его задушит.              А если этот придурок снова попадёт в неприятности? Туалет у них наверняка узкий, прижать легко можно к стене, не успеет он даже шагу вступить, не то, чтобы развернуться и послать этого мутного парня. Или похуже…              Если он не захочет послать этого парня.              — Последняя катка, Хайтам?              Голос Кавеха раздаётся совсем близко — парень поднимает голову, понимает, что это в наушниках, а сам блондин садится за компьютер напротив — и встречается с ним взглядом. Весёлым, не говорящим ни о каких странных инцидентах в туалете. Становится, почему-то, спокойнее.              Зал игровых автоматов практический пуст, осталась только их компания и работники за другим столом. Мутного типа всё ещё нет.              — Вперёд.              — Смотри, не прозевай.              Светловолосый хмыкает, затем переводит взгляд на часы.              — Ты успеваешь в общагу?              Игра запускается.              — Я уже не успел, — спокойно отвечает он, — провожу вас, когда вы закончите, а сам останусь тут до утра.              Хайтам взгляд отрывает с экрана, смотрит на сосредоточенное лицо Кавеха, да понять не может — есть ли у этого парня мозги или там совсем всё отбили с прошлой драки? Может его с Сайно на пару нужно в травмпункт потащить, чтобы снимок черепа сделать, мало ли.              — Ты же говорил, что не будешь задерживаться.              — Передумал, — Мухандис пожимает плечами, — мы поздно пришли сюда, ничего не поделаешь. Не брошу же тебя в твой… осторожно, слева!              — Что?              — Чёрт, я упустил, забери слева под мостом усилитель.              Диалог прерывается стуками клавиш и несколькими комбинациями игры. Светловолосый вновь сосредотачивает взгляд на игре, но всё равно смириться не может с решением Кавеха остаться в этом заведении. С такими подозрительными людьми? Он либо слепой, либо идиот. Может два в одном.              Тут уже и травмпункт ничего с этим не сделает.              — Почему ты передумал?              — Взял и передумал, — раздражается он, — Я, по-твоему, эгоист? Не оставлять же тебя в твой день рождения.              — Я не просил тебя задерживаться и сидеть здесь до утра.              — О Архонты, да кто тебя обвиняет-то? — цокает он, — я имел в виду, что не хотел пропустить празднование твоего дня рождения. Мне захотелось остаться — я остался. В чём проблема?              Он не замечает миллион мелочей, которых не должно быть. Не видит этот пытливый взгляд того придурка, так и выдающий терпеливое ожидание, чтобы Кавех остался один. Это уже первая веская причина не оставаться тут на ночь.              Тишина со стороны Аль-Хайтама не была чем-то необычным, однако сейчас ему приходилось молчать потому, что его горло казалось доверху забитым словами упрёков и признания собственного беспокойства по отношению к этому придурку, и ему пришлось преодолевать это, чтобы не выдать что-то чересчур странное.              Кавех спрашивает его, в чём проблема?              Наверное в том, что он слишком беспечный, а Аль-Хайтам не хочет никаких происшествий на свой день рождения.              Наверное в том, что этот сомнительный тип подходит к Кавеху снова — сразу после того, как они закончили играть — и что-то шепчет на ухо, видимо, предлагая какие-то закуски или напитки. Услуга была бы вполне вежливой, если бы не слишком близкое расстояние, нарушающее этикет по отношению к посетителю.              Наверное в том, что у Аль-Хайтама клавиатура неудобная, звучит слишком громко, пока он стучит по ней пальцами, стараясь не сломать. Игра завершается с новым рекордом.              — Мы уже уходим, ничего брать не будем, — сообщает Кандакия, улыбаясь работнику, — Нилу сегодня у меня остаётся с ночёвкой, поэтому нам троим в одну сторону. Кавех, ты зачем заказываешь напитки?              — Я тут останусь.              — Оу, — двусмысленно понимающе тянет она, после чего расплывается в улыбке, — ну ладно, мы пойдём. Увидимся завтра, ребят.              Нет слов.              Аль-Хайтам кивает им на прощание, после чего переводит внимание на самую неловкую картину: работник, показывая список алкоголя парню, во всю рекламирует товары с кокетливой улыбкой.              — Здесь и выпивка продаётся, — поражается Мухандис, присвистнув, — Хайтам, ты же у нас в этом спец. Пробовал вот этот?              — Безвкусица с магазина за углом, — выходит резче, чем он хотел.              Кавех бросает неловкие взгляды на работника, который до этого рекламировал данный напиток, затем кашляет в кулак.              Тот, в свою очередь, смотрит потемневшими глазами на Аль-Хайтама. Воздух наполняется кислым чувством раздражения, оседает на чужих ресницах искрящимися молниями, направленными друг на друга. Между ними висит тяжёлое молчание. Кулаки саднятся и чешутся, прямо как пару часов назад, когда к нему полезли на пустом месте. Забавное ощущение. Этот зуд в руках призывает к действию — расставить все точки, показать, что вседозволенность может стоить целостности смазливого лица.              Единственный, кто способен сглаживать углы — Кавех. Он с характерным хлопком бьёт бумажным меню по столу.              — Нет, я понимаю, ты пробовал алкоголь подороже, сравнивать такое нельзя, но можно же быть более… знаешь, мягким? Мы сидим в заведении, которое изначально не предназначено для выпивки, — он хмурится, но затем поворачивает голову к ожидающему парню и с улыбкой возвращает меню, — давай-ка мне лучше просто лимонад.              — Нам с собой, — выдаёт Аль-Хайтам, не отрывая острый соколиный взор от чужих тёмных туч.              — С собой? — переспрашивает Кавех, — ты тоже хочешь лимонад?              — Нет, он для тебя, — руки скрещивает на груди, — если так хочется, можешь остаться тут, уверен, твои новые друзья будут рады составить тебе компанию. Зачем тебе мягкая кровать, если можно устроиться в подсобке этого заведения? — взглядом сжигает парня напротив, но продолжает обращаться к Кавеху, — ты идёшь со мной или нет?              Мухандис открывает и закрывает рот, не веря в свою удачу. Затем, в его янтарных глазах мелькает какое-то осознание. Выбери он сейчас остаться здесь, то полностью разрушит эту тонкую нить связи с Аль-Хайтамом, который всё это время строился на странных непонятных отношениях — напускном безразличии, что сегодня с концами треснуло под давлением беспокойства. Но если же он пойдёт с ним, то не факт, что между ними что-то изменится, а тут парень к нему подкатывает.              Что именно ему не понравилось в этом парне Кавех не знает, но уверен в одном — Аль-Хайтам никогда не лезет в дело без веских причин, а значит, что-то есть. Скорее всего, это что-то важное, какая-то скрытая тайна со стороны этого работника. В любом случае, друг предоставляет ему выбор: он или этот человек.              — Вообще, — Кавех поднимает невинный взгляд, — я очень устал сегодня, пожалуй, мне стоит поспать в удобном месте. Спасибо.              Аль-Хайтам в лице не меняется, пока Кавех копошится с вещами, и в последний момент, уже на прощание, скользит взглядом насмехающимся по обломавшемуся работнику. От чужого выражения лица не может сдержать приподнимающиеся уголки губ, мысленно благодаря дизайнера этого места за тусклое неоновое освещение в это время суток.              — Итак, Аль-Хайтам? — Мухандис выжидающе смотрит на него, — что тебе сделал этот парень, что ты так взъелся на него?              — Чуть не совершил большую ошибку.              — Какую ошибку?              Аль-Хайтам тяжело вздыхает, убирая руки в карман. Ночной воздух бьёт холодом по коже, и когда он приближается к чужому лицу, то замечает, как Кавех замирает. С каждой секундой щёки всё сильнее отливают розовым оттенком. В больших янтарных глазах Мухандиса отражается удивление и смущение.              — Не делай вид, будто не понимаешь, — прищуривает взгляд, — ему не ты был нужен, а твоя задница. Тот напиток, который он предлагал, имеет одну особенность. Он идеально скрывает запах и цвет добавок, если туда подсыпать что-то инородное.              Кавех переводит взгляд в сторону и поджимает губы. На что ещё он надеялся.              Заметив поникший вид друга, светловолосый отходит от него и шагает дальше по улице. Мухандису дышать становится легче.              — Пойдём домой.              — Ага…              ***       Он не сразу обращает внимание на это. Парень смотрел на Зубаиру ровно настолько, насколько должен смотреть приличный человек на девушку друга, а потому никогда не концентрировался на каких-то особенностях её поведения.              Сайно в лишний раз лучше не заставлять напрягаться, к тому же, с Нилу вести беседы ему неуютно — она завораживает своей улыбкой, заботу проявляет так часто, что Хайтам начинает чувствовать себя странно. Он не привык к такому и не хотел бы в дальнейшем.              Если бы его попросили назвать по именам людей с выдающимися актёрскими навыками, которых он когда-либо встречал, то он бы назвал имена своих родителей, которые идеально играют роль хорошей семьи.              До встречи с Нилу Зубаирой.              Потому что у этой девушки навыки оказались куда лучше. Настолько, что никто и представить себе не мог, что в её жизни что-то идёт не так. И если бы не случайности, то Аль-Хайтам, являясь самым внимательным и сообразительным парнем в их компании, всё ещё оставался в неведении.              — Под ноги смотри, — парень успевает поймать её за локоть и спасти от встречи с грубой трубой.              Не успевает красноволосая неловко ойкнуть, как лицо её сменяется гримасой боли, а с губ срывается тихое шипение. От такой реакции парень отшатывается. На долю секунды Хайтам даже сам успевает допустить мысль, что он не рассчитал силу, хватая её, но это невозможно — он не сжимал её руку настолько, чтобы это было больно. До него доходит позже: под длинным рукавом рубашки что-то скрывалось.              — Я неудачно упала на физкультуре, вот и болит, когда касаешься, — спешит объясниться она, неловко улыбаясь, — но уже всё в порядке, ничего серьёзного.              Она часто падает, а потому это не является новостью.              Вот Кандакия могла хвастаться своими спортивными достижениями. Она с самого детства быстрее и шустрее всех девчонок лазила по деревьям, а в средней школе и вовсе начала участвовать в межшкольных соревнованиях по лёгкой атлетике. В какое-то время её родные даже видели в ней будущую профессиональную спортсменку, поэтому следили за её режимом, питанием и тренировками.              Нилу была другой. По её же рассказам, она большую часть занятий по физкультуре сидит на скамейке, у неё плоскостопия, боязнь мячей, а выносливость оценивается на четыре из десяти. Она предпочитала кружки литературы, а из физической нагрузки — максимум йога или школьные танцы.              — Извини, не знал.              — Ах, нет, ничего, я в порядке. Спасибо тебе.              Сначала ему кажется, что девушка просто неуклюжая и неловкая, а синяк, появившийся на её ноге через несколько дней — результат очередного спотыкания о свои же ноги. У неё достаточно бледная кожа, а потому синяки могли появиться от любого лёгкого удара об дверь. Так часто происходит с теми, кто плохо держит равновесие и вечно куда-то спешит.              А Нилу часто спешит. Даже в день межшкольных соревнований по литературе, когда теряется в огромном здании.              Аль-Хайтам замечает её сразу, но во время конкурса и прохождения устного тестирования даже не оборачивается, полностью сосредотачиваясь на соревнованиях. В её движениях перед доской было что-то странное, и невооружённым глазом он подмечает эту скрытую притворным волнением и неловкостью то, что другие даже не видят. Её скованность была ничем иным как попытка не напрягать одну часть тела. Парень пропускает подозрение, возвращаясь к выполнению своей задачи. Это потом, когда они уже заканчивают и ждут награждения, он оборачивается на неё.              В школьной форме она выглядела как самая среднестатистическая прилежная ученица из клуба литературы: чёрные аккуратные туфельки и колготки, идеально выглаженная средней длины юбка, белая рубашка с длинными рукавами, школьный жакет и сверху пиджак; те же огненно-красные волосы, собранные в два свободных и низких хвоста; прозрачные очки, которые она в повседневности не носит, и единственное украшение в волосах — заколка.              Заворожённый взгляд метнулся к светлым глазам с вопросом, и парень отворачивается от неё, вновь делая вид, будто ничего не произошло. До какого-то времени.              — Аль-Хайтам? — она удивлённо расширяет глаза, когда её внезапно тащат в противоположную от школьных ворот сторону, да с таким естественным видом, будто это нормально.              Некоторые учащиеся оставляют им в след удивлённые взгляды, но парня это, в отличие от девушки, не волнует совсем. Это чужая школа, никто не знает Нилу, так что если кто-то что-то и скажет, то уже завтра всё забудется. Об этом соревновании тоже никто вспоминать не будет через неделю, а он запомнит надолго, потому что этот день в календаре надо отметить красным — как день раскрытия тайны Зубаиры. Рука у неё совсем маленькая, хрупкая, идеальная вмещается в его ладонь, даже кажется детской.              — Куда ты меня ведёшь? — снова пытается добиться объяснений, — Подожди, мой учитель ведь там ждёт, он меня сейчас не найдёт и…              — Мы почти пришли.              Она успевает остановиться до того, как её лицо сталкивается с чужой спиной — замирает в паре сантиметров, даже успевает почувствовать богатый аромат сандалового дерева. А затем, когда они шагают за порог какого-то помещения и в нос ударяет запах дезинфицирующих средств, до неё доходит, что её приволокли в медпункт.              Лицо девушки бледнеет, а маска актёрского мастерства с треском ломается под пристальным взглядом парня, когда он, не говоря ни единого слова, указывает на выпуклость в плече девушки — ту самую, которая скрывалась под пиджаком. Даже гадать не нужно, чтобы догадаться. Это была медицинская повязка.              Аль-Хайтам почти слышит, как её сердце бешено бьётся в груди от паники, но он подходит к двери и прислоняется к ней спиной. Выхода нет, Нилу не сбежит, не соврёт в очередной раз и даже не сможет больше притворяться. Он заблокировал пути к отступлению. Её хрупкие руки обнимают свои поникшие плечи, когда она отворачивается к окну и медленно опускает голову.              — Снова ударилась в дверь, упала с кровати, случайно мячом попало на физкультуре или ты споткнулась в темноте?              Нилу отрицательно мотает головой.              — Я не буду заставлять тебя говорить, — он скрестил руки на груди, — пусть Сайно разбирается с твоими обидчиками.              Она дёргается от услышанного и резко поднимает глаза.              — Не надо, — делает шаг в сторону, — не рассказывай ему ничего.              — Почему это? Он легко может разобраться с буллингом, и поверь, такое…              — Это не буллинг. Надо мной не издеваются в школе, — пальцы сжимают рукава собственного пиджака, — не хочу, чтобы он вмешивался в это, потому что… это мои личные семейные проблемы.              Аль-Хайтама с детства учили, что необходимо сохранять лицо даже в самой непростой ситуации. Не показывать никому, что тебя что-то задевает, потому что на этом люди могут добиться желаемого результата — использовать твою слабость против тебя. Не срываться на крики, если злость накрывает лёгкие, а спокойно и обдуманно решать проблему, на край — найти альтернативу тому, что могло бы помочь в решении. Не опускаться до уровня невоспитанных людей, желающих задеть за живое. Не устраивать истерик и драмы, даже если очень сильно хочется выплеснуть куда-то свои эмоции. Его учили выходить из любой негативной ситуации с достоинством. Но его не учили хотя бы одному способу сопротивления женским слезам.              