Песчаная буря носит твоё имя

      У неё душа была в осколках.       Даже тогда, когда небесные нефриты в её больших глазах сияли радостно рядом с ним и солнце уступало в лучезарности её улыбке, Нилу состояла из хрупкого стекла сентиментальности и легко роняла слёзы. Над мелодрамами, социальными экспериментами, грустными клипами сопливых песен о тоске по любви. Она всегда подбирала слова при разговоре с другими, чтобы, не дай Архонт, случайно не расстроить своего собеседника. Девушка не умела отказывать, поэтому люди часто пользовались её страхом сделать кому-то больно. Несмотря на это, Зубаира оберегалась стойкими друзьями и была благодарна им — Кандакии, Кавеху, Аль-Хайтаму и Сайно. Если кто-то позволял себе лишнее, то имел дело с ними. Все они скрашивали её жизнь.       А Радкани был благодарен ей.       За то, что она научила его новым чувствам, в которых мальчишка, выросший без материнской любви, в одиночестве никогда бы не разобрался. Показала на примере, как мир — серый и тусклый, особенно, если ты живёшь в Богом забытом Аару — может окраситься в яркие оттенки; а радостная улыбка свести с ума от пылающего пламени в груди.       Научила его извиняться за резкость своими слезами, от которых в сердце мальчишеском кололо больно, а голову накрывало чувство вины. Заслуженно. Впредь он старался обращать внимание на состояние человека и подбирать слова, чтобы не ранить словами. Это действительно многого стоило.       Зубаира дала ему стержень и мотивацию выбраться из захолустья, чтобы зажить достойной жизнью; хотеть добиться чего-то большего, чем обычные драки в студии дедушки; думать о том, что с ним может быть потом — в будущем, когда они должны будут закончить школу. И он начал стараться найти что-то для них, представляя будущее, где они не нуждаются в деньгах. Даже узнал о том, что ему оказалось по рукам в учёбе — история. А ещё…       Нилу Зубаира заставила его учиться на своих ошибках.       Познать горечь, узнать все свои изъяны в характере, сделать выводы, сквозь страх одиночества отпустить и сделать шаг вперёд. От смерти, холодной каменной плитой оставшейся на кладбище. Целый шаг. Но не остальной путь.       Она не научила его двигаться дальше и снова чувствовать себя живым после расколотых представлений о счастливом будущем; не рассказала, как можно сердце, безжалостно разбитое вдребезги, снова заставить трепетно стучать в потеплевшей груди; не показала, какими могут быть прекрасными глаза, считавшиеся собственным хозяином природным дефектом, уродством от ошибки генов. Нилу научила его принимать любовь, но не отдавать её также взамен, и в этом была погрешность самого Радкани.       Всему этому научил его Тигнари. Снова улыбаться в дождливую погоду, когда забыл зонтик — потому что у другого он точно есть; любить играть в карты с вопросами, хотеть держать человека рядом — а если человек не ходит, то самому к нему тянуться. Даже спустя время.       Он дал понять, что любить — не значит довольствоваться одним лишь присутствием рядом, а требовать взаимности или, не получив её, уйти. Как сделал это Гандхарва. Не заставлять, не унижаться, а просто дать выбрать его либо отпустить. Потому что так правильно — человек должен ставить своё сердце на первое место.       И сейчас Сайно делает это, вновь стоя перед её могилой в дождливый день. Камень холодом — таким же, как разум парня — отдаёт, не позволяя слезам небес проникнуть в себя. Также, как и не позволяет ни одному живому донести что-либо мёртвому. Потому что могилы — место хранения останков того, кто больше ни в чём не нуждается. Но Радкани и не надо. Он пришёл сюда впервые с момента окончания школы не для того, чтобы любовь детскую вспоминать. Уже давно нет.       — Я пришёл попрощаться, — легко произносит он, опустившись перед её именем, — прости, что не сделал этого сразу. Прошлый раз мне казался последним, но я снова здесь, и не потому, что не отпустил тебя. Мне захотелось поставить все точки над буквами и закрыть нашу историю официально, — зажигает палочку благовония и, как только показывается тонкая струя дыма, опускает её конец в маленькую щель, чтобы та держалась, — представь, что это официальная подпись и утверждающая печать. Как обещание.       Он улыбается — впервые перед её могилой — совершенно легко и искренне, хоть и чувствует отголосок тоски в душе.       — Нет, не как обещание. Просто как факт. Ведь я клялся до этого себе, что моя любовь к тебе навечно, — внимательно следит за поднимающимся дымом, — хотел никогда никого не подпускать к сердцу, думая, что оно похоронено здесь навсегда, но вот проходит четвёртая весна после оборванного конца нашей истории, а я уже не вспоминаю твои черты лица, — переводит блестящие рубины на чужое имя, и вроде бы представляет примерный оттенок насыщенности рыжих волос, — сказать честно, твои ночные тени перестали преследовать меня ещё в выпускном классе, но тогда я хотя бы думал о тебе больше. А перестал приходить сюда, потому что переживал из-за другого человека. Стоит ли мне извиниться? Если да, то прости. Теперь я стал эгоистом… хотя, всегда им был, — вздыхает устало, выпуская тёплый пар.       Дым, струящийся от кончика палочки благовония, кружится в медленном танце, окутывает его лицо. Так могли бы легко касаться нежные девичьи ладони, чтобы стереть изящными пальцами капли дождя с щёк Сайно. И Радкани вновь ощущает это тепло — неосязаемое, лёгкое, обманчивое.       — Все мои раны — физические и психологические — заживают быстрее благодаря ему. Он меня лечит, даже если я делал ему больно, пусть и неосознанно. Когда мы встретились спустя два года, он сказал, что теперь может быть со мной друзьями, но я не верю. Не хочу верить. К счастью, в актёрстве он уступает тебе. Но в остальном — ни на один процент. Вы такие разные, что даже сравнивать будет глупо. Нилу… — он потянулся рукой, чтобы коснуться камня, но внезапно остановился, почувствовав, что если дотронется — предаст себя и Гандхарву, — спасибо за прошлое. Всё то, чему ты меня учила, что показывала, чем делилась — я теперь хочу делать с ним.       Парень поднимается с места и двигается по тропинке в сторону выхода. На этом его душа обретает лёгкость и щекочущее в груди приятное волнение перед встречей с Тигнари. Но прежде всего он должен сделать то, что когда-то попросила его Кандакия.       Дешрет всё ещё остаётся для него важным человеком, хоть они и видятся намного реже с тех пор, как повзрослели. Она напоминает родственницу, с которой можно встретиться на летних каникулах, но после того, как разъедутся по своим городам — выходить на контакт только по надобности. И всё равно оставаться родными людьми.       В детстве же они, живя по соседству и учась в одной школе целых 10 лет, виделись каждый день. Благо, хоть в разных классах. Но даже так, он никогда не обсуждал свои романтические чувства. Про их отношения с Нилу она узнала уже тогда, когда заметила, как Радкани во время большого звонка стал пропадать в другом корпусе школы. Просто делиться таким — смущающим, личным — даже с близкими тяжело. Поэтому Кандакия по любым любовным вопросам бегала к Кавеху.       А как хорошо было в детстве, когда никого из них не волновала вся эта сопливая романтика. Тогда и заботы были другие.       Например, в двенадцать Сайно был слишком занят мелким хулиганством вместе с Кандакией, которая сначала едва ли не прыгала от восторга, а потом переживала из-за моральной стороны вопроса расписанных половыми органами заборов грубого соседа.       Затем наступал страх сгнить в колонии для несовершеннолетних, если их преступления раскроют, но Радкани быстро успокаивал её тем, что в этой колонии они станут настоящей королевской верхушкой, обзаведутся собственной свитой, и даже работники тюрьмы будут спрашивать у них разрешения, чтобы сходить в туалет. Фантазии о тюремной романтике прервались только тогда, когда Кандакия выдала очевидный факт — их посадили бы в разные тюрьмы, потому что они мальчик и девочка.       