Песчаная буря носит твоё имя

      Тигнари Гандхарва находил напрягающим то, как хмурятся брови и поджимаются губы на чужом лице, как тонкие бледные пальцы, перепачканные тёмно-красными следами от разодранной кожи на выступающих костяшках, до хруста сжимаются в кулак и как быстро равнодушие снова поселяется в знакомых соколиных глазах.       Его совсем не устраивала перспектива встретить Тигнари в данном месте, к тому же, в таком положении, и об этом говорил его отсутствующий взгляд, устремлённый на небо за стеклом. Об этом говорили его связанные за спинкой стула руки, которые он по сорок минут — если не больше — двигал из стороны в сторону, натирая свою кожу до покраснения в надежде освободить. Это можно было понять по высохшей крови на его лице, говорящей об избиениях всё то время, которое парень провёл в этом месте.       Гандхарву такая перспектива тоже далеко не радует. Он бы предпочёл увидеть совсем другое лицо при пробуждении. Более дружелюбное и менее побитое.       — Как ты себя чувствуешь? — спрашивает Хайтам.       Если уж сравнивать, то связанный на стуле избитый парень выглядит менее удачливым.       Тигнари требуется несколько минут, чтобы вернуть фокус зрения и чувствительность рук. В нос ударяет запах сырости вперемешку с дезинфицирующими препаратами и крови. Кажется, она шла у него из носа, но давно высохла. Из плюсов в его положении — он связан не натирающей верёвкой.       Медицинские ремни, которыми его припечатали к кушетке, использовались для переноса трупов — чтобы те не упали и их конечности не болтались во время тряски — или усмирения буйных пациентов.       — Получше тебя, наверное. Чёрт… — Гандхарва понимает, что не может даже двигать рукой, и дело не в ремнях.       — Скоро слабость пройдёт, — успокаивает сосед.       Отличная новость. Есть ещё?       — Где мы?       — В очень неудобном положении.       Да ладно.       Голова парня тяжело поднимается, и он уже готов снова встретить это недовольное лицо, которое уничтожало всё пространство каждый раз, когда Хайтам раздражался — а он раздражался раз в столетие, если только Кавех не приезжал в Сумеру раньше своих учебных каникул — но испачканное кровью и водой лицо выражает нечто похожее на… усмешку?       Тигнари щурится. Он уверен, его подводит зрение и здравый смысл, которого слишком мало в его жизни в последнее время.       В дерьмовых ситуациях умудряется каламбурить, как Сайно? У криминологов юмор в заднице пляшет вместе с неприятностями?       Вот оно как. Когда люди в таком положении панику разводят, Аль-Хайтам умудряется от сдающих нервов шутки шутить, дабы не показывать беспокойство. К его счастью, Гандхарва тоже имеет хорошую выдержку.       — Ну, мне на кушетке вполне удобно лежать, — подыгрывает он, хотя в голосе слышны нотки недовольства, — где мы находимся, чёрт возьми?       Аль-Хайтам, не отвлекаясь от своей попытки ослабить верёвки, вздыхает.       — База Фатуи недалеко от Аару, но не знаю, где именно. Судя по всему, это старая больница. Здание давно отдали частным лицам, теперь оно используется для хранения всего добра, которое они изготавливают.       Дерьмо. Нет, нет, нет.       Что там говорилось о выдержке Тигнари? Кажется, она разваливается с треском, рассыпается на миллионы песчинок, сейчас на атомы разложится, а дальше и до взрыва — ядерного — недалеко, потому что ситуация оказывается намного хуже, чем если бы их украла сумасшедшая фанатка Аль-Хайтама или съёмочная команда для больших просмотров в прямой трансляции пранка.       Они ведь уже всё нашли: доказательства подделок результатов, злоупотребления полномочиями, коррупции, совершения ряда преступлений, изнасилования, в конце-то концов!       — Не надо.       Тигнари непонимающе смотрит на парня.       На уставшем лице криминалиста читается «только ты не начинай» или даже «поздно уже переживать об этом», как будто Гандхарва может не делать этого.       Они, вообще-то, находятся в проклятом районе падших, куда глаза Бога больше не падают — иначе стали бы эти все ребята творить бесчинства, не боясь быть пойманными?       — Не паникуй так.       — Мне кажется, как раз таки настало время для паники, Аль-Хайтам, — говорит Гандхарва, безрадостно приподнимая уголки губ в подобии улыбки, — нам нужно выбираться отсюда.       Тигнари смотрит по сторонам в надежде найти какое-нибудь решение, но это было глупо — будь здесь хоть что-то полезное, то его сосед давно выбрался бы из лап Фатуи.       — Снаружи люди, — предупреждает Хайтам, заметив, что парень уже некоторое время взглядом царапает дверь.       — Что с нами будет?       Лучше бы он этого не спрашивал. Ему не хочется знать о дальнейших планах на их счёт, чтобы не отвлекаться ещё больше от поиска спасения — так думается немного сложно, слегка, всего лишь нервы — но из-за щекочущего горло страха слова вырываются прежде, чем он успевает вдохнуть.       На автомате.       Если скоро не на пистолете, который носят на поясах эти ребята.       