Плакать Нилу могла громко, истерить и умолять, но она, как и он, пускала слёзы с достоинством: молча смотря на него своими огромными небесными нефритами и изредка всхлипывая.              Он вспоминает, как тяжело ему было самому, когда его же семья распалась, продолжая существовать. У Нилу же семья распалась и больше не существовала — все уже были в курсе того, что её мать ушла, а она осталась с отцом. Видимо, там происходили вещи потяжелее. Это, возможно, тот самый период, когда жизнь резко меняется с ног на голову.              Аль-Хайтаму тоже не хотелось бы вмешивать других в свои семейные проблемы. Это как минимум делает тебя уязвимым.              — Мне жаль, — он опускает руку на её макушку и треплет её по волосам.              Это всё, на что его хватает.              — Прошу, не говори никому о том, что у меня сейчас дома проблемы, — она вытирает слёзы рукавом, — это временно, просто… папе очень тяжело, он каждый день пьёт, а когда я пытаюсь ему помочь, он отталкивает меня. Папа не хотел, чтобы меня задело, так получилось, я клянусь, он хороший и никогда прежде не поднимал руку. На этот раз я задела пустую бутылку, и упала на неё. Она разбилась — в меня попало.              — Там не осталось осколков?              — Нет, думаю, что нет.              Он вздыхает и трёт переносицу, раздумывая над тем, что теперь ему с этим всем делать.              — Для начала, давай поменяем повязки, — наконец, выдаёт он.              Нужно было оценить, насколько всё плохо.              И всё оказывается плохо настолько, насколько вообще возможно. Он не знает как можно судить огромный синяк и мелкие порезы осколками битого стекла, но никто никогда на него руку дома не поднимал, поэтому по шкале от нуля до десяти он ставит огромную десятку и смотрит хмуро, пока меняет ей повязку.              — Всё в порядке, — повторяется она, замечая его напряжённое лицо, — извини и спасибо. Я в спешке всё намотала, поэтому получилось вот так.              — Сайно должен знать.              Девушка бледнеет под его пристальным взглядом, но всё равно выдаёт:              — Нет.              — Должен, Нилу.              — Он поймёт неправильно, — она отрицательно мотает головой, — ты и сам знаешь, что Сайно очень хочет защитить всех друзей и готов на всё, чтобы сделать это. Если я ему скажу, он не оставит это так.              — И почему тогда…              — Потому что это недоразумение, — перебивает Зубаира, — мой папа любит меня так же, как и я его. Не хочу, чтобы из-за недоразумений меня лишили семьи. Я не оставлю его, как сделала это мама, и не уйду к ней. Если не к ней, то выход будет только один — детдом. Прошу тебя, Аль-Хайтам, не вмешивайся в мои проблемы. Я разберусь сама с этим, ладно? Тебе не нужно никому ничего рассказывать.              Парень скрещивает руки на груди. Ему хочется предоставить множество ужасающих аргументов и возможных последствий, которые могут быть, если всё будет так продолжаться, но в чужих глазах столько веры в своего отца и надежды на то, что трудности временные. Он не мог так поступить, не зная, будет ли это правильным.              — Ты сама ему расскажешь, если это повторится.              — Хорошо. Обещаю, я… я поговорю с ним, если ничего не решится. Ты тоже пообещай мне, что никому не расскажешь.              Светловолосый хмыкает.              — Пообещай, Аль-Хайтам, — она протягивает мизинец.              Парню остаётся только ухватиться за этот палец и с тяжёлым вздохом согласно кивнуть.              Наверное, всё не настолько плохо, чтобы он вмешивался в это.              ***       Всё было действительно плохо.              Потому что с тех пор Аль-Хайтам стал больше замечать эти мелочи, которые Нилу Зубаира прятала под длинными рукавами кофты и юбками французской длины. Она и раньше одевалась весьма скромно, женственно, но теперь вовсе перестала носить футболки. На все предупреждающие его взгляды девушка улыбалась лучезарно, держала его за руку и мотала головой. Обманывала. Подкупала.              Молчи.              Всё в порядке.              Разве всё может быть в порядке, если она с каждым днём всё больше становится похожей на зажатого в комочек зверька? Для полной картины не хватает в коробку положить и под дождь оставить где-нибудь на пустой безлюдной дороге, чтобы в какой-нибудь час случайный добрый путник пожалел и забрал в тёплый уютный дом. Вроде Сайно.              Для неё тёплым уютным домом является Сайно. Когда она растворяется в тепле его объятий и тянется к смуглой щеке, чтобы оставить лёгкий поцелуй. Пока он есть у неё, кажется, никакие проблемы не могут сломать её хрупкую душу и прекрасную лучезарную улыбку.              Радкани души в ней не чает. Как бы избито банально не звучало, но он горы свернуть готов за её слёзы. После того, как разрыв родителей Нилу стал обсуждаться другими, парень каждому сплетнику нос сломал, а потом и сам получил нагоняй от дедушки. Потому что Тадж всегда против того, чтобы Сайно поднимал руку на кого-то.              Зубаира пряталась за Сайно как солнце за облаками в сегодняшнюю погоду. Никто не достанет, не увидит и не докричится до неё.              В пасмурный день все вокруг кажется прикрытым лёгким серым покрывалом. Деревья, цветы, дома — все имеет приглушённый цвет, краски будто меркнут. Либо это затонированные окна машины создают такое впечатление. В такую погоду ничто не отбрасывает тени, поэтому и кажется однообразным. Серый асфальт, серые стены, серое небо. Часто в пасмурную погоду портится настроение, но на этот раз Аль-Хайтам даже не ощущает привычной пустоты. В последние дни всё налаживалось — что с друзьями, что дома.              Мать даже позабыла о том, что была против его тренировок в студии Таджа Радкани, а потому на этот раз парень едет в машине по знакомому району. Дороги в Аару узкие, кое-где даже с ямками, а потому порой его укачивает. Водитель его достаточно умел в своём деле, но даже он не может предотвратить эти спонтанные скачки.              Когда он пешком ходит, то всё намного проще.              Скучающе разглядывая улицу, парень не сразу вглядывается в высокую тёмную тень, внезапно возникшую из ниоткуда и быстро двигающуюся вдоль машины. Знакомые черты фигуры очерчиваются в его сознании после того, как до него доходит — он знает его.              Парень поворачивает голову и всматривается в уходящего.              — Останови машину.              Водителю не нужно было повторять дважды.              Аль-Хайтам смотрит на широкую спину с недоверчивым прищуром. Этот человек не был выходцем из бедной семьи, в районе Аару делать ему было нечего, кроме как в очередной раз лезть в стычку с кем-нибудь из местных группировок.              В последний раз имя Дотторе он слышал из уст Сайно, когда тот рассказывал, что этот студент является одним из проблематичных членов какой-то надоедливой компашки, которая часто вступала в конфликт с ребятами из Аару — знакомыми Радкани.              Никто из них не являлся членом какой-либо группировки, да и хулиганами они тоже не были, но дружили с несколькими любителями драк — ибо те очень хорошо относились к Сайно, быть может, надеялись, что однажды он присоединится к ним с такой силой и навыками.              Но узнай Тадж, что его внук занимается чем-то подобным, ему бы не поздоровилось. К тому же, Радкани культурный — о нет, никто не должен знать эти мысли Аль-Хайтама насчёт него — насколько это вообще возможно в этом районе.              Вот эти самые люди как-то и рассказывали о сомнительном парне постарше с хорошими связями — Иль Дотторе.              