Это потом, в старшей школе, у Дешрет появилась обожаемая Дэхья, а у Сайно на тот момент — уверенность в том, что он круто проживёт одиноким холостяком в окружении породистых псов и ящериц целых двадцать семь лет — Радкани на тот момент считал, что умереть молодым, а не дряхлым стариком, будет круто — и на смертном одре он ни о чём жалеть не будет.       С того времени мозги появились. И ненависть к аудио звонкам.       Серьёзно, Сайно не любит разговаривать по телефону всеми фибрами души. Поэтому он у него всегда на беззвучном и из-за этого близкие друзья никогда не могут дозвониться до Радкани. Мало того, что трубку не поднимает, так ещё и почти никогда не перезванивает. Только если не по делу. В основном, он знает — если что-то важное, ему просто напишут.       Поэтому на этот раз, когда он сам звонит Кандакии, девушка поднимает трубку и издаёт изумлённое:       — Алло?       — Привет, — даже поздоровался по-человечески, ну тут уже можно ожидать дождь из змей.       — Сани? Что-то случилось? — в голосе слышны нотки беспокойства.       Парень и так долго думал над тем, чтобы позвонить ей, а теперь и вовсе засомневался в том, что поступил правильно. Но он ведь обещал.       — Ничего такого, — он вздыхает, — я просто вспомнил кое-что.       — Слушаю?       Сайно не смыслит в подобных разговорах от слова совсем. Наверное, ему не хватило в детстве опыта друга-сплетника, с которым можно было бы за приставкой обсуждать душевные темы, развалившись на дорогом мягком ковре из натурального меха — вот чтобы была голова медведя, он такую роскошь в одном фильме видел. Он бы мог, если бы у него хотя бы была приставка. Или медведь.       Наверное, сложись всё иначе, он сейчас смог бы без запинки рассказать предысторию всего пиздеца, который произошёл с ним за последнюю неделю, но не сложилось, не срослось: в отличие от некоторых, у него способность сплетника на пару уровней ниже, когда дело касается личной жизни. Сиди и гадай, что в его сердце происходит. Если оно вообще существует. Но он мог разговаривать о других вещах. Поэтому, приходится говорить прямо.       — Когда-то, ты попросила меня в первую очередь рассказать тебе, если мне кто-нибудь понравится.       В трубке повисла тишина. Гробовая такая, будто человек по ту сторону резко в камень превратился.       В могильную плиту сразу.       — Это всё, — говорит он, чувствуя, как кровь приливает к щекам в неловкости от такого безмолвия, — пока.       — Стой, Сани, тебе кто-то понравился? — наконец, выдаёт Дешрет, после чего на фоне слышится звук падающей вещи и «Сайно кто-то что?!» — подожди, ты где вообще сейчас?       — На кладбище.       — …       Кажется, по ту сторону что-то хлопнуло, но уже громче.       — Почему ты находишься на кладбище, когда говоришь со мной о любви? — «он находится где?!» и до Сайно доходит, что голос на фоне принадлежит Мухандису.       — Эм… там Кавех?       — Да, мы по видеозвонку в акаши тут разговаривали, тебе привет передает.       Отлично, теперь и Кавех сразу в курсе о том, что Сайно, наконец-то, признал свои чувства, и скоро скажет своё фирменное «я ведь знал и говорил, что всё до этого у вас дойдёт».       — Ему тоже привет.       — Так что ты делаешь на кладбище? — «Кандакия, спроси, кто там ему нравится, быстрее!».       — Я навестил сначала старика, а потом Нилу.       — И точно никого тайком не похоронил? — «я звоню в полицию, так и передай ему».       Шутники.       — Мне пора идти.       — Прятать труп невесты в другое место? — на фоне вопроса Кандакии послышался смех Кавеха.       — Да, именно.       Сборище юмористов.       — Подожди, ты же не сказал, кто это! Признался уже? — «да это сто процентов тот Тигнари!».       — Разве это имеет значение? — неловкость накрывает с головой, — нет, не признался ещё. И пусть Кавех держит рот на замке, чтобы Хайтам мне тут своё самодовольное лицо не кривил.       — Не волнуйся об этом. Кстати, насчёт Аль-Хайтама, ты его видел?       — Нет.       — Он со вчерашнего дня игнорирует сообщения и звонки Кавеха.       — Может занят?       — Он — не ты. Просто передай ему, что Кавех очень беспокоится, — «ни за что! Лучше пусть скажет, что я зол и больше видеть его не желаю!» — Сани, не хочешь приехать и поговорить дома?       — Прости, — Радкани уже до мотоцикла своего дошёл, — но мне правда надо ехать. Я просто позвонил, чтобы поделиться с тобой… правдой.       Послышался облегчённый вздох.       — Когда будешь с ним говорить, не бойся искренних слов, — её голос обретает материнские нотки, когда забота и нежность передаются вместе с твёрдостью слов, — признание запоминается, поэтому будь честным — с ним и с собой. И помни: если он не дурак, то будет знать, что любовь такого человека, как ты — редчайшая драгоценность, которую не получает кто попало. Я серьёзно. Ему очень повезёт с тобой, ясно?       Радкани усмехнулся.       — Начинаю понимать, почему у Кавеха появляется такая уверенность в себе после ваших разговоров, — и голос становится тише, — спасибо.       Благодарил он за многое: за замену женской руки в маленьком доме Радкани, где жили один маленький мальчишка да старик в преклонном возрасте; за моральную поддержку, которую Дешрет всегда оказывала ему; за первую дружбу, сестринскую любовь и золотую колоду карт на день рождения. Это действительно стоило многого.       — Ты же знаешь, как я люблю тебя, да? Обязательно расскажи мне потом все подробности.       Так по-девичьи. В этом вся Кандакия.       — Ладно. Пока.       — Пока.       Сайно забирается на малышку Харли, проводит рукой по боковому зеркалу, убирая капли дождя. Совсем скоро сезон дождей закончится и можно будет летом уехать куда-нибудь далеко.       В идеале — на море.       Нравится ли Тигнари море?       Он мог бы отвезти его туда, когда учебный год закончится. Как раз сессия пройдёт, Гандхарва весь стресс снимет после изнурительной практики в бюро. Сайно уверен, ему бы понравилась эта идея.       Раздумья о надвигающемся лете прерывает входящий звонок от незнакомого номера. Если бы не хорошее настроение и разыгравшееся воображение о планах на будущее, Сайно не заметил бы звонок. Но этому пользователю повезло. Парень, не успевший даже шлем надеть, без раздумий нажимает на кнопку принятия вызова и подносит сотовый к уху.       — Слушаю.       — Сайно? — голос знакомый.       — Верно, а кто звонит?       — Это Хайпасия Гандхарва, тётя Тигнари.       Радкани удивлённо брови поднимает. Какие люди.       — А, здравствуйте.       — Извини, я достала твой номер в росписях с прошлого раза, когда ты приходил, — кается она, — лишь хотела узнать, Тигнари случаем не с тобой?       — Нет. Он не в бюро?       — Должен был быть, — по ту сторону трубки слышится отчаянный вздох, — чёрт…       Ему не нравится то, как при ругательстве в голосе женщины сквозит страх. Какова вероятность того, что есть повод для беспокойства? Хайпасия достала из многочисленных росписей — которые каждый раз приносят помощники следователей, чтобы подтвердить разрешение на выдачу результатов судебно-медицинских экспертиз — тот единственный, что однажды принёс Радкани. И стал бы Тигнари без предупреждения пропускать свою работу?       — Доктор Гандхарва, вы сейчас в бюро?       — Да.       — Буду через десять минут, — поднимает глаза на лужи на дорогах и хмурится, — пятнадцать с задержкой.       В трубке нависает пауза, напрягая Сайно ещё больше, но вскоре раздаётся тихое «угу», и парень убирает сотовый в карман. Пожалуйста, пусть это будет всего лишь паранойей чрезмерно заботливой женщины, а не чем-то хуже.