Он уверен, что они там есть — висят заряженные, так и ждут, чтобы одну или две пули отправить в чей-нибудь висок. Вот, что думается, если не пускать кислород в мозг.       Вдох.       Секунда.       Выдох.       А Хайтам, спокойный как удав, молча продолжает руки свои тереть о стул. Скоро в красный покрасит.       — Они же не убьют нас?       Кислород, Гандхарва, кислород.       Вдох.       — Как минимум, им что-то от нас надо, — на этот раз отвечает, но от его ответа легче не становится, выдох, вдох, выдох, — а какие методы они будут использовать, чтобы получить это — уже другой вопрос.       О Архонты, лучше бы он молчал. Знал ведь, что ничего хорошего в голову лезть не будет от неоднозначного ответа.       Тигнари уверен, ему не понравится ни один из их методов.       — Надо выбираться, — повторяется он, — как нам выйти из этого дерьма?       Гандхарва редко позволял себе выражаться столь абсурдно вслух, потому что не для демонстрации такого рода словарного запаса тратил время за всеми книгами библиотеки, однако, находясь на грани потери последних нервных клеток, в его кипящем мозгу стираются все рамки приличия.       В бездну их, эти приличия! Человека тут к кушетке привязали как душевно больного — внимание, медика, а не просто человека. От него уже не ждут никаких демонстраций образованности.       — Как тебя поймали? — неожиданно поднимает голову Хайтам, — я не говорил, что ты знаешь о деле. Они не могли знать.       О, могли. Ещё как могли.       — Дотторе узнал, что я искал бывшего сотрудника, — стыдливо переводит взгляд в сторону, потому что знает — просчитался, сглупил, не был достаточно осторожным, — хоть и не в курсе, что это Ферехт. И думаю, он увидел, что я тебе названивал. Хотел связаться с тобой, чтобы сообщить результаты… подожди, ты тут со вчерашнего дня?       Хайтам кивает.       Верно, ведь он ещё вчера не брал трубку. То есть всё то время, пока Тигнари ужинал с семьёй, этот парень уже находился в лапах Фатуи.       Может кто-нибудь уже начал искать его, заметив, что парень не вернулся домой ночью? Семья, например?       Если бы Фатуи хотели избавиться от него сразу, то просто убили бы, не затягивая с процессом. Что им нужно было, раз они держат их здесь?       Учитывая давнее знакомство, с Хайтамом у них, скорее всего, ещё есть счёты. Раз уж они следили за его телефоном, то пораскинув мозгами, могли догадаться, что многочисленные звонки и сообщения Тигнари связаны с ними.       — Тебя поймали до того, как ты поехал на миссию?       Даже если и не родные, то следователь, к которому приставлен этот парень, может начать расспрашивать и искать.       — Нет. После встречи с Шэрил я шёл в бюро по делу, но прямо возле ворот меня поджидали.       Так же, как и его. Значит, следователь тоже не скоро начнёт искать его. Они замолкают на некоторое время, в голове прокручивая различные мысли.       Тигнари только пару часов назад ехал на мотоцикле и провожал закат, прижимаясь к крепкой спине. Совсем недавно ему казалось, что он лицом навстречу ветру почти касался неосязаемого — свободы. Лёгкой, тёплой, беззаботной.       Знают архонты, уже и отпуск от всего этого дерьма придумал, и совсем неважно, что никакой отпуск от практики студентам не дают. Он был уверен в том, что скоро отдохнёт. После полутора месяцев стресса от свалившегося на него груза проблем в лице скрупулёзного Дотторе и мерзких, продажных работников бюро, всё, что прилежный студент получил — заточение в палате заброшенной больницы с оптимистом Аль-Хайтамом (кошмар, он даже не знает, что может быть подозрительнее). Какая отвратительная альтернатива получается.       — Как хорошо, что он далеко отсюда, — тихий голос Аль-Хайтама вырывает его из мыслей.       Оу.       А ведь действительно. Если бы вчера Аль-Хайтам был не один, а с Кавехом, то он не остался бы в сторонке. Наверняка, этот парень ему тоже много раз названивал, и не будь он сейчас в другом городе, то Фатуи схватили бы и его. Их тогда было бы трое.       Четверо.       Гандхарва с ужасом понимает, что выйди он чуть позже из дома, то вполне мог встретить по пути Хайпасию и идти в бюро вместе с ней. Если только эти люди не планируют уже сейчас схватить её по приказу Доторе, чтобы пополнить ряд пленников.       — Скучаешь по нему? — спрашивает Тигнари, и парень дёргается, поняв, что произнёс личные мысли вслух.       Он отворачивается, не желая отвечать, и крутит связанными кистями, но Гандхарва уже успел заметить эту добрую тоску в блестящих глазах. Кажется, такую сторону Аль-Хайтам разрешает видеть одному лишь Кавеху.       Конечно, да.       В таких ситуациях начинаешь думать о самых дорогих сердцу людях, чтобы совсем не впасть в отчаяние. Гандхарва прогоняет образ близких, чтобы сосредоточиться на побеге. Не время раскисать.       — Чёрт, а ведь оставалось так немного… — Тигнари вздыхает, но тут его слух улавливает приближающиеся шаги.       — Неужели?       