Хайтам тогда ничего не стал комментировать. Сейчас же, заметив этого парня в этом районе, он не мог заглушить в голове различные мысли. Почему-то ему не по себе. Что-то неприятное в груди отзывается на воспоминания об их первой встрече. Дотторе изначально оставил противоречивое впечатление о себе, а потому Хайтам не выдерживает: поворачивает за угол и замирает, узнав улицу и открытые ворота.              Ну конечно, почему он сразу не вспомнил эту улицу?              Ворота дома семьи Зубаира, где живёт Нилу со своим отцом, с характерным противным скрипом качаются из стороны в сторону. Ветер поднимается также неожиданно, толкает в спину, будто приглашая зайти в гости. Погода всё также продолжает ухудшаться, и Хайтам вспоминает, что сегодня обещали грозу.              А ворота и дом выдерживают такую погоду? Он выглядит очень ненадёжным.              От бесцельного созерцания серой стены его отвлекает внезапный звонок на сотовый, раздавшийся достаточно громко.              — Аль-Хайтам, — голос матери был скучающим, — ты где?              — Еду на тренировку.              — Неужели? Я только что разговаривала с Ходжем, и, если мой слух меня не подводит, ты посреди пути попросил его остановить машину и выбежал из неё.              Светловолосый трёт переносицу и прикрывает глаза. Псина верна хозяйке и всё докладывает ей, ничего удивительного. Вот только Аль-Хайтам даже на минуту не успел отойти, как след его уже был пойман. Осталось только команду дать, чтобы его растерзали. Этим займётся даже не пёс, а хозяйка. Ему бы немного больше пространства и свободы действий.              — Ничего серьёзного. Я просто увидел знакомого, которого не ожидал здесь встретить.              — Хорошо. Не забудь, после тренировки тебе нужно сразу выезжать, не задерживайся, чтобы не опоздать на званый ужин.              Званый ужин планируется в ресторане родного брата матери в честь особенной даты. Хайтаму это вовсе не интересно, но откажись он ехать, то мать снова начала бы говорить о своих сомнениях по поводу студии айкидо. Легче было бы просто не нагнетать атмосферу дома и сходить на этот грёбаный ужин.              — Помню.              Парень бросает трубку и его слух вновь улавливает гул ветра вперемешку со скрипом открытых ворот. Заходить к ней без повода было бы странно, но острое ощущение необходимости проверить её самочувствие не даёт ему и шагу сделать в сторону машины. Интуиция — вещь, к которой Аль-Хайтам очень редко прибегает, но он всё равно прислушивается к ней, потому что она очень редко заставляет его творить беспочвенные действия. На крайний случай можно будет просто предложить поехать на тренировку вместе. Отличное оправдание получится.              Знаешь, вот проезжал мимо твоего дома, ворота открыты оказались, решил проверить — вдруг ты собираешься к Сайно, тогда нам по пути, можем вместе доехать.              За такое Сайно потом будет кидаться подозрительными взглядами, всё в недопонимание дойти может, потому что где же это видано, чтобы Аль-Хайтам так любезничал с кем-то.              Решив отложить эти размышления на потом, он проходит на территорию скромных владений семьи Зубаира и оглядывается по сторонам: небольшой двор был обустроен без каких-либо особенных украшений, лишь пару деревьев и небольшой сарай попадались на глаза. В сравнении с его домом, площадь выходит в их задний гараж. Вход в небольшой частный домик был сбоку, но не успевает парень подойти к нему, как внимание соколиных глаз цепляется за ещё одну открытую нараспашку дверь — она вела в сарай. А оборачивается он к нему только потому, что секундой ранее оттуда доносился какой-то глухой звук, будто кто-то легонько ударил рукой по железному ведру.              В сарае кто-то есть.              Он осторожно, стараясь не шуметь, подходит к открытой двери и, оказавшись рядом, замирает. Слух улавливает странный болезненный хрип, издаваемый в фильмах ужасов различными больными людьми либо зомби, будто человек по ту сторону с трудом дышит. Сердце пропускает удар. За долю секунды Аль-Хайтам успевает представить, как на него сейчас оттуда выпрыгнет безумный человек с каким-нибудь окровавленным оружием — серпом, ножницами или другим сельскохозяйственным орудием. Непонятно откуда возникший страх перед неизвестностью заставляет его затаить дыхание.              Внутри снова что-то с лязгом падает, и Хайтам, вздрогнув, машинально пятится от двери, когда замечает дрожащие маленькие ноги лежащего человека. Мысли с бешеной скоростью сменяют друг друга, не давая возможности сосредоточиться. Кровь от головы отливает в ноги. Он сжимает кулаки, собирает всё своё мужество перед тем, как снова шагнуть в сторону сарая, после чего внезапный холод пробирает его до костей. В сарае не было никакого монстра, никаких зомби, сумасшедших маньяков с окровавленным орудием.              Там была Нилу.              Лежащая на грязной земле с разорванной в некоторых частях одежде, мелко бьющаяся в судороге, с расфокусированным взглядом в полуприкрытых глазах. Земля была в крови, шла с её затылочной части, пачкая огненно-красные волосы бордовой тёмной жидкостью — такого же оттенка становились радужки Сайно, когда он мрачнел. Вокруг пахло сыростью вперемешку с железом.              Глаза Аль-Хайтама расширяются от увиденного, он не успевает подумать, не успевает осмыслить. Невидимые щитки опускаются ему на глаза, сужая мир до чудовищной картины, которая предстала перед ним. Во рту он чувствует сухость, а в груди — тяжесть и боль от громко стучащего в страхе сердца. В его мозгах бьётся в истерике функция, отвечающая за движение ног, но паника, накрывшая его с головы до пят, парализовало всё тело, и он не мог сделать от слова ничего. Где-то на периферии сознания раздаётся первая команда.              Беги.              Чётко и ясно. Самый первый логичный выход из любой ситуации, когда происходит нечто страшное.              Беги отсюда.              Хайтам смотрит по сторонам, на пару секунд засомневавшись в том, что ему это кажется. Будто кто-то говорит ему это. Но никого нет, а единственный голос здесь подаёт лежащая в луже крови Зубаира, у которой судороги. Гром, разразивший всё небо, заставляет его дёрнутся.              Опасность.              Однако, вопреки страху и слабым ногам, он находит в себе силы опуститься к ней и дотронуться до плеча.              — Нилу! — парень не узнает собственный голос, — Архонты, что с тобой случилось?!              Когда ему удаётся произнести эти слова, мозг вновь начинает соображать, а потому на следующие функции тело отвечает быстро. Достать телефон. Набрать номер скорой помощи. Вызов. С дрожащими пальцами и возникшим в горле огромным комом паники.              Парень оглядывается по сторонам, видит железное ведро, откатившееся под стол, которое, как он догадывается, девушка откинула рукой, чтобы привлечь внимание звуком. Либо для того, чтобы за что-то ухватиться.              Гудки. Бесконечные гудки.              Архонты их дери. Почему так долго?!              Как только в трубке раздаётся приятный голос девушки, сразу спрашивающий место происшествия и число пострадавших. Он на автомате произносит её адрес, тараторит быстро, будто самое сильное заклинание читает, которое хранил для особого случая. Главное, чтобы это заклинание сработало и спасло жизнь человеку. Если не получится, то в нём и смысла не будет, магия всё чудо своё потеряет. Она не нужна, если эта маленькая хрупкая девушка, стоящая сотню тысяч людей из его жизни, не будет в порядке. Пожалуйста, пусть она будет.              — Вы видите, откуда у неё идёт кровь? Рана открытая?              — Не вижу, но… — он наклоняется и жмурится, — кажется, с головы. Её очень много, все волосы запачкало. Что мне делать? Я не знаю, что мне нужно делать.              Пожалуйста, пусть всё будет хорошо. Пожалуйста.              Пожалуйста.              — Мальчик, спокойно, всё в порядке, дыши.              Хайтам делает судорожный вдох.              Что ему сейчас делать надо?              