***

      Хайпасия действительно чрезмерно заботливая женщина, но и внезапная пропажа Тигнари оказывается «чем-то хуже»: с утра вышел из дома раньше обычного, но так и не доехал до бюро, всю первую половину дня не выходил на связь ни с кем, никого не предупреждал о планах прогулять работу. Просто сквозь землю провалился.       Дерьмово.       Учитывая их работу, в голову приходят не самые радужные мысли.       — Я не могу дозвониться до Аль-Хайтама.       — А он тут причём? — щурит глаза подозрительно, повесив куртку на спинку стула.       Женщина вздыхает, локтями упираясь на рабочий стол, при этом ладонями проводя по лицу. Пальцы останавливаются на висках и массируют кожу. Да, у Сайно тоже порой бывает мигрень, если он думает об Аль-Хайтаме. Поэтому он просто этого не делает.       — Тигнари на днях помогал ему в поиске какого-то человека, — сдавшись, рассказывает доктор Гандхарва.       Звучит как начало детективного бестселлера. Сайно такое нравится только в книгах и фильмах, но никак не в жизни. Потому что по закону жанра этих историй, любые герои, которые уходят на поиски какого-то персонажа, обязательно попадают в незавидную ситуацию. Примеров много, да хоть классический и безобидный «в поисках Немо». Ищет один второго, но встречает акулу. Если бы не возрастной рейтинг, то режиссеры закончили бы историю на двадцатой минуте. Если не на первых пяти. Будь это документальным мультфильмом о мире подводных существ.       — Вы думаете, это имеет связь с пропажей? — Сайно не наивный, просто надежда умирает последней, — Насколько я знаю, сейчас в команде, где состоит Аль-Хайтам, идёт операция. Он может не выходить на связь из-за занятости. Звонили его руководящему следователю?       — Точно, — она бодро хватается за телефон, — надо позвонить Шэрил.       Парень кивает, откинувшись на спинку стула. Порой люди в приступе нахлынувшей паники забывают об элементарных вещах, поэтому он максимально держит себя в руках. Ещё рано делать какие-то выводы.       — Шэрил, здравствуй, можешь говорить? — сразу переходит к делу Хайпасия, — мне нужен Аль-Хайтам, но я не могу до него дозвониться, он ведь с тобой работает?.. — из телефона доносится женский голос, но слова Сайно не разбирает, а потому внимательно следит за чужим выражением лица.       Ему не нравится, как бледнеет кожа доктора. Спустя пару секунду её глаза становятся стеклянными, и она коротко прощается со знакомой. Радкани уже знает, что ничего хорошего ожидать не стоит.       — Он должен был сдать отчёт Шэрил, но не выходил на связь с вечера субботы.       Твою мать. Аль-Хайтам.       Затем она стучит нервно пальцами по столу, словно раздумывая над чем-то, и переводит взгляд на парня.       — Полиция не пойдёт на поиски парня, который меньше семи часов назад был на связи, но с пропажи Аль-Хайтама прошло больше суток. Его родные не обратились в органы?       Ох. Как бы выразиться правильно.       — Скорее всего, они ещё не заметили его пропажи. Хайтам живёт один, и редко выходит с ними на связь.       Хайпасия опускается на стул и в очередной раз вздыхает. Воздуха ей не хватает даже с открытым нараспашку окном.       — Есть что-то ещё? — спрашивает он.       Женщина кивает.       — На компьютере открыта почта Тигнари, — доктор Гандхарва нажимает на иконку браузера, и на экране появляется окно с множествами стопок электронных писем. Сайно встаёт места и обходит стол, чтобы поближе рассмотреть то, на что указывает женщина.       Среди многих отчётов, рекламных рассылок и ненужных передачей файлов, их внимание останавливается на верхней строчке со знаком известной лаборатории. Стоило женщине открыть уже прочитанное письмо, глаза Радкани с подозрением щурятся, бегло скользя по тексту. Он знает, что это за документ — видел несколько таких во время практики — но сердце уходит вниз, как в первый раз.       Иль Дотторе.       Сайно замирает, осознанным взглядом смотря куда-то перед собой. В голове все паззлы складываются в единую картину. Результаты анализа днк слюны Иль-Дотторе в сравнении с эякулятом, поиск пропавшего человека, связь этих двоих, бюро. В памяти возникают дни былых времён, когда Аль-Хайтама водили к специалистам после пережитого стресса, и как он пытался убедить других в том, что тогда Иль-Дотторе избежал ответственности.       Он тоже тогда посчитал его виноватым, но в том, что тот мог также знать о домашнем насилии в семье Зубаиры. Дотторе, которого он знает — трусливая мразь, любящая наблюдать за страданиями других. У него кишка тонка, чтобы убивать кого-то лично, он не мог тогда пойти на это. Только если не случайно.       Или под чем-нибудь.       В любом случае, если это что-то из ряда вон, то эти двое попали не просто к Дотторе, а в дела ОПГ из района Ардрави, именуемыми Фатуи. Этого цирка уродов в жизни Сайно хватало. Ещё тогда, когда жил в Аару. Слишком много стычек было у него с ними, несмотря на то, что он никогда не был частью какой-либо группировки — лишь друзьями с теми, кто зависает в районе его проживания. И зная, какими грязными делами занимались Фатуи ещё тогда, Радкани представляет, в каком дерьме оказались сейчас Тигнари с Хайтамом.       Блять, блять, блять.       — Если этот ублюдок его хоть пальцем тронет… клянусь, пусть хоть работы меня лишат, я ему устрою, — Хайпасия закрывает лицо руками.       Дрогнувший голос доктора срабатывает как переключатель. Парень срывается с места и хватает свою куртку.       — Будьте на связи, — в голосе твёрдая уверенность, словно он знает, куда надо идти и что делать, и это немного успокаивает женщину, — не предпринимайте ничего, что может лишить вас почвы под ногами. Это не сделает лучше.       — Сайно, пожалуйста, — она останавливает его перед дверью, блеснув слезами в уголках глаз, — прошу тебя, сделай всё, чтобы вернуть моего мальчика.       Он не успевает сменить выражение лица, поэтому когда Хайпасия сталкивается с его потемневшими кровавыми рубинами, то женская рука, словно обжегшись от пламени, на автомате дёргается назад. Сайно, который сидел минут пять назад за её рабочим столом — сообразительный парень лет девятнадцати с удивительной сдержанностью. Тот, кто возвышается над ней сейчас — хладнокровный криминолог, привыкший находиться рядом со смертью и вырывать из неё пугающую правду. Гандхарва чувствует эту окутывающую парня ярость, и она не пылает, как пламя, наоборот, заставляет в жилах стыть кровь, покрыться холодным инеем, вытянуться, как ледяная сосулька.       — Он вернётся.       Хайпасия радуется тому, что не является целью этой ярости.       Сайно не становится лучше даже на улице. Тёплый поток воздуха после дождя попадает в лёгкие, но не освежает мысли. Бесконечный поток хаоса в голове заставляет его пальцы нервно дрожать, мешая застегнуть шлем, и хочется со всей силы бросить его на землю. Плюнуть на все правила дорожного движения и безопасности. Просто взять и поехать вот так — чтобы ветер остудил его пыл, унёс все чувства тревоги и боли.       Однако, вместо шлема он бросает свой взгляд на маленький торчащий из-под куста чёрный предмет. Разглядывает в нём мужское портмоне. Нехорошо шариться в чужих потерянных кошельках, и Радкани не стал бы этого делать, если бы не торчащая фотография, которую он узнаёт сразу. Ведь она была сделана года четыре назад на день рождения Аль-Хайтама.