К счастью, властный голос Иль Дотторе раздаётся до того, как Гандхарва успевает выдать мысль о побеге. Он безумно благодарен Архонтам за то, что успел прикусить язык, но ещё возмущён появлением доктора именно сейчас. Так он ещё и не один пришёл — вместе с каким-то мужчиной в уродливой цветастой рубашке, а за ними и сомнительные парни в чёрных кофтах нарисовались.       Серьёзно, они даже модную одежду подбирают для соответствия образу районных группировок?       Только местного связанного шерифа из фильма не хватало для взрывной сцены с пленниками, криминальным авторитетом Фатуи и его остолопами — большими, пугающими и тупыми, которые только и могут, что бить; во всём остальном дураки, поэтому и назвали так свою группировку. Но надо отдать должное — даже без пугающего лица актёра Пьеро, который играет главаря — атмосфера в помещении остаётся напряженной.       У Тигнари даже дыхание захватывает. Дождливая погода прекрасно отражает царящее внутри настроение, и нет, не потому, что Гандхарве уже хочется плакать и метать всё вокруг от бессилия на фоне нарастающего страха.       — Как много вы нарыли, ребята? Тигнари, меня ты уверял, что никого не нашёл. Надеялся, что я поверю?       Он ему не нравился. Иль Дотторе раздражал его одним своим видом. Последний разговор в курилке всё ещё звенел в ушах, отдаваясь отголосками запаха виноградных сигарет — тех самых, от которых ему хочется выблевать все внутренности. Как бы неприятно ему ни было это признавать, доктор был прав. Ещё одна причина не любить его. Список растёт с каждой минутой.       — Дотторе.       — Я хотел по-хорошему, Тигнари, честно, ты мне нравился первые пару минут нашего знакомства, — говорит с лицом страдальческого отца, громко стуча классическими туфлями в сторону кушетки.       Гандхарва готовится к резкому удару, сжав челюсть, но рука мужчины аккуратно ложится на его живот и поднимает рубашку.       Парень, совсем не ожидавший такого, глаза удивлённо распахивает, застыв от шока. В следующую секунду холодные перчатки касаются белоснежной кожи, и парень дёргается, позабыв, что руки припечатаны к несчастной больничной кровати.       — Ты что делаешь?! — возмущение наполняет комнату громким голосом.       Дотторе, кажется, настолько привык к крикам людей, что даже глазом не моргает, и продолжает смотреть на выпирающие рёбра парня, да слегка давит на бока.       Отвратительно.       Ему хочется отрезать все те части кожи, которых касаются чужие руки. Воспоминания о происшествии с Нилу и Скарамуччей сковывают его чувство достоинства тошнотворными мыслями.       Он сам не раз прикасался к людям, но никогда не делал этого без необходимости — только если нужно оказать первую помощь. Даже к Сайно на трезвую голову не смел тянуться.       О Архонты, если прикосновения нелюбимого человека ощущаются именно так, то Тигнари стоит руки отрезать за то, что он в ту ночь выпускного прижимал к себе Радкани; губы сшить двойным крестиком, что посмели целовать без разрешения друга в безысходном положении; язык вырвать и сжечь вместе с мозгами, чтобы никогда. Никогда больше не сметь даже мысли допустить приближаться к нему, чтобы Сайно не пришлось чувствовать себя грязным, как чувствует себя сейчас он.       — Убери руки!       — Спокойно, я же доктор. Ты ведь не думаешь, что меня интересует твоё тело? — как ни в чём не бывало говорит мужчина. — Я бы сказал, что меня больше привлекает то, что у тебя внутри, но только в профессиональных целях. Я осматриваю тебя.       Прекрати, прекрати, прекрати.       — Это ещё зачем? — пытается держать себя в руках, — не нуждаюсь в осмотре.       — Ты ведь не куришь, вот я и надеялся, что твои лёгкие будут пригодными.       — …       В глазах Гандхарвы — осознание абсурдности ситуации.       Пригодные лёгкие.       — Но я просмотрел твою медицинскую карту, — деловито продолжает он, вытащив из кармана стетоскоп, — в шестнадцать у тебя было воспаление лёгких второй степени тяжести, ты пролежал в больнице с пневмонией две недели, а потом ещё два года отходил. Но сейчас тебе девятнадцать, уже намного лучше, да?       Из Тигнари вырывается хихиканье. Какой позор, как ребёнок, который не хочет позволять лечащему врачу трогать чувствительные места из-за боязни щекотки.       — С каких пор ты занимаешься торговлей органов? — хмурится Хайтам, до этого молча наблюдавший за всем происходящим.       — Лично я этим не увлекаюсь, — будничным тоном отвечает Дотторе, — но в Фатуи есть пара таких людей. Не дёргайся, щекотки так сильно боишься, что ли? Что за чувствительность?       Ещё и хихикать от щекотки запрещает. Возмутительно.       — Чёрт, это больно, — сквозь отчаянный смех проговаривает Гандхарва, — что за пытки такие?!       — Действительно, — хмыкает Хайтам, — тебе определённо выбрали не тот способ пыток.       Заткнись, пожалуйста.       Гандхарва даже ответить не может — дыхание восстанавливает после пыточного осмотра. И кто виноват, что его положили на кушетку, а этого угрюмого парня заставили сидеть на заднице больше суток?       — А ты, как я понимаю, сегодня настроен на беседу? Может тогда поговорим? — мужчина отрывается от кушетки и наклоняется к соседу. Зря.       