Хриплое тяжёлое дыхание горько отзывается в ушах, заставляя хотеть лишиться собственного слуха. Её дрожь и судороги пугают. Ему всё ещё хочется сбежать, забыть происходящее, как страшный сон.              Пожалуйста.              — Архонты…              — Что такое?              — Её трясёт сильнее, она… она пускает пенные слюни. Что мне делать?              — Послушай меня, — женщина повторяется несколько раз, — мальчик, ты можешь убедиться в том, что она ударилась головой, не трогая её? Кровь точно оттуда идёт? Если да, послушай меня, ладно? Если кровь идёт с головы, не трогай её и не переворачивай, специалисты уже едут. Ваш вызов уже принят, ожидайте.              А сколько ждать?              — Хорошо, понял, — он вздрагивает, когда ощущает, как чужая тонкая рука хватается за его, держится, слабо сжимает, — я здесь, Нилу. Скоро прибудет помощь.              Взгляд небесных нефритов на мгновенье проясняется, когда она смотрит ему в глаза. Словно узнав его, девушка открывает рот, но слова произнести так и не получается, слюни скатываются по щеке и падают на землю, она лишь тянет уголки губ — защитная реакция, улыбка при сильном страхе. С другой стороны, этим самым она показывает, как рада сейчас видеть знакомое лицо. Гром, гроза, ветер, тёмный сарай. Аль-Хайтам почти на собственной коже ощущает, как страх, который она испытывала здесь ранее, отступает при виде него. Это придаёт ему уверенности.              — Всё будет хорошо, — шепчет он, накрывая сверху и сжимая её ладонь, тем самым давая понять, почувствовать, что она находится здесь не одна, — сейчас придёт помощь, не бойся. Всё будет хорошо. Ты будешь в порядке.              Пожалуйста, будь в порядке.              Слёзы скатываются с небесно-голубых нефритов, скользят по бледным щекам, но сильная судорога прекращается — лишь периодически мелкая дрожь накрывает каждые несколько секунд. Нилу крепче сжимает его руку, словно благодаря за всё, поддерживая и передавая смелость, затем медленно прикрывает тускнеющие глаза. Отказывается поднимать веки, показывать пустоту в них, угасший свет жизни. Небесные нефриты нежно-голубого цвета должны оставаться в памяти такими, какими видели их при свете дня, когда она улыбалась всем вокруг. Никто не должен видеть, как они становятся безжизненно холодными, напоминая дно большого океана.              От некоторых воспоминаний хочется поскорее освободиться. Забыть как страшный сон.              Среди этих воспоминаний у Аль-Хайтама есть тот самый момент, когда хрупкая женская рука, держащаяся за него, безжизненно падает в лужу крови с устрашающим громом на фоне звуков воющих сирен машины скорой помощи. Перед его глазами чётко сохраняется картина, как его — шокированного и испачканного кровью — поднимают с земли.              Остальное он плохо помнит в силу завалившегося на него шока. Будто кто-то с ним разговаривал, задавал вопросы, спрашивал что-то про Нилу. Аль-Хайтам лишь помнит этот звон в ушах и звуки разбивающихся небес — гром и молнии сотрясают его мир, напоминая о том, что маленького солнца среди его друзей больше он не увидит. Никакие просьбы и молитвы не вернут время вспять, не позволят ему исправить эту ситуацию, не дадут ещё одного шанса на спасение, чтобы всё было в порядке.              Ничего не может быть в порядке, потому что изначально не было. Ни тогда, когда он увидел первые её синяки, ни тогда, когда схватился за её мизинец, обещая хранить в тайне то, что она страдает от домашнего насилия. Если бы он знал, что мир его перевернётся с ног на голову из-за какого-то молчания, он бы наплевал на этот страх быть плохим другом. Лучше бы он был плохим другом живого человека, чем хорошим другом мёртвого.              Ему больно от того, что он видел и помнил эти синяки и ссадины, бордовую лужу вокруг её головы, разорванную одежду. Он не чувствовал её физической боли, но его мозг уже во всю успел представить все эти нанесённые удары, её попытки помочь, просьбы прекратить и слёзы. Аль-Хайтам — единственный человек в их компании, кто трижды видел слёзы Нилу Зубаиры. У него от этого болит.              Болит там, где никому не видно — за терзающими душу молчаниями, заметными тенями под глазами, отсутствующим блеском жизни в них и большой невидимой чёрной дырой в груди. Настолько болит, что он не может собрать свои мысли, перестаёт ощущать что-либо, следует тому, что говорят: «Присядь, выпей таблетку, молодец, отдохни, скоро придёт психолог». Ему надоедает каждый день сидеть у себя в комнате, но и нет сил выходить куда-либо.              Он устал и не знает, когда закончится эта усталость. Психолог, который приезжает к нему пару раз в неделю, плохо помогает ему справиться с пережитым. Дело даже не в том, что специалист недостаточно хорош, а в нём самом.              Аль-Хайтам не умеет доверять. Наверное, за это в первую очередь нужно благодарить его родителей, с детства учившего его не рассказывать другим об их семейных секретах, и он понимает, что никто другой не должен быть в ответе за чужие действия, но всё же страх быть уязвимым перед кем-то не позволяет ему открыто показывать свои слабости, а рассказывать — тем более. Он не может попросить о помощи и поделиться тем, что его терзает. А главное, не может контролировать свои мысли.              Это была спонтанная мысль, возникшая в его голове через три дня после пережитого стресса, самая страшная из всех, ибо она появлялась в один и тот же момент — когда за окном всё тускнеет из-за надвигающихся туч, а разряд грома побуждает воспоминания из того вечера. Эта тревога, которую он ранее не испытывал, пробирается в тайники тела, в неизведанную его глубину, по венам расползается по всем каналам, достигая нервных точек. Оттуда она нажимает на них, нагло и дерзко сжимая в нужных местах, чтобы задушить его. Иначе как объяснить эту нехватку кислорода, когда он просыпается от кошмаров и судорожно глотает воздух при виде мерцающих средь облаков разрядов молний?              Ему страшно. Настолько, что он потом не в силах заснуть без усыпляющих таблеток.              Кавех, который спустя неделю после происшествия неожиданно появляется на пороге его дома с сумкой, увидев парня, молча заключает в свои объятия. Вопросов не задаёт, лишь шепчет тихое приветствие, прижимая того к себе. В любой другой ситуации светловолосый не позволил бы так кидаться на него, посчитав это дикостью и излишним жестом, но сейчас у него не было желания на сопротивление. Мухандис всегда такой — появляется тогда, когда не ждёшь, но очень нуждаешься в простом человеческом тепле. В этом доме, где творится полный хаос, никто не может оказать нормальную поддержку травмированному мальчишке, поэтому он становится его обезболивающим — весь день находится рядом с ним. От этого легче.              — Почему ты здесь? — спрашивает Аль-Хайтам к вечеру, наконец, обратив внимание на то, что сумка Кавеха заполнена вещами.              — После того, как маме сообщили о том, что меня вызвали на дачу показаний, она устроила мне взбучку, — вздыхает он, — меня переводят на дистанционное обучение. Ей кажется, что я оказался в сомнительной компании. Она позвонила твоей маме и попросила, чтобы я пока был у неё на виду, пока не закончатся дела с документами. Я уеду в Фонтейн сразу после этого.              Блондин взгляд печально опускает, на ожидаемое молчание Хайтама внимания не обращает — решает, что тому всё равно, и переводит тему разговора на обсуждение книги, которая попадается ему на глаза. Оценивает яркую матовую обложку, шелестит белыми страницами, озвучивая мысль, что книга выглядит совсем новой, не прочитанной. Говорит что-то про то, как он когда-то хотел купить её в старом магазине за углом, но несносный наглый мальчишка забрал её у него из-под носа. Продолжает рассказывать, а у самого на лице всё ещё остатки печали.              