***

      Громкость звука, похожего на отчаянный крик, смешанный с карканьем, казалось, увеличилась раз в десять, будто птицы таким образом встречали вернувшегося на родные земли выходца Аару. Это место окрыляли мёртвые бабочки, наполнял звон заржавевших цепей, к которым были прикованы холодные рубины, а также отвратительный шум оживлённых улиц. Его родных улиц. Для несведущих Аару покажется самым обычным и заурядным районом, и лишь любимые дети фортуны — осторожные, трусливые, везунчики, которых успели предупредить — знали о мрачной славе этого места.       В некоторых уголках, скрытых от людских глаз, окутанные бесконечной тьмой, находились чёрные двери, в тени которых прятались местные любители азартных игр. От них несло запахом соблазна: денежными ставками, кровью завистливых врагов и сладким ягодным миксом табака. А в некоторых уголках и вонючими жуками. На что был похож запах вонючих жуков? На приторный горький чай с хиганбаном. Инадзумцы издавна отождествляли образ этого растения с загробным миром, когда для Сайно он ассоциировался с ядом, который можно было бы приготовить с помощью оникабуто.       И что в этих отвратительных созданиях привлекательного находит Итто, не считая острого рога?       Серые пятна на стенах, расходящиеся маленькие трещины, забитые и забытые гвозди. Кажется, когда-то на этой стене висела какая-то картина, а может и фотография чья-то — помнится, однажды Сайно видел, как кто-то кидался дротиками в изрисованный портрет популярного политического деятеля — в любом случае, отсутствие разводов намекало на то, что её быстро убрали, уж слишком похоже на главу этой группировки — не любит он лишних вещей в кабинете встреч, а подаренные сувениры никогда не задерживаются в этом помещении.       Настенные часы пробивают полдень, когда он слышит звук приближающихся шагов. Дверь открывается со скрипом, в сотый раз за эту неделю осуждая хозяина офиса за свою неухоженность, и пришедший парень вздыхает. Как бы там ни было, она всё ещё держится, никак не отвечая на мысленные обещания главы вызвать мастера, чтобы тот смазал её маслом. И тут глаза двух друзей встречаются в тускло освещённой комнате.       На пороге оказывается долгожданный Альбедо Крайдепринц — как всегда, выглядя сошедшим с журнала для мечтательных девочек-подростков: в белой рубашке с закатанными до локтя рукавами, из-под которого виднеется татуировка; стеклянным безразличным взглядом, который напрягает всех, кроме девочек — ибо «он же ледяной принц» — и даже улыбка на лице не внушает доверия.       Но Сайно ему доверяет больше, чем кому-либо.       — Неужели мы видимся где-то помимо коридора университета? — мягкий голос Крайдепринца — единственное, что удерживает атмосферу от мрака.       Но заметив, что на лице Сайно нет ни тени склонности к долгому приветствию, уголки губ опускаются.       — Ты выглядишь так, будто потерял обретённый с трудом дзен, — прозвучал голос между хрустами картофельных чипсов.       Аратаки Итто, являясь правой рукой главы, везде следовал за ним следом и выглядел как огромный телохранитель из классических боевиков.       Они забавно смотрятся со стороны: один, являясь главой группировки, выглядит как будущий кандидат на первую строчку в Форбс; второй же — театральный идиот, который отлично подходит на роль скалы в пьесе. Желательно, чтобы у скалы не было реплик, потому что актёр из Аратаки никудышный — он как большой ребёнок, на лице которого все эмоции отражаются заметнее солнца на ясном небе.       — Отъебись, — Радкани пихнул Итто в бок.       — Мало ли, вдруг ты интересуешься буддизмом, веришь в Бога и во всякие переселения душ.       Сайно посмотрел на него, как на идиота. Хотя, почему «как»?       — В буддийском учении отрицается существование Бога-творца и вечной души, — отмечает Альбедо.       — Я не интересуюсь буддизмом, — хмыкнул Сайно, взглянув на Итто, — ты сам верующий вообще?       Аратаки расхохотался, после чего показал свои татуировки на пальцах: на среднем на правой руке был иероглиф «судья», а на левой — «я». Два вытянутых средних пальца — он набил их как раз для того, чтобы неприличный жест двумя руками показывать — читались как «я — судья». Ну да, глупый вопрос. Сам себе Бог правосудия. Если уж Итто и верит в кого-то, то только в свои извращённые идеалы, не совпадающие ни с какими философиями различных религий.       — Хорошо, — кивает Сайно, — тогда скажи мне на милость, судья, как ты считаешь, будет ли справедливым то, что я собираюсь сделать со всеми членами Фатуи?       — Хм?       — Альбедо, имей в виду, если на этот раз твой драгоценный родственник встанет у меня на пути к Дотторе, я не остановлюсь.       Лицо Крайдепринц остается безмятежным, но глаза наливаются цианистым калием — ядовитой угрозой — в ответ на предупреждение парня. Сайно не боится. Альбедо тоже. Поэтому в их дружбе побеждает только компромисс. В прошлый раз это сделал Радкани, не тронув близкого человека своего друга, а значит, теперь он заднюю не даст.       Итто в принципе не знал, что взгляд у людей может быть таким пронзительным, как сейчас у Сайно, даже его мать так не умеет, а его мать, он клянется, читает состояние сына с первого шага на пороге (скажите Итто кто-нибудь, что его состояние даже слепой может понять с первого шага, потому что ходит он полностью под ритм своего настроения — либо легко пританцовывая, либо разъярённо топая, либо уныло плетясь). Он не предполагал, что у кого-то могут быть настолько красноречивые глаза. Потому что в кровавых радужках мечется не столь злость, сколь беспокойство за кого-то. Он давно не видел настолько эмоционального Сайно.       — Что случилось? — Аратаки даже чипсами перестал хрустеть.       — Присядем, — говорит он, кивая в сторону дивана, — рассказ будет не долгий, но вопросов может возникнуть много.       Ответил бы ему самому на них кто-нибудь, да совет бы дал.       — На практике мы выходили на операции по месту задержания небольших групп, которые занимаются торговлей психотропных веществ. Вы и сами знаете, что в последнее время передозы идут даже у тех, кто, как уверяют все их друзья и родные, не имел никогда проблем и вредных привычек.       — То, что произошло с подругой Дэхьи, — вспомнил Итто.       — Да, Дуньярзада — одна из таких людей. Вещество, которое оказалось у всех фальшивых наркоманов, всё ещё не найдено ни в одной сети этого дерьма. Знаете, почему? — Радкани усмехается, в упор смотря на Альбедо, и чужие стеклянные глаза разбиваются вдребезги от этого намёка.       — Не позволю.       — Что? — Итто растерянно смотрит на бегущие искры между двумя, — я знаю, что вы у нас чуть ли не родственные души, но может, перестанете понимать друг друга с полуслова хотя бы при мне? Я не телепат!       — Я пришёл сюда не для того, чтобы шантажировать, Альбедо, — твёрдо говорит парень, проигнорировав возмущение третьего, — лишь предупредить о том, что вскоре ты можешь лишиться его, если оставишь с ними тонуть в этой бездне дерьма. Сегодня их накроют.       — Ты уверен, что это дело рук Фатуи?       — При чём тут Фатуи? — Аратаки ещё пытается вникнуть в разговор.       — Да. Они схватили Аль-Хайтама и моего друга.       — Понял, — хмыкнул принц, потянувшись за пачкой сигарет на столе, — давно стоило забрать его оттуда силой. Раз уж дело дошло до похищения наших людей, то пора разделаться с этими Фатуи раз и навсегда. По крайней мере, Аль-Хайтам у нас свой. А что за второй друг?.. — разговор прерывается скрипом двери, снова напоминая о том, что пора бы уже вызвать мастера.       Все трое поворачивают головы и застают на пороге низкого роста хрупкую девушку, сонно потирающую глаза. Чёрная футболка — принадлежащая, как догадываются двое, Крайдепринцу — была на пару размеров больше и свисала с одного плеча, из-за чего следы укусов и засосов засветились на белоснежной коже.       — Моя леди проснулась, — Альбедо отодвигает сигареты и на крыльях любви вскакивает с места, — хорошо спалось?       — Угу, — звучит сиплым голосом, после чего она закашляла в кулачок, — кажется, мои очки остались здесь… ты с кем-то?       У Сахарозы зрение было настолько плохим, что дальше своей руки она видела всё мутным. Девушка щурится, повернувшись в сторону дивана, но не может различить лица тех, кто там сидел.       — Доброе утро, принцесса, — бодро поздоровался Аратаки.       — Итто?.. — узнав по голосу, делает шаг вперёд, но не удерживается на ногах.       Альбедо оправдывает прозвище принца — хватает свою леди за талию прежде, чем она встречается с полом, и за руку ведёт к своему рабочему столу, где лежали очки. Аратаки с усмешкой наклоняется к своему соседу и шепчет:       — Он специально забрал их, чтобы она пришла к нему, как только проснётся.       Сайно воздержался от комментария.       Они действительно очень хорошо смотрятся. Крайдепринц души не чает в ней, и кто бы что ни говорил, она заставляет его держаться на плаву в этом увязшем гнилью мире. Не встреть он Сахарозу — превратился бы в бесчувственного монстра, который восседал в самой жестокой группировке. Кто знает, может, Сайно здесь не сидел бы вовсе, а шёл против Альбедо, чтобы посадить того за решётку. Либо Аару в конец стал бы самым проблемным районом, которого внешний мир сторонился.       В любом случае, то, как сильно она влияла на него — в хорошую сторону. Пусть лучше они тут играют со своими жуками и готовятся открывать казино, чем распространяют смерть в таблетках.       Когда зрение Сахарозы прояснилось, она, ойкнув, попятилась в сторону двери.       — Доброе утро… — взгляд падает на настенные часы, — ну, уже день. Я прервала ваш разговор, да? Простите. Я только за очками зашла, мне уже пора домой ехать.       — Ключи, — Крайдепринц протягивает ей связку с брелком и тянется за поцелуем на прощание, но девушка накрывает его губы своей ладошкой и качает головой.       Она всегда была стеснительной и при внимательных взглядах других людей — особенно настолько откровенных, которые кидает Итто — смущалась целоваться со своим парнем. Не то чтобы это было большой проблемой, учитывая то, что они уже который год вместе и все об этом знают, просто она — воплощение неловкости.       — Я только встала, — тише говорит она, когда замечает растерянный взгляд Альбедо, — и не умылась даже.       Парень тихо смеётся в ладонь и накрывает её сверху своей, чтобы удержать для коротких поцелуев в пальцы. Бедная девушка, вся покрывшись краской смущения, начала стучать второй рукой по груди и тихо возмущаться «не здесь же, не перед другими, прекрати!».       С горем пополам выбравшись из объятий парня, Сахароза поспешила покинуть кабинет. Как только дверь за ней закрылась, Альбедо ещё пару секунд простоял возле выхода, прислушиваясь к удаляющимся шагам.       — Так что за друг? — спрашивает Итто, повернувшись к Сайно, — друг, который важный, как мы с Альбедо?       Радкани хмыкнул.       — Я бы сказал, что он — друг, который важен так же, как Сахароза для Альбедо.       Итто характерно свистит, поднимая брови в изумлении. Крайдепринц поворачивает голову, вновь возвращая суровое выражение лица. Наверняка, он представил, что бы с ним случилось, если бы его обожаемая принцесса была в лапах этих грязных негодяев. Хотя, ему даже представлять ничего не надо. Однажды он уже на своей шкуре почувствовал этот страх. Будто его засунули в бетономешалку, потом переехали военным танком, а потом он попал в эпицентр урагана. Все тогда видели, как на дне расширенных зрачков плясали языки адского пламени, и даже если все знали, что это следствие симпатической нервной системы, которая как раз активизируется в состоянии страха или стресса, их всё равно пробивало на дрожь от такого Альбедо.       — Тогда мы не можем терять ни минуты, — догадавшись, о ком идёт речь, парень хмыкнул, — Итто, собери ребят.