Хайтам плюёт в лицо доктора.       Тут даже Тигнари замирает от шока, огромными глазами смотря на испачканное слюной щеку Дотторе, но в следующую секунду его начинает трясти — о Архонты, удержите от страшных последствий — в попытке сдержать смех.       Будь у него такая наглость, он бы и сам с удовольствием сделал это, но резкий удар от парня в уродливой цветастой рубашке вмиг отгоняет желание.       Затем второй. Третий.       Хайтам не двигается. Совсем.       Гандхарву пробирает до дрожи мысль, что тот, кажется, не дышит, но недовольное шипение Дотторе при проверке пульса Хайтама и комментарий «ты его опять вырубил» вновь успокаивают.       — Достаточно, — мужчина переводит взгляд на пленника в сознании и возвращается на прежнее место.       — Убери свои грязные руки.       — Оу, не волнуйся, я тщательно следую чести медработника — снимает перчатки и из кармана халата достаёт новые, — при мне всегда есть одноразовые, меняю их на осмотре каждого клиента.       Да причём тут это?!       — Что ты несёшь? — хмыкает Тигнари, раздражённо блеснув глазами, — лишаешь людей работы, будущего, жизни, так о какой чести медработника ты говоришь?       Он слишком остро реагирует, но что ему ещё остаётся делать, если он уже по уши втянут в конфликт между двумя группировками? Правда, он всего лишь хотел спокойно закончить практику в бюро и не дать разрушить жизнь своей тёти.       Почему же правильный поступок обернулся так чертовски плохо? Было ли это вообще правильным решением? Тогда казалось, что да. Теперь он не так уверен. Как бы там ни было, он не мог прятаться и делать вид, что не в курсе о злодеяниях доктора. По крайней мере, Тигнари сам пытается себя убедить — он не мог поступить иначе. К тому же, они знали, что поставлено на карту.       — Не надо вешать на меня всё зло, — вздыхает Дотторе, — видишь ли, жизнь так устроена, что всё идёт в пользу чему-то. Даже если ты умрёшь, твои органы могут спасти двух-трёх человек.       С ума сойти.       — Если я умру, а не буду специально убит, — отмечает Тигнари, — есть разница.       — Мне нравится то, что ты ценишь жизнь, — стетоскоп в его руках опускается с лёгких к сердцу, и быстрое сердцебиение парня сладко отзывается в ушах, заставив сухие губы растянуться в довольной улыбке.       Дотторе нравилось чувствовать жизнь чужого человека в своих руках, и это раздражает Гандхарву ещё больше. Даже если он язвил или раздражался, не мог скрыть свой страх от мыслей о скорой смерти.       — Меня редко окружают позитивные люди.       — Наверное потому, что ты — ходячая опухоль, — едко отвечает он, — не думаю, что можно встретить человека, который бы радовался раку.       Кроме Хайтама, и только потому, что рак — Кавех.       Вау, Сайно нужно гордиться тем, что его каламбур заразен. Уже не только Хайтам в этом положении двусмысленно говорит, но и Тигнари допускает мысленные шутки.       Это явно было преуменьшением века, ведь для доктора могли бы найтись сравнения и похуже, чем болезнь, убивающая почти десять миллионов человек в год, однако, в голове Тигнари всё ещё находились отголоски разговора со Скарамуччей и потухший взгляд аметистов. Всего пару минут назад он думал, что его скоро настигнет та же участь, а теперь Гандхарва омонимами кидается в голове.       Парень бросает косые взгляды на человека в цветастой рубашке, ожидая какой-либо реакции, но тот не обращает на него внимания. Ситуация оказывается не настолько ужасной, какой он её себе представлял.       Кроме того, у него целая команда поддержки в лице будущего высококвалифицированного криминолога, который временно отключён.       Этот дуэт когда-нибудь мир спасёт, если выберется из лап Фатуи.       — Мы перешли на оскорбления? Как некрасиво, — Дотторе машет помощнику рукой, и тот приносит поднос.       Что на нём находится, Гандхарва не разглядывает, но плохое предчувствие проносится по всем точкам позвоночника.       — Ты в курсе, что люди начнут нас искать?       — Тигнари, — доктор стучит пальцами по новой упаковке шприца и искоса смотрит на него потемневшими глазами, — ты не первый, кто так говорит.       «Он знает, за какие нитки надо тянуть»       «Один неверный шаг и считай, что в морге окажется новый труп — твой или твоего близкого.»       Да, Скарамучча, спасибо, что напомнил.       — Будешь запугивать их или изнасилуешь?       — За кого ты меня принимаешь? Не волнуйся, твои органы не подходят для донорства, поэтому сделаем всё аккуратно и естественно, чтобы меня в лишний раз не дёргали по пустякам. Знаешь, какие дела в большинстве случаев закрываются в бюро быстро и без проблем? — его демонические глаза уничтожают в Тигнари всю смелость, и от шёпота низкого голоса у парня сердце падает в пятки от ужаса, вдох, вдох, делай же вдох, чтобы не задохнуться, — передозировка. Легче всего сделать так, чтобы человека посчитали наркоманом, который немного переборщил с дозой. Это твой первый раз, так и быть, сделаю тебе небольшой подарок. Оценишь новый товар и скажешь, как тебе, — он выпрямляется, — видишь? Какой из меня насильник, я же людям ощущение рая даю.       — Кому ты врёшь… — сквозь зубы проговаривает Гандхарва, — Скарамучча и Нилу…       — Ох… ты об этом. Стоит отдать должное, я тебя недооценил. Давай проясню за такие старания, — Дотторе вытаскивает шприц из упаковки, — видишь ли, Сказитель получил то, что заслужил. Ты в курсе, как относятся к таким заднепроходним мальчикам в нашем районе, — Гандхарва губы сжимает, ощущая себя униженным, — парнишка совершил ошибку, когда, зная это, пошёл на такой грешок. Честно, я хорошо к нему относился, даже лекарство дал, чтобы он расслабился и не запомнил боли.       Что? Так это происходило? Затравили и изнасиловали?       — Скарамучча был не просто любителем члена в зад. Он изначально был в Фатуи, но из-за члена какого-то парня с другой стороны решил, что сможет увильнуть от нас. С ним могли разделаться и похуже, так что считай, что ему повезло отыграться обычным весёлым видео на память, — от сказанного у Гандхарвы ком застревает в горле от шока, — и никакого изнасилования не было. Он ведь не девушка, чтобы лишаться невинности.       От слов мужчины, его спокойного тона, восприятия совершённого преступления у него лицо бледнеет с каждой секундой, и неприязнью сердце наполняется. Уже выходит через край, выливается в дрожь пальцев и сбившееся дыхание.       Он смотрит в потолок стеклянным взглядом, за которым пламя пышет, как в крематории. Ему хочется всего и сразу — ударить, убежать, оглохнуть.       Мало того, что изнасиловали несовершеннолетнего мальчишку, так ещё и измывались над ним, сняв всё на видео! Есть ли этот материал у Скарамуччи? Как ему всё это время жилось, зная, что кто-то ради забавы запечатлел его самое страшное воспоминание?       Больше всего Гандхарву поражает последняя фраза. Он просто отказывается понимать его позицию.       — Не изнасилование? — он поворачивает голову. — Только потому, что он не женского пола? Тогда что произошло с Нилу Зубаирой, доктор?       Лицо Дотторе обретает суровость. Тема с Зубаирой ему явно не по душе, но Гандхарве уже нет смысла молчать — сейчас ему введут препарат и лишат рассудка, так имело ли это значение?       — Она умерла девственницей, — с нажимом повторяет мужчина, — изнасилования не было.       Тигнари даже на миг кажется, что он видит силуэт хрупкой четырнадцатилетней девочки в испачканной одежде.       Он ощущает всю острую боль и горькую обиду, поселившуюся в её сердце — застывшем, холодном, давно похороненном глубоко под землёй. От него, на самом деле, не осталось ничего, лишь пустота между рёбрами костей разложившегося маленького трупа. Она ведь мертва, её больше не могут задевать слова живого человека — даже если это мразь по имени Иль Дотторе.       — Заткнись.       Но Гандхарва тоже живой — дышит, чувствует эту обиду, задыхается от чувства несправедливости и потока накопившейся ненависти. За неё, Сайно, всех ребят, которые дорожили Зубаирой, Скарамуччу, Хайпасию. Разве кто-то из них заслуживал того, что с ними стало из-за этого человека?       — Кто тебе сказал… — его голос, полный злости, в шёпоте звучит проклятие, — кто тебе сказал, что заставлять кого-то брать в рот — не изнасилование, ты, больной ублюдок?       У животных с таким пониманием мозг устроен по-другому. Тигнари понимает, что проблема у Дотторе в голове, иначе какой здоровый человек — не то, что доктор, обязанный спасать человеческую жизнь от физических и психологических повреждений — может говорить и верить в такую немыслимую ерунду? Шок от совершённого преступления? Нет, этот мужчина не имеет никаких оправданий. Он не может иметь их, когда взглядом равнодушным отвечает на вопрос Гандхарвы. Не заслуживает ни оправданий, ни прощений.       Тигнари глаза отводит в сторону, когда видит приближающийся шприц. Он никогда не боялся уколов — смехотворно было бы, если бы с таким страхом на медика поступил — но вот то, что было внутри, пугает своей неизвестностью.       Цвет препарата тоже сомнительный — Гандхарва вообще никаким кристально-синим жидкостям никогда не верит. Игла входит в кожу мягко, безболезненно — стоит отдать должное умелым рукам доктора, опыт в этом виден на глаз. И когда по телу разливается сладкая смерть, Ганхарва сглатывает ком в горле, мысленно стараясь убедить себя в том, что ещё ничего не кончено.       Я не хочу умирать.       Он не может. Не должен. Доктор сначала хочет проверить свой мутный препарат, использует его как подопытную мышь; есть шанс, что иммунитет выдержит этот грёбаный наркотик и летального исхода не будет.       — Хватит и этой дозы, у него высокая чувствительность. Проверим, как препарат начнёт себя проявлять, — голос доктора с каждой секундой заглушается непонятным шумом, — мне надо сходить проверить, что там…       Он шумно выдыхает через ноздри, ощутив дрожь, пробежавшую по рукам к кончикам пальцев, прикрывает глаза и считает медленно до десяти, тридцати, пятидесяти.       Тигнари ещё в сознании.       