Хайтам даже не замечает, как парень переходит от одного рассказа к другому, полностью погрузившись в мысль о том, что Кавеха скоро рядом не будет. Он не может найти объяснение возникшего кома, который появляется после этой новости. Непонятливое сердце парня поглощает неприятное тянущее на дно чувство грусти, напоминающее обиду за то, что у него отнимают какую-то важную вещь. Но и просить его остаться в городе выше его сил — даже если он это сделает, родитель Мухандиса не позволит.              Он не обязан оставаться только потому, что Хайтам тяжело переносит произошедшее, как и не должен быть тем, кто плюёт на себя, чтобы помочь другому. Поэтому светловолосый отказывается с ним обсуждать то, что его тревожит. Он не хочет перевешивать эту тяжесть на того, кто сам в шоке от смерти Нилу. Кавех, может и не видел ту страшную картину в сарае с умирающей Зубаирой, но тоже в шоке и переживает смерть подруги.              Почему он пытается быть сильным для него и поддержать? Разве Хайтам стоит того?              Если бы Кавех не был упрямым, то спал бы в отдельной комнате на мягкой кровати, а не на диване в комнате Аль-Хайтама. Он отказывается покидать его, не объясняя причины, но светловолосый догадывается. Грёбаный друг с развитым чувством эмпатии. Лучше бы он не проявлял беспокойство по поводу состояния Хайтама так очевидно.              Пожалуйста, перестань.              Хайтам не хочет нуждаться в нём, потому что через пару дней Кавех уедет в Фонтейн, а он останется с новой порцией гнетущих чувств. Ему и так хватает этих, которые ворошат его душу и нервы, заставляя горевать. Он хочет от них спрятаться, но на данный момент может скрыться только от внимательного взгляда блестящих янтарей, укрываясь одеялом. Он снова засыпает с трудом, потому что погода за окном обещает в очередной раз разбудить его посреди ночи от удушья кошмара с пугающим громом надвигающегося шторма.              Снова страх перед грозой, отдающейся далёким эхом в его голове и странно оседающей на сердце. В грозу он не в комнате своего дома, укутанный одеялом и тишиной, а в старом дряхлом сарае с открытой нараспашку дверью. Он не сжимает в пальцах одеяло, а держит холодную руку трупа девушки. Испачканный тёмной кровью пробитого затылка, а не холодным потом от удушающего кошмара. Вокруг него сыро, холодно, страшно. Он один дышит в этом пространстве, слышит, как ветер бьётся в стены сарая, качает деревянную дверь, издевается над ним, пугает.              Когда он с судорожным вдохом открывает глаза, возникший свет от удара молний заставляет его дёрнутся в постели. Соколиный острый взгляд цепляет движение сбоку. Кавех сонно трёт глаза и смотрит на него вопросительно.              — Хайтам?              Это первая ночь, когда тот ночует у него, и Аль-Хайтам на его зов поворачивается спиной и ложится обратно. К счастью, Мухандис догадывается, что задавать вопросы нет смысла — он всё равно получит в лицо жестокое игнорирование.              На вторую ночь, когда Кавех снова зовёт его по имени, стоит тому проснуться от кошмара, светловолосый с тяжёлым вздохом откидывается на подушку и закрывает глаза. Не говорит ничего, не хочет слушать ничего, не просит о помощи и не нуждается в его заботе.              На третью ночь он не слышит его зов, но встречается взглядами и ему этого становится достаточно. Чужие янтари блестят при свете луны, и Хайтам благодарен за его молчание. Ему проще, когда он не чувствует себя обязанным отвечать на его зов.              Проходит которая ночь, который кошмар, угнетающий с каждым разом всё больше и больше. Он уже даже не оборачивается в сторону Кавеха, но знает, что тот в комнате. Этого достаточно.              До какого-то момента.              В очередную ночь, когда он просыпается от кошмара и слышит гром, его передёргивает сильнее, возвращая в воспоминания о проклятом вечере внутри сарая с умирающей Нилу. Перед глазами у него тьма кромешная, утягивающая его в другой конец города — туда, куда он не может вернуться. Туда, где его мир перевернулся с ног на голову. Светловолосый не чувствует себя дома, прямо как тогда, когда впервые ощутил это непонятное удушье.              Хайтам сам не замечает, как из его уст вырывается тихое:              — Кавех?              Первое слово, которое он произносит, пробудившись от кошмара — его имя.              Аль-Хайтам впервые чувствует себя настолько уязвимым перед собственным страхом, но мягкий знакомый голос, раздавшийся в этой кромешной тьме, собирает его разбитые осколки одной фразой.              — Я рядом.              Через пару секунд кровать скрипит от тяжести чужого тела, оказавшегося рядом. Кавех прижимает его к себе, не задавая никаких вопросов. Аль-Хайтам неожиданно позволяет себе то, чего никогда раньше не делал: коснуться носом чужой шеи и прикрыть глаза.              Его лёгкие полностью поглощает успокаивающий знакомый аромат геля для душа, а пальцы практически с неверием касаются мягкой ткани белой майки, сжимая к ладони, но спустя время расправляются, ложатся на чужую грудь. Кавех даже дышать перестаёт, окаменев, словно скульптура. Аль-Хайтам чувствует его бьющееся сердце под подушечками пальцев, и его это успокаивает. В страшную грозу рядом с ним не бездыханный холодный труп, а живой тёплый человек, который на его слёзы молча гладит по голове.              Обнимая его, Хайтам чувствует, что дома.              Гром и молнии перестают его пугать благодаря Кавеху.              Однако от другой молнии, что ждала его в суде — исходящая от Сайно Радкани, которого он месяц не видел — спастись и спрятаться невозможно. Этот разряд электричества, сверкающий поток эмоции в рубиновых глазах, напрямую попадает по его самым уязвимым местам.              Первое заседание суда проходит спустя месяц после трагедии. Долгая возня с расследованием, допросом, дачами показаний занимает несколько недель. Кавеха мать забирает в Фонтейн ещё за пару дней до этого — ему не нужно присутствовать на суде, потому что он уже дал свои показания как один из близких друзей Нилу Зубаиры, коих было предостаточно. Другими словами, в списке наиболее приближённых людей к умершей Мухандис не оказывается, а потому держать его в городе из-за расследования уже нет смысла. Несмотря на то, что он теперь неизвестно когда вернётся — если вообще вернётся — связь с Хайтамом не обрывается. В отличие от связи с остальными.              С Кандакией Хайтам практический не переписывался, их диалог состоял только из одного единственного — первого и последнего — сообщения от девушки, размером с трактат китайского мыслителя о жизни, на который он ответил коротким «спасибо». Это сообщение брюнетка отправила спустя три дня после смерти их подруги. Видимо, первое время ей самой нужно было прийти в себя, как и всем им — чтобы проплакать, отойти от шока самим, а уже после вспомнить о том, что надо поддержать друг друга. Он же смог ответить на сообщение только через полторы недели.              Светловолосый не знает, ждал ли кто-нибудь от него утешительных слов или каких-то других сообщении, но даже если бы и ждал, Аль-Хайтам не смог бы ничего толком сказать: он, как человек, в руках которого душа покинула тело Нилу, отходил от шока намного дольше.              Про то, что ему пришлось пару раз посещать психолога, знают тоже все — от ребят со студии айкидо до учителей в школе. Не сказать, что они с Нилу были очень близки — в отличие от Сайно, который, переживает её смерть куда тяжелее — но он всё равно был всего лишь пятнадцатилетним подростком, который испытал сильный стресс.              А Сайно.              Ха.              Сайно просто не хотелось видеть.              Аль-Хайтам не знает, как вообще найдёт в себе силы поднять на него глаза. Он уже поверхностно слышал о том, что его состояние желает оставлять лучшего. Как моральное, так и физическое.              