***

      Альбедо морщится, когда в поле зрения попадаются знакомые ограждения старого здания. Вдоль неё если пройти, можно наткнуться на главный вход бывшей детской поликлиники.       Когда-то, все местные дети были прописаны здесь и до шестнадцати лет приезжали на прививки — увы, не от бешенства — вместе с родителями. Он тоже проходил через это, поэтому хорошо помнил местность.       Словно локацию из игры, пройденный сюжет, каждый диалог с сотрудниками и реплики героя — совсем ещё ребёнка — он вспоминает с непонятным ему самому вихрем противоречивых чувств. Мозг нажимает кнопку разблокировки, освобождает кошмарные воспоминания о том самом дне, когда его мир во второй раз перевернулся с ног на голову.       Во второй раз, потому что первый был тогда, когда появилась Сахароза. Тогда мир обрёл яркие краски и перестал казаться сплошным разочарованием. Кто же знал, что родной человек заставит вспомнить обратную сторону грёбаного чувства доверия. И именно этот опыт, этот урок он получил на этом месте. Здесь же, прямо в паре метров от ворот, в центре круга его старший брат отвернулся от него, предал, выбрав сторону врага. Крайдепринц даже кажется, что он чувствует запах крови, которая тогда пролилась во время драки ребят из Аару и Ардрави.       Такое отвратное место стало новой базой этих придурков. Даже не верится.       Он хотел бы стереть эти воспоминания, переписать их, слегка заблюрить несколько картин, снова и снова крутящихся в его голове. А ещё ему захотелось курить. Сильно. Поэтому он плюет на тот факт, что сам в сотый раз обещал себе бросить эту вредную привычку. Его нервы от одного вида на поликлинику пошатываются, рискуют сорвать с него всю уверенность. А ведь он сам настроил всю команду.       — Нервничаешь?       Итто смотрит на него пристально, наблюдает за тающей сигаретой между губ главы, да облизывается. А потом тоже достаёт сигарету. С него станется.       — В предвкушении, — выдыхает Альбедо.       Аратаки не верит. Потому что глава выглядит спокойнее удава, будто сейчас они пойдут не людей мочить, а молоко в магазине купить. Так же, как и Сайно, находящийся чуть поодаль от них. Радкани стоит с закрытыми глазами, прислушивается к ветру, который уносит ввысь его мысли. Итто интересно, что же крутится в голове этого человека.       Он ещё неделю назад заметил резкое изменение в нём. Его пустота в тусклых зрачках, напоминающая взгляд бездушной игрушки, куда-то исчезла. Просто так. Тогда он не понимал, что же такого произошло, раз кукла начала самостоятельно двигать конечностями и обрела душу? Итто уже успел позабыть об этом.       В безумных стеклянных глазах читалась какая-то тайна. Что-то, что этот парень узнал, понял, принял. Что-то, от чего у Аратаки сканер тревоги затараторил, а спина покрылась мурашками. Он привык к нему такому — безразличному, пустому, не чувствующему ничего после смерти Нилу. А тут «друг, который важен, как Сахароза для Альбедо». Вот удивил.       — Давай быстро закончим с этим, — Крайдепринц тушит сигарету о стену, размазывает зигзагом остатки и бросает окурок на землю.       — Уделаем их! — Аратаки хрустит пальцами, — потом сыграешь со мной?       — Если продержишься до приезда специалистов, я с тобой проведу целых два раунда жучиных боев.       — ЮХУУУУУ! — восторженно крикнул он, хватаясь за биту.       План был предельно прост для Итто — он, как и всегда, крушит всё вокруг, раскидывает нападающих придурков из Ардрави, а Сайно с Альбедо занимаются «чем-то муторным и скучным» спасением и вызволением тех, ради кого они пришли. Иначе Радкани не успокоится, пока не доберётся до своего ненаглядного «друга».       Он никогда не боялся Сайно, нет, не его. Скорее неизвестности, в которой этот парень чувствовал себя как рыба в воде. Будто ничего ему не грозит, а если и грозит — не волнует. Уверенный в том, что делает. Такие люди будоражат. Одним из таких людей является Альбедо, который ведёт расчёт на каждую мелочь, обдумывает каждый свой и чужой ход, умеет перестраиваться под всё, чтобы добиться нужного.       — Эй, а ну-ка, вышли сюда на разборки! — бита стучит по железному забору, и все остальные парни — кроме скрывшихся по разным сторонам Сайно и Альбедо — следуют его примеру, начиная криками звать своих давних противников.       Фатуи долго ждать не заставляют — также толпой выходят на улицу с готовностью сломать пару костей гостям без приглашения.       Один из парней вышел вперёд на три шага, мельтеша перед глазами испачканной кровью битой. Итто бы сейчас начать свою пламенную речь, но язык предательски присох после криков, да и поздно: дубинка противника уже заносится для удара ему по черепу. Вот так сразу? Даже без выяснения причины сегодняшних разборок?       Ну, такое ему по душе.       Он успевает отбить удар своим оружием, и мысленно возмутиться тому, куда целился этот гандон. Бить сразу в голову без предупреждения — не по-мужски.       Раскроенный череп — некрасивый череп. Это тоже не по-мужски. Он хочет ещё немного побыть местным красавцем, поэтому такого нападения не терпит — сразу правым «судьёй» по лицу проходится, смачно ударив кулаком.       — Убью, мразь! — было выдано таким ором, что уши заболели. В ту же секунду захотелось оглохнуть. Звуки окончательно смешались в какой-то неразборчивый гул, и различить в их потоке хоть что-то членораздельное стало невозможно.