И в бездне — поглощённой тьмой и холодом.       Ему кажется, что ничего больше не происходит, вокруг лишь сплошная темнота, пустой сон. Возможно, в составе сомнительного препарата было что-то, что имеет усыпляющий эффект? Или это уже потусторонний мир, куда души деваются после смерти?       Тогда почему здесь ещё и он? Гандхарва, как искушённый, не в силах противостоять, падает в эту бездну и теряет хрупкие остатки тепла при виде знакомого лица. В какой-то момент окружение вокруг него становится более чётким — вырисовываются знакомые очертания дорог, крыш домов, моста и реки — той самой, куда он в детстве убегал поиграть.       Это место наполнено приятными воспоминаниями о беззаботном времени, но человек, который находится в паре метров от него, скрываясь от солнца в тени моста, не был его частью.       Он был из другого времени, далёкого, полного эмоционального напряжения. На нём те же вещи: кожаная чёрная куртка, потёртые джинсы и грубые большие ботинки. И стоит он, явно ожидая Тигнари, потому что смотрит на него пристально своими невероятными рубинами.       Сайно хорош, идеален на расстоянии, что колени подкашивает. К нему не подойти, им только со стороны восхищаться, в глаза ему смотреть и прислушиваться к голосу — шёпот смерти, Тигнари, это не он говорит, не верь ему, не слушай — чтобы до холодных мурашек довёл. Ему не нужно кричать и угрожать громкими речами, чтобы с ума свести людей. А на Гандхарву и вовсе достаточно просто с улыбкой посмотреть, чтобы поразить. И он поражает. Смертельной пулей в самое сердце.       Это не он. Не его руки тянутся к тебе, чтобы согреть в этой бездне. Не верь.       От него пахнет смертью, пустотой, обманом, но кто бы мог подумать, что Тигнари даже такой иллюзии легко уступит.       У него вдруг защемило в груди и защипало в глазах, когда чужие пальцы заботливо убрали прилипшие влажные волосы с лица.       Пустой Сайно выглядит таким, каким он хотел его всегда увидеть — влюблённым по уши, досягаемым и своим. В нём не чувствуется ничего — ни тепла и холода живого человека, ни изюминок и изъянов, ни прошлого. Никакой Нилу Зубаиры, а значит никакой потери, горя, восстановления. Он полностью состоит из фальшивой большой любви к Гандхарве.       Эта иллюзия влюблённости толкает его к чёрному мотоциклу, заставляет упереться тазом в сиденье, и опускается перед ним на колени.       — Тигнари, — чужие руки скользят вверх по бёдрам и обхватывают в кольцо, обнимая его.       Радкани голову роняет на его колени, смотрит преданно, как собака на своего хозяина, прося ласки.       Он не может ни сопротивляться, ни уйти с головой. Ужасное чувство. Долгое время ему удавалось избегать суровой реальности. Это было довольно легко, пока мысли оставались, как он думал, трезвыми.       «Всё в порядке, это дерьмо не будет распространяться так быстро, если следить за дыханием» — какой обман. Он правда надеялся на это?       «Я не уступлю какой-то психотропной дряни» — смешно даже.       Каждый раз, когда перед глазами возникало до боли знакомое лицо, беспощадная реальность разрушала веру в себя, которую он с таким трепетом создавал.       Да, парень понимал, что Сайно здесь нет, и его улыбчивое лицо — игра воображения, но надеялся справиться с этим.       Тигнари просто оттягивал принятие своей слабости как можно дольше, до тех пор, когда жестокая правда больше не сможет угрожать искалечить его сердечно-сосудистые или дыхательные пути. А теперь до него дошло.       Он бы не произносил твоё имя вот так.       Гандхарва боялся встретиться лицом к лицу со своими несбыточными мечтами, боялся, что оно может с ним сделать, если он позволит себе поддаться. И когда Гандхарва, наконец, сдаётся, его накрывает волна удушающего ужаса от внезапно возникшей мысли.       Сайно не стал бы этого делать.       Возможно, он так и не исцелился от того поцелуя на балконе, но, по крайней мере, его открытая рана больше не кровоточила.       Тигнари не чувствует былой обиды и боли. Наверное, дело было во времени — прошло больше двух лет; а может всё из-за того, что он узнал всю правду о Нилу Зубаире и её ужасной смерти. Что бы там ни было причиной, он уже не воспринимает произошедшее так, как тогда.       — Не трогай.       Сайно взгляд растерянный поднимает, когда его проворные руки убирают с бёдер, но в следующую секунду он хватает кисти Тигнари и прижимается к ним щекой.       Горячие ладони ощущают мягкость чужой кожи, и парень не сдерживает в себе желание погладить её большим пальцем. От этого рубины радостно блестят. Как устоять, если Радкани льнёт в ответ на прикосновение, да глаза от удовольствия прикрывает? Это нечестно.       Гандхарва делает шаг в сторону, но Сайно — нет, не Сайно — не отпускает его руки.       Ты — не он. Ты — моя пустота.       — Злишься на меня, — говорит он, целуя тонкую кисть, — почему?       