Когда неожиданно теряешь любимого человека и сильно скучаешь, первый импульс — утонуть. Погрязнуть в чувствах горя, задохнуться нехваткой кислорода из-за сильного рыдания, чтобы весь воздух из лёгких выбить — лишь бы не чувствовать эту режущую боль в груди. Она так сильно скручивает покинутую спокойствием душу, оставляя сплошные негативные эмоции, те же в свою очередь рождают сумасшедшие мысли. Одна хуже другой. Сначала, в голову лезет одна, самая первая — почему ты всё ещё жив, если твоя душа разбилась вдребезги? Разве сердце может выдержать эту боль? Оно не должно остановиться из-за колющих острых осколков? Ведь как ещё объяснить то, что оно кровоточит из-за нанесённых суровым горем ран?              Затем начинаются мысли «паразиты», распространяющиеся так быстро, рождая сначала одни воспоминания, затем другие, и как назло, каждое воспоминание с этим человеком снова повторно заставляет сердце сжиматься. Если когда-то это происходило от безумного безудержного тепла, мечты и желания, то теперь — от понимания, что больше новых не будет. Жизнь будет течь, ты будешь дышать, ходить, просыпаться и засыпать, и время не будет тебя щадить — не успеешь даже понять, что пролетела неделя, вторая, третья, месяц, год — тебе может быть уже под сорок, а твоему любимому человеку всё так же четырнадцать, потому что время для него остановилось тогда, когда он теряет жизнь.              Следующий импульс — замена. Ты ищешь способ заменить свою боль, которую чувствуешь — чем или кем угодно: нескончаемой вереницей романов, работой, алкоголем, другими эмоциями или физическими ощущениями. На самом деле это не замена, а ничтожный самообман. Способ выплеснуть куда-то своё горе, затмить эту боль или попытка поскорее забыть. Не всегда действенно и почти никогда — верно.              Сайно, не отличавшийся от него эмоциональным интеллектом, выплёскивает эту боль тем способом, который у него получается лучше всего.              До Хайтама успела дойти информация, что после второй недели горя и безжизненности, этот парень лишился тормозов. По словам Кавеха, Радкани младший крушил всё вокруг, стал эмоционально нестабильным, лез в драки добровольно — это не драки, а избиения — и закрылся от них.              А чего они ожидали?              Что лучший боец поплачет недельку и снова будет свои тупые дедовские шутки шутить?              Нилу была для него центром его мира — он готов был ветром стать, чтобы тучи над её домом прогнать, лишь бы она улыбалась. А когда мир рушится, то это называют концом света. В этот момент всё погружается в хаос: мысли, эмоции, слова, желания. Видеть близкого человека, у которого произошёл конец света, заставило бы и без того настрадавшуюся хрупкую душу Аль-Хайтама болеть от горьких сожалений. Поэтому, наверное, даже правильно, что всё это время они не виделись.              Каждого близкого друга Нилу Зубаиры опросили по поводу её отношении с семьёй. Ни парень, ни лучшая подруга, ни одноклассники не были в курсе того, что на неё поднимает руку пьяный отец. Было бы удивительно, если Зубаира, являясь порождением смысла слов «актёрское мастерство», как-то дала другим знать о её секретах.              Ха.              Самым страшным было видеть лицо Сайно, когда он услышит от Аль-Хайтама, что он всё знал. На первом заседании только двое отвечают положительно на вопрос по поводу домашнего насилия.              — В тот день я приехал передать весточку от госпожи Зубаира её мужу, — Дотторе поджимает губы, на мгновенье задумавшись, — но услышал, что дома они ругаются. По голосу, он был сильно пьян, поэтому я решил не угнетать атмосферу напоминанием о его жене. Все знают о том, что она сбежала от господина Хасани. Он до этого пьяный толкал её, когда она хотела помочь встать с пола, дошло ли на этот раз до избиения или нет — не знаю. Я ушёл до этого.              Когда Аль-Хайтам выходит отвечать на вопрос в заседании, он уже чувствует, как ноги его становятся ватными, а мир вокруг него сужается до пристального взгляда кровавых рубин. Чёрная дыра в его груди становится ещё больше. Парень не думал, что это будет настолько тяжело.              Он целый месяц не видел эти глаза, всеми силами готовился к этой встрече, собирая всё своё мужество, но теперь, оказавшись здесь, всеми фибрами души ощущал этот водоворот безумных всплесков эмоции, которые пугали. Хайтам боялся встречаться с этим взглядом — потухшим, сломленным, обиженным на весь мир — потому что знал, что его почти сразу растопчет от одного встречного взора на него. Лучше бы он не видел его таким. Мёртвым и живым одновременно.              Это моя вина.              Если бы пару месяцев назад кто-то ему сказал, что он будет так сильно бояться чужого морального состояния — а тем более этого парня с кровавыми рубинами — он бы посчитал это абсурдом и даже внимание не обратил. Кто же знал, что спустя какую-то пару месяцев он узнает этого парня получше и в нём родится желание стать ближе. Настолько, чтобы хотеть назвать его своим другом. А что сейчас? В итоге этот абсурд случился, и теперь режет его душу острым чувством вины. Хайтам не может заставить себя собраться, он почти задыхается от накатившей волны паники. Ему жаль.              Так жаль, что он ничего не смог сделать.              Нет, не так.              Он мог, но не сделал.              В какой-то момент Аль-Хайтам цепляется за чужую грустную улыбку. Радкани младший, стоя напротив него с поникшим видом, пытается дать ему какую-то поддержку. От этого у светловолосого сердце тяжелеет в груди, сжимается, превращаясь в сгусток боли и печали.              Не улыбайся так, пожалуйста.              Ты будешь разочарован.              — Я знал, — тихо вырывается из уст пятнадцатилетнего парнишки, — был в курсе того, что её избивают.              0.99 процент вероятности стать хорошими друзьями или даже названными братьями полностью аннулируется.              У Сайно в глазах разбивается вся вселенная. Он открывает рот от удивления, но не произносит ни слова, продолжая смотреть на Хайтама неверящим взглядом. Весь его вид говорит о том, что он не понимает, не принимает эту информацию. Здесь ошибка 404. Связи нет. Это не слова Аль-Хайтама, он не мог знать и не сказать, а тем более — ничего не сделать.              Мог. Сделал и сказал — ничего, знал — всё.              Прости.              — Как вы узнали?              — Я и раньше замечал синяки, но не подозревал ничего. Три месяца назад между школами проходили соревнования по литературе, и когда мы столкнулись на соревнованиях, у неё была перебинтована рука. Там она призналась в том, что у неё проблемы.              — Вы сообщили кому-нибудь?              Аль-Хайтам поджимает губы. Его глаза превращаются в две маленькие льдинки. Ощущение, будто он стоит посреди переполненной народом комнаты, кричит во весь голос, а никто не слышит.              — Нет. Она попросила не лезть в её дела, и я промолчал. Это были её семейные личные проблемы, не касающиеся меня. Я не имел права вмешиваться.              Как и не имел возможности всё исправить.              Судебное заседание завершается последними словами судмедэксперта. Аль-Хайтам взгляд внимательный бросает на человека, которого видит впервые — мужчина в зрелом возрасте с короткой бородой и жёстким холодным взглядом. Такие, как он — профессионалы своего дела, оставляющие хорошее впечатление. Но парень даже имени его не запоминает.              — Правая затылочная кость головы пациентки была раздроблена в результате сильного удара, и она была разбита на несколько осколков, которые повредили её мозг, — судмедэксперт проходит по нескольким пунктам более подробно, — повреждённые кости головного мозга, сломанные кости в местах переломов удалены, а сосуды головного мозга повреждены. Девочка умерла от полученных травм.              ***       Небо раскалывается на части от удара мощного грома, который разражается вместе с резко распахнувшейся дверью. Учитывая то, насколько она тяжёлая, можно понять в какой степени разъярённый человек выходит из здания суда. Аль-Хайтам, ощутив надвигающийся на него разряд молнии, успевает руку убрать. Ещё бы секунда, и его длинные пальцы прищемило резким хлопком автомобильной двери.              — Разговор есть, — слова звучат с нескрываемой ноткой неприязни, в воздухе примерзают, покрывают поверхность их и без того холодных отношений инеем.              Надвигающаяся буря в ушах отдаёт гулом от резкого порыва ветра. Ливень обещает начаться в любую секунду, и как же хочется, чтобы он смыл это возникшее ещё в суде напряжение. Между ними даже воздух становится другим: тяжёлым, давящим лёгкие. Нервишки шалят от близящегося разговора.              Аль-Хайтам лицо больше держать не в силах — он и так был достаточно сильным, в нём весь последний месяц внутренний мир переворачивался.              Погода портится ещё сильнее, будто подстраивается под ярость и печаль Сайно: ветер поднимается, неприятно свистит между зданиями, тучи к ним приближает.              — Как хорошо ты знал её? — его зрачки кровью обливаются, когда он руки скрещивает на груди.              В сторону Хайтама кулаками не сразу машет, уже спасибо. А вот вопрос очень странный. Он не знает какие у неё привычки, вкусы в фильмах, музыке, хобби; как и не в курсе её любимого цвета, растения и артиста. Даже не интересовался никогда — не видел необходимости. Знает ровно столько, сколько и другие: то, что она из литературного клуба и обожает классические зефиры на палочке — Нилу сама об этом сказала на пикнике, в который они ходили все вместе. То, что он знает о её проблемах не говорит ни о какой близкой дружбы.              — Ладно, — говорит блондин, по-своему понимая его задумчивое молчание, — неважно уже. Давай по-другому, Аль-Хайтам, насколько хорошо ты знаешь меня?              Парень также скрещивает руки на груди и щурит глаза.              — Сайно, что ты имеешь в виду?              — Почему ты был в курсе? — он хмурится, — её спросить я уже не могу. Как так получилось, что ты, зная Нилу и меня — о нас — оставил без внимания происходящее? Не надо даже заикаться о том, что я что-то не так понял. Почему я узнаю об этом там, — указывает пальцем в сторону улицы, — если мог узнать ещё несколько месяцев назад?              — Я повторюсь, она меня просила никому ничего не рассказывать, но…              Громогласный мат сотряс воздух.              — Хайтам, ты себя слышишь? — злобно рычит, как дикий зверь. — Это не тот случай, когда нужно закрывать на это глаза. Ты должен был рассказать мне.              Он знает, что должен был, потому что любой другой друг — да даже не друг — рассказал бы об этом Сайно. Радкани имеет право знать об этом, но…              — Сайно, мы договорились, — парень хмурится, когда ливень накрывает их двоих, но никто из них даже не думает уходить или прятаться, — я предупредил её, что в следующий раз, когда застану… — мысль сбивается, он качает головой, — …она должна была сама тебе сказать, обещала, что обязательно поговорит с тобой. Это затянулось, но каждый раз Нилу говорила, что всё в порядке и мне нужно молчать. Ты не понимаешь, насколько тяжело рассказывать кому-то о семейных проблемах. Я не собирался брать ответственность за то, что произойдёт из-за моего вмешательства. Это не моё дело. Меня попросили не рассказывать, обещали самим разобраться, я это и сделал.              Глухой звук удара отзывается в ушах. Хайтам отшатывается и падает на мокрый асфальт. Обжигающая боль остро пронзает затылок, спина ноет от резкого соприкосновения с твёрдой поверхностью, а глаза начинает щипать всякий раз, когда капли дождя попадают в них. Хайтам силится разглядеть хоть что-нибудь сквозь сильный ливень. Ему нужна секунда для того, чтобы в полной мере ощутить эту боль от удара. Она отрезвляет. Парень пробует перевернуться на правый бок и тут же шипит от рези в плече.              Сайно расходится не на шутку: пинком возвращает его на прежнее положение и резким движением тянет за воротник широкой серой толстовки. Опухшая покрасневшая щека ему кажется слишком лёгким отёком, и когда он замахивается для нового удара, светловолосый сильно бьёт локтем в рёбра, заставив дыхания лишиться на мгновенье.              Они перекатываются по асфальту, наполненному лужами воды, что с каждой секундой набирает объём. После одного удара всегда идёт следующий, более мощный. Затем второй, ещё, ещё и ещё. По стиснутым в напряжении скулам, рёбрам, мышцам. Пока кровь с губ и носа не хлынет, а противник не перестаёт двигаться. Радкани его не отпускает, держит, прижимая к земле. Они дышат тяжело, смотрят с обидой — то ли друг на друга, то ли на себя, то ли на весь мир, который разбил их этой трагедией.              Когда взгляд соколиных глаз встречается с кровавыми рубинами, а от драки всё тело ноет, им остаётся только одно — продолжать битву на словах.              — Стоило ли твоё грёбанное молчание её жизни? — у Сайно голос срывается, — ты сам не помог ей и не дал помочь другим. Оправдал её доверие, какой хороший друг, но стоило ли оно того?!              Аль-Хайтама дёргает от услышанного. Страх от внезапно возникшей мыслей пробирается под кожу, поднимается к горлу.              Она умерла из-за тебя.              Он ведь это имеет в виду? Нет, это ведь не так, он же не делал этого.              Умерла, потому что ты смолчал, и никакая причина не оправдывает это.              В том, что она вот так умерла, можно тогда многих обвинить, всех друзей, школу, район, вселенную, случайный взмах бабочки, Сайно.              — Разве в том, что дорогой тебе человек, зная твой нрав, не решился довериться тебе, не виноват ты сам? — выпалил Аль-Хайтам, переходя на наезд. — Обвиняешь меня в том, что доверие мне может обойтись боком, но будь я на её месте, тебе я бы тоже не доверил свою жизнь.              Рубины с треском разбиваются, с них сочится солёная жидкость, пачкает густые ресницы, скользит вниз по щеке, смешиваясь с каплями дождя. Аль-Хайтам даже не уверен, плачет ли Сайно — ливень умело скрывает слёзы Радкани так же, как и его собственные. Лишь потухшие глаза выдают то, что своими словами он только что попал в яблочко — и без того хрупкое после потери любимого человека сознание.              — Тебе и не нужно было бы мне доверять, — ледяным голосом говорит он тихо, отпуская воротник парня, — потому что доверие может быть только между друзьями.              А мы так и не стали ими.              Не будь они на эмоциях, то ни за что не сказали бы всего этого. Никакие грязные слова и обвинения, прозвучавшие с целью сделать больнее, не сорвались бы из их уст. Это ведь неправда. Никто из них не виноват или они оба виноваты? Как бы там ни было, слова имеют эффект навсегда застрять в голове людей, разрушить любые отношения — к другим, но в особенности — к себе.              Аль-Хайтам веки опускает, позволяет суровому ливню смыть остатки надежды на то, что всё ещё не потеряно. Вода имеет удивительную способность убирать всю грязь, кровь, проклятия и скованность мышц. Так же, как и все эмоции — как плохие, так и хорошие.              Если бы Нилу была стихией, то точно водой — потому что она так же смывала всё плохое в отношениях их дружбы, а теперь, покинув, напоследок смыла и всё хорошее. А может, девушка уже стала водой — этим самым ливнем, который показывает всю грусть её души от разрушенных маленьких миров тех людей, когда-либо знавших её.              Грусть и тоска поглощают всё, и сейчас, кажется, поглощают самого Аль-Хайтама. Холод от земли и обида на последний диалог бьёт под дых. Дыхание рваными ударами выходит наружу. Неприятное чувство болезненно протыкает грудь, целует виски. Волна различных мыслей о сожалениях укутывает парня, как паук застрявшую в сети беспомощную жертву. Парень крепко прижимает ладони к глазам, пытаясь затолкнуть слёзы обратно.