***

      Шум разборки остается где-то там, позади, как и чужие проклятия, и противный смех, и топот стоптанных грубых ботинок об омытый дождём асфальт, и плеск луж, и сомнения по поводу принятого решения — всё остаётся ещё там, за несколько километров, в кабинете доктора Гандхарвы вместе с тяжелым чувством, накрывшим грудь, и надеждой в глазах Хайпасии. Здесь Сайно оставляет место только холодному разуму и оперативности. Запрещает себе придумывать то, что может вмиг растоптать его — до тех пор, пока не достигнет своего пункта назначения.       Угнетающая тишина в коридоре приходится впору, вязким запахом травяных сборов наполняя лёгкие, оседая на языке горечью, что Радкани сразу понимает — он попал в точку. Где-то здесь находится лаборатория, в которой Фатуи изготавливают свою дрянь, убивающую человека изнутри.       Прекрати думать об этом.       Запрещал ведь. Никто ещё не умер.       Ты, сукин сын, его ещё не нашёл. Прекрати. Думать. Об этом. Его может и не быть здесь вовсе.       Было ли это самовнушением, или его собственный страх отдаёт в горле терпким привкусом, от которого хочется очиститься, соскребая стенки изнутри до крови, до мяса, до костей, чтобы вниз по шейному позвонку. Заразу нужно выжечь, чтобы идти дальше.       Слух улавливает торопливые шаги и ругань. Знакомый голос вмиг стирает все мысли, заставив голову Сайно льдом покрыться от резкой смены настроения.       Ещё вчера он бы назвал его человеком, хоть и последним ублюдком, с которым стоит вообще разговаривать. Сегодня же и он, и все люди из этой группировки превратились для него в безликое месиво.       Под подошвой что-то хрустит, когда он делает шаг. В голове мелькает картина ломающихся костей, костяшек в кулаках, крошащихся зубов, однако взгляд вниз несколько охлаждает воспалённый разум — шприц. Всего лишь использованный когда-то старый шприц. В поликлиниках сотни и тысячи этих препаратов. Сайно давит его толстой подошвой ботинка до треска, пластмасса лопается на несколько осколков, принося странное удовлетворение.       Он с не меньшим удовольствием наступил бы так сейчас и на чужую шею, вслушиваясь в мольбу сжалиться, хрип и хруст перебитых позвонков. Радкани не садист, нет, но при случае, когда у тебя отнимают (во второй раз) близкого человека — кровожадность в самом пацифичном обществе вдруг становится нормальным явлением и даже отдаёт оттенками благородной справедливости.       От этого смешно, но больше тянет выблевать остатки горькой травяной горечи и запить алкоголем покрепче. Сейчас даже чистый виски без смешивания с газировкой казался бы слаще мёда. Звучит как путь на дно социума. Не хватало в алкоголики податься.       Впрочем — к чёрту такой социум.       — Ты, — ноги мужчины врастают в пол, когда Сайно появляется из-за угла.       Шаги Радкани ощущаются как обратный отсчёт атомной бомбы — сокращаются в одном темпе, но кажутся чересчур быстрыми из-за понимания: когда настанет — сотрёт в порошок. И от него не сбежишь — только если магическим образом не окажешься сразу на другой части планеты.       — В курсе ли ты, что ждёт тех ублюдков, которые похищают людей?       Дотторе пытается лицо держать, но знакомое ощущение режущей боли подкрадывается под кожу, топит его и без того расшатанный мозг неприятными воспоминаниями. Он слишком хорошо помнит безумие Радкани — последствие его ярости буквально выжжено на лице доктора уродливым следом, который останется с ним до конца его дней. А Сайно смотрит внимательно на этот шрам и думает, что Альбедо уступает ему в искусстве рисования. Лицо доктора можно было бы вырезать — как те «уходовые» маски, Архонты, кто такой ужас придумал, Кандакия тогда изрядно напугала его, с дырками вместо глаз, — высушить, покрыть воском и повесить в музее криминалистики на стене, где хранятся вещи таких ублюдков.       — Наказание в виде семи лет лишения свободы — минимум, — взгляд острым лезвием режет чужую душу, но у Дотторе её нет, а потому Радкани даже не понимает, отчего его трясёт (честное слово, лучше бы мозгами тряс, когда творил все эти бесчинства), — а знаешь, что бывает с теми, кто посмел посягнуть на моих людей? — и шёпот звучит как приговор к казни, потому что так и есть, — наказание в виде лишения жизни, Иль Дотторе.       — Ты не посме…       Вмиг мир вокруг заиграл бледно-серым для доктора. В ушах повис оглушающий звон. Судя по ощущениям ему, как минимум, вправили мозг, а как максимум — его выбили. Казалось, голова вот-вот разорвётся.       Глухой звук удара сладко отзывается в ушах, но болезненный хрип Дотторе не удовлетворяет жажду крови на выпирающих костяшках. То, как скулы сопротивляются ударам — отдельный вид соблазна разбить их. Раскрошить на маленькие кусочки, как тот же недавний шприц под ногами. После одного удара всегда идут следующие — до тех пор, пока мужчина не перестанет двигаться, уже понимая, что сопротивление бесполезно. Пока не начинает молить о пощаде — пусть и бесполезно — одними только губами. Или же пока кто другой не оттащит от него. Но в этот раз перебарщивать нельзя.       Остановись вовремя, ради всего святого!       Голос дедушки бьёт по мозгам, и Сайно, сцепив зубы, хватает мужчину за ворот белого халата и тянет на себя.       — Мне бы очень хотелось убить тебя прямо сейчас, но это будет слишком лёгкая смерть для такого, как ты. Знаешь, как ты будешь мучиться с этого дня? — хватает за светлые волосы и бьёт лицом в стену, оставляя на ней красные следы от разбитого носа, — сначала тебя кастрируют, чтобы ты больше хуй свой поднять не мог. Превратиться в животное без возможности даже на дрочку — унизительно для мужчины, правда? Но на этом твой ад не закончится — педофилов не любят даже в тюрьме, — лицо проезжается по стене вниз, сдирая кожу, и доктор впервые издаёт болезненный крик, — тебя в таком положении у стены будут драть до тех пор, пока ты не решишь сам избавиться от этих мучений. Я прослежу за тем, чтобы тебе не дали наложить на себя руки до конца твоего срока. Потому что потом, когда ты выйдешь из этого ада и будешь радоваться свободе — я лично приду за тобой и покажу, что тюрьма была твоим благословением.       У Сайно руки трясутся от ярости, и видят Архонты, он пытается держать себя в руках. Дотторе нужен ему в сознании. Не ради мёртвых, которых уже не вернёшь, а ради живых.       — Где Тигнари?       — Сайно!       Парень поворачивает голову и встречается с суровым взглядом следователя Сайруса, который бежит в его сторону. Рядом вырисовываются и остальные члены команды — все лица знакомые, уже почти родные.       Капитан его — сто восемьдесят сантиметров упрямства, небритости и пропахшего сигаретами недовольства. Конечно же, недоволен он своим несносным младшим, который минуту назад размазывал по стене лицо задерживаемого. Причём многим: тем, что Сайно не лежит дома во время больничного, а занимается их работой — за которую ему не платят ещё; тем, что посреди дня передал через левого человека — пусть и судмедэксперта Гандхарвы, которой они доверяют — сообщение для него с адресом «ядра» их геморройной цели; и тем, что, в конце концов, один прибыл сюда, не дождавшись их приезда. Упустим даже тот факт, что он избивает одного из виновных. Это вообще отдельная песня. Целый концерт, который они потом должны будут устроить перед судом.       — Иль Дотторе, вы обвиняетесь в совершении пяти преступлений.       — Это твой конец, — успевает прошептать парень.       — Как и конец твоих друзей, — он выплёвывает на пол кровь и скалится, вот же ублюдок, совсем голову потерял, поднимая покрасневшие от слёз глаза, — знаешь, а Нилу хорошо сосёт.       — Сайно! — Сайрус хватает за руку парня, пока другие специалисты уводят Дотторе подальше.       — Я ещё ничего не сказал, — сквозь зубы процедил Радкани, взглядом испепеляя мужчину, после чего вновь повернулся к товарищам, — стойте, этот знает местонахождение людей, которых здесь удерживали. Где Тигнари и…       — Он умрёт.       Лицо Радкани тут же темнеет, а во взгляде вместо жажды крови появляется то самое выражение, которое знаменует исчезновение в нем всего человеческого. Сайно становится таким только тогда, когда дело, мать его, действительно дрянь. Он не рычит как злая собака, даже наоборот. В нём отключаются все эмоции, а ярость переходит в последний этап — холодную и безжалостную месть. И это куда страшнее, чем все его прежние рычания.       Парни тут же как-то сжались, внезапно ощутив, как воздух стал очень тяжелым, давящим и сминающим без малейшего шанса на спасение. Лишь Сайрус следит с готовностью вмешаться.       Легкие, почти неслышные шаги, тонким эхом отдаются от стен длинного коридора. Никто не решается остановить его: знают, что бесполезно даже пытаться. Если к Сайно подойти сейчас, то только за билетом в путь прямиком к котлу дьявола. Радкани наклоняется к чужому лицу — в холодных и потемневших глазах сплошь сталь да острое лезвие, режущее одним лишь взглядом, — достаточно близко.       — Повтори.       Больше звучит как «повтори свой приговор», и это ни разу не смешно.       Говорят, язык до Фонтейна доведет. А в случае с Радкани, которого разозлить — себе могилу вырыть — возможно и до Инадзумы. Почему он просто не промолчал, когда надо было? Почему не прикусил язык после того, как перестал чувствовать лицо?       Где-то в здании послышался выстрел. Все резко поворачивают голову в сторону конца коридора. На другом корпусе поликлиники что-то происходило.