И как ему с пустотой разговаривать, когда она сидит перед ним на коленях, соблазняя, и взгляд, полный щенячьей верности, бросает из-под ресниц. Голова, лежащая на его коленях, поднимается, и Тигнари намного легче держать себя в руках, когда парень перестаёт его касаться. Этот обманчивый яд готов сделать то, что никогда прежде не делал его Сайно, и злиться тут есть на что.       Просто ты не настоящий.       — Нет, просто…       Он прижимается к нему вплотную, заставляя неудобно опереться на байк, подставив руки в обе стороны по бокам; касается носом чужого — ласково играя в дьявольский соблазн — щекоча поцелуем по-кошачьи; а улыбается — бездну Тигнари освещает — так мягко, что в душе непозволительно теплеет.       У Гандхарвы разум туманится, кончики ушей невольно алеют. В нём слишком много чувств пробуждают такие мелочи.       Радкани бы ему так не улыбался, но Тигнари хочется поверить, сдаться своим желаниям, и хоть где-то ощутить на себе напор того, что его жалкие — всё это время прятавшиеся внутри из-за давления мозга — чувства всё-таки взаимные; что объект его воздыхания — несущий в себе ключи от чувства поднебесья — не видит в нём просто друга — и преисподней; что у него есть все шансы, а не жалкие попытки заглушить своё кричащее сердце. Нравится ли он ему?       — Нравишься, — конечно же, Сайно из его грёз отвечает ему сразу.       И смелеет, губами ведёт дорожку невесомых — едва ощутимых, словно порхающие крылья бабочек — поцелуев от щёк до ушей, будто вкладывая признание в эти невесомые касания, а дойдя до чувствительных ушей, теряет контроль.       Самые слабые места Тигнари заставляют лёгкие сжаться от нехватки воздуха.       Обнажив острые клыки, парень прикусывает мочку, оттягивает её, играясь в одному ему понятные игры, и после обводит языком весь контур. Гандхарва дышит загнанно, ощущая себя пойманным в ловушку — даже вырваться от охотника не хочется — и то, что Харли очень опасно шевелится под ним, ухудшает положение, заставляя и без того отбивающее ребра сердце затрепыхаться в торопливом ритме.       — Ты мне очень нравишься, — повторяет он, чаруя магическим шёпотом.       Тигнари глаза прикрывает, искушается сладкой смерти — впитывает яд обмана без остатка, принимая в себя. Ему хорошо, когда он отключает голову и игнорирует здравый смысл.       Всё, что находится за пределами этого тепла, перестаёт иметь значение — его жизнь тоже — поэтому он плывёт по течению. Если уж умирать, то так — ощущая полную эйфорию от любви, о которой он мечтал. Здесь Сайно любит, хочет, отвечает, принадлежит и все самые потаённые желания исполняет.       Проворные пальцы Радкани, пользуясь моментом, умело проносятся под футболку, мягко огладив неровности; он тянется выше, вызывая табун мурашек, останавливается на груди; и под его холодной ладонью сердце бешено бьётся, отзывается на своего человека, хочет прыгнуть в руки — бери, забирай, оно давно твоё.       И этот Сайно забирает — сжимая второй рукой волосы на затылке, целуя горячо в губы, бедром прижимаясь к его — О Архонты, Тигнари сгорит от того, что чувствует внизу. Возбуждение обоих упираются в друг друга сквозь тесные джинсы. Будь оно всё проклято. Его поцелуй такой же невероятный, каким когда-то запомнился.       Руки Гандхарвы в это время смыкаются на талии чужой — тоже под футболкой — и ощутимо сжимают кожу, прижимаясь теснее, насколько это вообще позволяет материальность.       Ему хочется всего — души, мыслей, чувств, тела, прошлого и будущего — Сайно.       И он здесь, с удовольствием отдаёт ему всё это: принадлежит ему, думает о нём, любит, хочет, ждёт и остаётся с ним.       Губы скользят ниже, касаясь настойчиво бледной шеи; обжигают горячим дыханием, выцеловывая неторопливо изгибы — и на ямке между ключиц языком скользит вновь вверх, до двигающегося кадыка — пока руки Тигнари ползут по подтянутой спине, царапая едва ощутимо.       Ладонь на его груди кажется ещё холоднее, и вторая рука парня сжимает затылок до боли. Гандхарве нечем дышать, было ли это способностью любви — высасывание воздуха из лёгких — знает один Архонт, но в какой-то момент становится невыносимо. Как ему может быть хорошо и плохо одновременно?       Настолько, что голова разрывается от этого. Пальцы чуть ли не рвут волосы на затылке, и Тигнари жмурится, не в силах больше терпеть это.       — Угх… — он распахивает глаза и первое, что различает, — холодный свет от круглой лампы, падающий прямо на лицо. Миллионы звёзд вихрем проносятся перед ним.       Приторный привкус железа во рту оказывается кровью. До него это доходит, когда он поворачивает голову — по ощущению, как тяжёлый камень — на бок, и из носа обильно вытекает алая жидкость. Давление перестаёт скакать так сильно и спустя бесконечность в бездне затылочная боль утихает. Грёбаное свёртывание крови. Гандхарве хочется размельчиться на мелкие атомы — помимо гудящей головы, по всей его спине будто проехали танком, и колени бьют тревогу, отзываясь острой болью. Ему их оторвать пытались что ли?       Лучше бы сразу шею свернули, чем просыпаться в таком состоянии.       Худшего психотропного препарата в жизни не придумать. За считанные мгновения вознести на семь небес, а затем также спустить в пекло ада, оставляя после себя огромную дыру в расколотом сознании.       А он там плавился от иллюзии любви и счастья. Какой кошмар. Вот почему люди становятся зависимыми от подобных вещей.       — Сильно действует на кровообращение, понижает давление, противопоказано для тех, у кого могут быть проблемы с почками, — перечисляет Дотторе, шагнув в сторону Гандхарвы, — что-нибудь ещё?       Да, пожалуйста.       — Сдохни, — вырывается проклятье шёпотом.       Если бы парень не выглядел настолько подавленным, то звучало бы куда жёстче.       Доктор хватает его лицо, поворачивает к себе, из-за чего идущая в носу кровь снова стекает к горлу; и смотрит на него пристально, будто мысли чужие читает. Тигнари, обессиленный и сгорающий от поднявшейся температуры, не может сопротивляться. Взгляд потухших диоптазов скользит по чужому лицу. Шрам на лице Дотторе плывёт забавно — грёбаный препарат искажает его и без того уродливую физиономию. Однако Гандхарва всё равно различает довольную ухмылку.       — Расстроен, что эффект чуда прошёл? — в голосе звучит фальшивое сочувствие, — Не волнуйся, милый, это была лишь проверка для определения нужного количества дозы… — остальные слова заглушает боль в спине.       Почки. Это сильно вредит почкам, как и большинство антибиотиков. Он не выдержит следующий подход.       — На этот раз я тебя отправлю в твой рай. Используем немного меньше.       Слишком больно. Не надо.       Названный Дотторе рай — пару минут обманчивого наслаждения, но, когда это время проходит, Тигнари кажется, что он вечность проводит в котле дьявола. Это напомнило ему о тех временах, когда он сильно заболел и пролежал в больнице две недели. Каждую ночь, задыхаясь от пневмонии, парень думал о том же, о чём и сейчас:       Я не хочу умирать. Я не хочу умирать. Я не хочу умирать.       До определённого времени. Теперь же, он просто сомневается в том, что проснётся во второй раз.       И в третий.       И, блядь, в четвёртый.       Как надолго его хватит? Пока кровь из носа не перестанет течь, а мозг окончательно не расплавится? Может, боль в пояснице уже просто отключит ему всю систему, отвечающую за соображение?       А в галлюцинациях у него жизнь прекрасна. Там Хайпасия встречает их с Сайно у себя дома; её дети любуются Харли, мечтая с ветерком покататься на ней, пока тётя берёт слово с Радкани, что он не клюнет на щенячьи глазки маленьких оборванцев; родители Тигнари принимают его отношения. Мир кажется идеальным настолько, что Гандхарва, каждый раз забывая, что он в проклятой бездне, созданной доктором, снова и снова получает душевную пощёчину.       Будто удар за то, что хочется быть счастливым, когда совсем не заслуживаешь.       Ему страшно до дрожи в пальцах, к горлу вновь подступает рвота, преграждает дыхательные пути. Он задыхается — от удушья, слёз и произнесённых слов Сайно. Почему, когда он оказывается под препаратом, то не помнит ничего о реальности, а стоит проснуться — прекрасные грёзы остаются в его голове? Это больно.       Больно, больно, больно.       Больно физически. Морально он уже давно истощён настолько, что даже не пытается вырваться — позволяет обману утешать себя перед тем, как окончательно не заболеть. Больно даже тогда, когда он просыпается в очередной раз, а доктора уже нет.       Спустя вечность, кажется, проба препарата завершилась. Или теперь они только ждут, когда Гандхарва получит передоз и сразу откинется.       Когда Аль-Хайтам, всё это время находившийся в отключке, привязанный к стулу, просыпается, Тигнари уже некоторое время лежит, опустошённым взглядом смотря в потолок. Парень сразу замечает, что с ним всё не так.       — Тигнари?       — Что ты будешь делать, когда всё это закончится? — сиплым голосом тихо спрашивает Гандхарва, на что его сосед замирает.       Он сейчас действительно спросил это?       Аль-Хайтам прищуривается, но отвечает:       — Когда все получат по заслугам, будут отправлены под стражу, а я освобожусь от этих хлопот — поеду к нему.       К нему — это к человеку, рядом с которым он сможет восстановиться после всего этого дерьма. Нет сомнений, что Кавех с ним будет ругаться из-за того, что он пропал без предупреждения, но это всё будет неважно, если Мухандис позволит находиться рядом. В первую очередь хочется туда, где ты ощущаешь себя комфортно. Аль-Хайтам просто хочет домой.       — Гм, — только и произносит Тигнари.       — А ты?       Гандхарва молчит.       — Куда пойдёшь в первую очередь, когда выберешься отсюда?       — Уже никуда, — звучит тише, но Хайтам всё отчётливо разбирает, — не могу ходить. Мне больно.       Глаза Аль-Хайтама темнеют от услышанного. Наверняка, он подумал о чём-то другом, но Тигнари практически не различает сейчас реальность от кошмара, в его голове лишь кричащая сирена, отзывающаяся на боль во всём теле.       — Как долго я был в отключке? Два часа?       — Не знаю, — ему уже разговаривать не хочется, — я думал, что провёл здесь больше месяца.