***

      От стен будто отходит многолетний слой краски вперемешку с грязью, накопившийся из-за частой напряжённой атмосферы в несколько квадрат. Люди, находящиеся здесь долгое время, привыкли к этому, но от мрака, скользящего острыми когтями по спине, кожа покрывается мурашками.       Все звуки резко затихают во втором корпусе, где находятся бывшие кабинеты детских терапевтов. Врач, который осматривал Альбедо с его братом, был здесь. Эта часть больницы — самое пекло среди всех девяти кругов ада, точка невозврата в чёрной дыре, глубокая бездна бесконечного отчаяния. Он ненавидел ходить к врачам и прятался от медработников за спину Крайдепринц-старшего. С того времени изменилось немногое: лишь отсутствие брата. А в поликлинике, если быть честным, всё с самого начало было в плачевном состоянии.       По коридору, кажется, ходит смерть с косой, высасывая медленно и мучительно остаток жизненной энергии. И как Фатуи могут находиться в таком ужасном месте? Справедливости ради, каждый из этих наркоманов выглядит, как смерть с косой.       Потёртые углы рамок многочисленных плакатов с мотивационными цитатами держатся на соплях, и никому нет дела до них, потому что все знают, что никакие великие — если можно их так называть, в чём Альбедо сильно сомневается, — психологи не вылечат буквами на бумаге. Тех, кто живёт в этих трущобах — уж точно.       Альбедо выпрямляется по струнке, шагая по пустому коридору, где каждый его шаг отдается эхом по всей базе Фатуи. Интуиция подсказывает — а она Крайдепринца подводит крайне редко, — что потеряшки явно затесались где-то поблизости. Усложняет задачу то, что дверей достаточно много, так что перед тем, как в нужную комнату попасть, ему приходится всунуть голову по пути в несколько пустых кабинетов, потерпев неудачные попытки. Он успевает наткнуться даже на инвентарь, где хранится материал для изготовления дряни. Сайно был прав. В который раз. Это даже раздражает.       Очередная дверь уже без особой надежды отворяется, а Альбедо уже думает, что он всё-таки ошибся, как в глаза бросается знакомая черноволосая макушка. Из уст невольно вырывается облегченный вздох. Тигнари лежит — пусть в плачевном состоянии, конечно, — и пускай в отключке, но по вздымающейся груди становится понятно, что тот ещё дышит, а значит, они не опоздали.       Крайдепринц заходит в тёмный кабинет, отмечая низкую температуру — понимает, что в этой комнате окно приоткрыли, чтобы хоть немного проветрить помещение от запаха дряни и крови — и шагает в сторону юноши. На вечеринке Кандакии он не вглядывался в лицо, лишь запомнил примерные очертания, и только потому, что застал пьяного Сайно в его объятиях на балконе. Ведь его друг не напивается, если не доверяет своему собутыльнику. А количество этих собутыльников можно по пальцам одной руки пересчитать.       Взор Альбедо останавливается на пустом стульчике неподалёку от кушетки, вокруг которого лежали грязные верёвки. В некоторых местах испачканные кровью. Между бровей появляется складка — он задумчиво хмурится, но не успевает сделать краткий анализ — как вдруг его руки заламывают и прижимают к ближайшей обвалившейся стенке, нещадно припечатав лицом. Блондин тихо шипит, чувствуя раздражение.       — Не смей его трогать, понял? — знакомый голос слышится с агрессивным напором, выбивая Альбедо из равновесия.       — Не думал, что ты из импульсивных, но поумерь свой пыл, — возмущённо молвит, пытаясь вырваться.       Честное слово, будто ему эмоционального Сайно было мало сегодня. Что происходит со всеми сдержанными друзьями? По крайней мере это не фатуец, так что дела пока ещё не пошли по наклонной.       — Твою мать, отпусти меня уже, это я.       Хватка на руках смягчается, но недостаточно, чтобы он мог выбраться. Вот что бывает, когда тебя путают с твоим родственником из вражеской группировки.       Крайдепринц тяжело вздыхает, дожидаясь, пока его знакомый убедится в подлинности его слов. Как только его разворачивают, он встречается с недоверчивым взглядом соколиных глаз.       — Младший, — Аль-Хайтам с прищуром осматривает татуировку на шее, и что-то в голове у себя отмечает. Мысли он не озвучивает, но по лицу было понятно, что тот ещё осмысливает, прежде чем выпустить из хватки блондина.       Вид у парня намного хуже, чем у спящего Гандхарвы на кушетке.       — Вот это тебя разукрасили.       — Сайно тут? — проигнорировав комментарий по поводу своего внешнего вида, спрашивает Хайтам и движется в сторону Тигнари.       — Естественно. Пришёл за своими принцессами.       — Паршивый из него принц, раз брат чудища его опередил, — парень касается плеча лежачего, и тот глаза открывает, — Тигнари, уходим.       И никаких им поцелуев пробуждения от принца. Только чудовище в лице Крайдепринца (Сахароза и его поклонницы не согласились бы с этим высказыванием).       Он оглядывает Альбедо с недоверием.       — Это не он, — объясняет Хайтам и приподнимает с кушетки, чтобы вывести наконец-то из этой блядской больницы — за эти два дня Хайтаму эти стены осточертели.       Сил у него почти не было, и все тело ныло от фантомных ощущений верёвок.       — Нужно спешить, уверен, Сайно уже сделал всю пыльную работёнку.       На имя друга Хайтам хмурый взгляд направляет вновь на Альбедо, который с другой стороны подхватывает Гандхарву, но опять же решает оставить свои мысли при себе. Тигнари же моргает несколько раз, пытаясь заставить свой мозг очнуться.       — Сайно… он здесь?       — Да. Если не поторопимся, ему придётся спасать троих.       Дальнейшие вопросы отпадают.       В коридоре тускло и сыро, будто бы весь воздух успел пропитаться желчью — не сделать ни нормальный вдох, ни выдох. Душно. База Фатуи идеально описывает район Ардрави.       Они идут в тишине, то и дело оглядываясь по сторонам. Альбедо, сказать честно, даже впечатлён. Чтобы вся группировка вышла на драку с ними, оставив все свои материалы без присмотра — либо они полные дураки, либо чересчур самоуверенны. Однако, предаваться размышлениям времени совсем нет. Сайно отчётливо дал понять, что Крайдепринц должен успеть найти своего человека до того, как нагрянут специалисты из государственных органов. Ради этого он припёрся сюда. Сейчас необходимо вывести отсюда Тигнари с Хайтамом, а затем взяться за…       — Смотрю, вы собрались далеко?       В конце коридора слышатся неторопливые шаги, отбивающие ритм каблуками мужских туфель по полу. Как только виднеется приближающийся силуэт, Хайтам устало прикрывает глаза, Тигнари же сразу узнаёт в нём местного палача, которого ещё утром прозвал уродливой цветастой рубашкой. Тот засранец, что Хайтама избил до отключки. А Крайдепринц останавливается, смотря на фигуру перед собой с самым суровым лицом.       На фигуру, которая была идентична с его. Похожи они как две капли воды, будто один человек в зеркало смотрится.       Близнецы.       — Альбедо, — низкий голос звучит с угрозой, будто предупреждает, что отступить ещё есть возможность, — тебе стоит быть хорошим мальчиком и не вставлять палки мне в колёса.       — Дурин, — вторит чужой интонации, смотря так же с выгнутой бровью и неоднозначной улыбкой, — я, как хороший мальчик, пришёл забрать своего брата.       Альбедо жестом показывает Хайтаму куда-то влево, намекая, чтобы он унес отсюда Тигнари, не медля. О своем любимом брате он и сам в силах позаботиться. Им есть что выяснять наедине.

***

      Когда они сворачивают на повороте и слышат шум с улицы, по рукам Тигнари пробегают незаметные импульсы, мгновенно сковав кончики пальцев. Такое ощущение всегда сопровождает панику. С тех пор, как он окончательно проснулся, она возобновилась с новой силой. Эмоции наполняют его вены, скользят мерзкими змеями по артериям и нервным окончаниям, пережимая важные связки, благодаря чему он нередко забывает, что такое — чувствовать собственное тело. Зато он никогда теперь не забудет, что такое боль. На всю жизнь запомнится.       Она сковывает движения, то и дело останавливает на ходу, стискивая лёгкие железными ледяными цепями. Он часто задыхается, потому что ходить — пытка, но и висеть целиком на Аль-Хайтаме нельзя. Особенно, когда это ещё сильнее их замедляет. Поэтому он убеждает, что может стоять на ногах.       К удивлению, это оказывается правдой. Ко всему прочему ещё и перед глазами всё плывет, голова кружится, и Гандхарва не в силах сопротивляться этому. Зато в силах проклинать всё на свете: Дотторе, длинный коридор, архитектора со строителями этой больницы и судебно-медицинское бюро, которое разделило его мир на «до» и «после».       Лучше бы проходил практику в скучном медучреждении. Тогда его проблемами были бы выбор блюда на обед и споры старушек в очередях, а не внезапно возникший на их пути член Фатуи. А ведь парень уже успел поверить в то, что им удастся сбежать из этого места. Как в хороших фильмах.       Какой-то щуплый и слабый на вид парень выскакивает из кабинета и, не ожидав увидеть Хайтама с Тигнари, растерянно замирает с пистолетом в руках. О Архонты, травматическое, не хватало только этого. Буквально в следующую секунду его взгляд проясняется, потому что густые чёрные брови на бледном лице сводятся на переносице, а рука с огнестрельным оружием поднимается в сторону освобождённых пленных.       — Какого…       Аль-Хайтам резко бьёт его по руке, подняв над их головой, и скручивает за плечо. Было ли это приёмом, которому их учили в студии айкидо Радкани в детстве, или ловкость рук этого парня, в любом случае, всё идет в пользу криминолога. Парни оказываются у самих перил лестницы, когда щупленький резко бьёт локтем в скулу Хайтама, надеясь выбраться из крепкой хватки. Получается только освободить руку и резко повернуться.       Тигнари кажется, что он лишается слуха, когда по всей поликлинике раздаётся громкий выстрел. В его чувствительных ушах звенит болезненно, а по телу внезапно пробегает волна дрожи, но он слишком поздно понимает, что это не холод — до костей пробирает ужас.       Парень медленно оседает на землю, держась за железные перила, через которые секунду назад скинул вниз щуплого фатуйца, и хватается за бок с гримасой боли на лице.       — Хайтам? — осипшим голосом зовет Гандхарва.       Нет, нет, нет. Только не это.       Ноги на автомате двигаются в сторону скрутившегося на полу парня. Обладатель острого соколиного взгляда с трудом поднял голову, пытаясь отдышаться. Он качает головой, когда Тигнари тянется взглянуть на рану. Хотя бы понять, куда именно выстрелили.       — Уходи.       Как он может? После всего, что они пережили тут вместе? Неуместные каламбуры на фоне нервов, физическую боль, душевные разговоры — допустим, телепатические, просто с пониманием всего без слов — и откровения. Они должны были выбраться после всего этого, показать этим ублюдкам, что добро всегда побеждает зло, а затем вернуться в свои дома — он к Кавеху в Фонтейн, а Тигнари к семье. Это же грёбаный закон всех фильмов и книг этого жанра. Аль-Хайтам же тут главным героем боевика должен быть. Непробиваемым, как Великая стена Самиэль.       — Подожди, я сейчас.       На мгновенье Гандхарва забыл, что Великая непробиваемая стена Самиэль не соответствовала названию — её разрушили во время войны.       Даже если и так, суть не в этом.       Один Тигнари просто не выберется. Даже если попытается, далеко уйти не сможет: ноги дрожат, перед глазами всё плывёт, а сам он вот-вот сознание потеряет. Ему и так ничего не светило — не после того, как в организм вкололи ту дрянь несколько раз. Но Аль-Хайтам же мог. Должен был. И Гандхарва хотя бы попытается что-либо сделать.       Он встаёт с пола на дрожащих ногах. Еле дыша, упирается о стену и до боли стискивает зубы, лишь бы унять дрожь и мерзопакостное чувство напряжения в каждом мускуле. Дойти до ближайшего кабинета, чтобы найти хоть какой-нибудь шкаф с медикаментами. Плевать, даже если и старые, среди них должны быть нужные препараты для оказания первой помощи.       Но как назло, когда он заходит в открытую комнату, грудь охватывает странное чувство, заставляя Гандхарву концентрироваться на единственном ощущении, которое сковало его тело: страх. Сердце, кажется, сейчас остановится. Какая жалость, а он надеялся, что успеет хотя бы Хайтаму помочь.       Лёгкие наполняются водой, и дышать становится в разы труднее, словно дыхательные пути забиваются ватой. Парень жмурится, вспомнив знакомые ощущения. Так уже происходило. Года три назад, когда он слёг с пневмонией. Вот же дерьмо, только не сейчас.       В голове роем мечутся мысли: эмоциональные, негативные, истеричные. Сожаления о том, что он потратил так много времени на ненужные вещи, не успел насладиться юностью, попробовать перебороть страх высоты и влюбиться. Взаимно, а не так, как получилось. Но разве это всё имеет смысл сейчас?       Пытаясь совладать с собственными ощущениями, он дрожащими руками тянет ворот кофты вниз, будто это поможет впустить воздух в лёгкие. Ожидаемо, безрезультатно. С лица градом течёт пот, но температура тела никак не понижается — и от этого даже сидеть невозможно. Только лежать, обнимая себя за плечи и мысленно попросить прощения перед родными за всё.       Стоило чаще говорить, что он их любит и очень дорожит всеми.       — Тигнари, — знакомый голос раздаётся совсем рядом.       Пришёл забрать меня на тот свет, явившись лицом, от которого сердце трепещет?       Гандхарва похож на тряпичную куклу, которая не способна даже сдвинуться с места. И руки чужие тоже касаются к нему осторожно, боясь ненароком оторвать конечность игрушки. Холодные ладони касаются его лица, лба, шеи. На фоне слышатся голоса нескольких людей, но парень не может прислушаться к словам. Каждый раз его накрывает волна, уносящая остатки разума, и он просто безвольно опускает веки.       — Сайно?       — Я здесь, — единственный голос, который он различает.       Тот, который принадлежит человеку, в руках которого он хочет провести свои последние минуты.

***

      — Скорая едет. Сиди и не высовывайся, — предупреждает Сайрус, прежде чем удалиться из виду.       Радкани и не собирался. Хайтам лежит неподалёку в отключке из-за болевого шока, получив первую помощь. Тигнари же нужно ждать скорую. Физических увечий нет, не считая натертых от ремней кожи рук, но и они не столь серьёзны. А состояние его пугает: дышит он через силу, задыхаясь через раз, двигаться не может и обжигает высокой температурой тела. Ему нужна помощь специалистов.       Парень скользит взглядом по синякам на бледной коже сгиба локтей — вены полопались от такого количества иголок, — и сердце кровью обливается. Хочется пальцы все оторвать тому, кто сотворил подобное с ним. Тигнари лежит у него на руках, мелко дрожа, смотрит пустым взглядом в одну точку на стене и изредка издаёт тихое мычание сквозь болезненные хрипы.       — Хэй… — тихо зовёт его парень, потянувшись убрать прилипшую влажную прядь со лба, — подожди немного, скоро помощь придёт.       — М.       Ответ прозвучал так безразлично, будто Гандхарва не верил.       — Как ты?       Тигнари глаза прикрывает, но отвечает стихшим голосом:       — Я не в порядке. Мне больно. Очень.       Почувствовав, как что-то холодное и влажное касается щеки, парень вновь поднимает веки. Пока он лежит без сил, ощущая себя инвалидом, Сайно салфеткой вытирает с его лица наполовину высохшую кровь. Теперь Гандхарва действительно смахивает на детскую игрушку, с которой играют маленькие девочки в дочки-матери.       — А ты как? — внезапно спрашивает он.       — Тоже не в порядке, — с горечью отвечает он, убирая салфетку.       Сайно неспокойно. Смотреть во взор диоптазов и не видеть там былой искры, которая в песчаную бурю сменялась, переходя в рассудок собственный, стоило только пересечься с ними взглядом — в столовой за трапезой, во время его излюбленной карточной игры, во время перевязки его ран или просто проходя мимо друг друга, случайно улавливая зрительный контакт.       — Почему?       Сейчас же в глазах напротив он не видел ровным счётом ничего, будто бы из Тигнари высосали всю жизненную силу. Он так усердно пытался разлюбить его, что своё сердце разорвал — раз оно не слушалось хозяина, то и биться больше не должно.       — Потому что тебе больно.       И молчание.       Гандхарве на это нечего ответить, и Сайно считает это справедливым. Он ведь тоже всегда так делал.       Логично, так правильно, потому что Радкани умный мальчик, и на одни и те же грабли он не наступает, но как теперь правильно объяснить желание все время быть рядом и слушать чужой мелодичный голос, ощущать едва осязаемое дыхание оголёнными участкам кожи, впустить вновь кого-то в свой мир.       Тигнари ещё тогда сделал свой выбор, ушел — так будет проще. Он хотел тепла, но в этом огне сгорел бы дотла, потому что разбитое сердце горько напоминало бы о себе каждый раз, потому что Сайно не может ничего дать ему ровным счётом.       Тогда не мог. Не был готов.       — Тигнари, — голос кажется охрипшим и звучит совсем тихо, но обладатель имени прекрасного его точно услышал, потому что тёмная радужка, дрогнув от своего имени, как при пробуждении от кошмара, встретилась с его рубинами.       Сайно всё-таки глупый, и такой нелестный эпитет в свою сторону заслужил, потому что единственный, кто пытался чувства свои зародившиеся впихнуть подальше и глубже. И с каких пор он заделался в трусы? А может, всегда им и был?       — Знаешь, кажется, — руку чужую в свою берет ненавязчиво — оставляя выбор Гандхарве, что он может от этого отказаться, выдернуть и отвернуть голову. Ободряет то, что Тигнари продолжает смотреть выжидающе, и светловолосый действует: подставляет ладонь друга на собственную грудную клетку, где под слоем мышц бьётся бешено сердце, — мне есть что тебе предложить.       Между ними кислорода становится чересчур мало. Тигнари и так дышать приходилось через силу, а теперь лёгкие и вовсе забывают свою функцию, перепутав газообмен с удушьем.       Не ощути он всю боль в теле, подумал бы, что сейчас слуховые галлюцинации с ним играются.       Но этого не может быть.       Его жизнь медленно утекает, пока он лежит на руках Сайно, распыляется на разбитые мечты о будущем, где он мог хоть на что-то надеяться.       Он себе такого не позволит. Нельзя надеяться. Поздно. Тигнари себя контролирует.       Пока ещё.       От взгляда рубин, на него направленного, и без того горячая кожа почти горит, а кровь закипает. Не потому, что температура под сорок. Скорее, от того, что Гандхарва ощущает зарождающееся желание жить, повисшее в воздухе, основательно наэлектризовавшее пространство.       — Я… я тебе нравлюсь? — для уточнения.       Промолчи. Как ты делал это всегда. Пожалуйста.       Но Сайно не молчит и даже не отводит взгляд, как делал всегда, наоборот, лбом соприкасается с его, смотрит из-под опущенных ресниц прямо в потухшие диоптазы.       — Нравится мне классические сигареты курить после захода солнца на балконе и виски смешанный пить, — шёпотом произносит как самое сильное заклинание, готовый поразить атакой, — а в тебе я вижу своё будущее.       И поражает. В самое сердце.       У Тигнари от услышанного дыхание перехватывает.       — То будущее, которое хочется узнать, волнуешься за него, если и пугает — всё равно не можешь сбежать. Это возможно только в том случае, если перестать жить, но я всё ещё живой, — и сердце, бешено стуча под горячей ладонью, подтверждает его слова, — нравишься — не то слово, которое может подойти здесь. Архонты меня дери, Тигнари, я тебя всем сердцем люблю. До такой степени, что пугает безумно.       Сайно из его грёз отвечал не так. Наверное, в этом и было их отличие. Тот, что в бездне его сознания, говорил лишь «нравишься», потому что это всё, что мог себе представить Тигнари. Ведь как по-другому Радкани мог бы принять его чувства?       Гандхарва сжимает кофту чужую в своих пальцах, дышит рвано, но пытается мысли воедино собрать. Если это всё-таки грёбаные слуховые галлюцинации, то препарат очень мощный вкололи. Настолько мощный, что его не отпускает.       Пожалуйста, пусть не отпускает, пока дышать не перестану.       Вот до чего он докатился. Уже сам с трудом верит в то, что мир — не иллюзия его бездны.       Почему сейчас?       — Как жестоко… — хрипит стихшим голосом, — ты хоть знаешь, сколько раз отказывал мне?       Сайно его взгляд отчаянный выдерживает, позволяет сказать всё то, что в парне накопилось. Он заслужил намного больше, чем возмущение, и если бы Гандхарва замахнулся на него — принял бы удар. Потому что…       — Одиннадцать, — названное число приходится больнее, чем удар, — каждый раз, стоило мне потянуться к тебе — словами, действиями, признаниями и попытками приблизиться — ты ломал мои надежды своим молчанием.       Воздуха начинает критически не хватать с каждым сказанным словом, но в груди — как и во всём теле — болит невыносимо, что хочется выть громко, дать всем понять этим воплем, насколько тяжело сейчас. Физически и морально.       С громким всхлипом он впервые замечает, что сдержанность его окончательно трескается. Крошится в маленькие песчинки, показывая все шрамы, что остались в этой песчаной буре с прекрасным именем. Успевшие стать причиной его рождения блестящие рубины обжигают кожу. И это больно.       С каких пор слышать взаимный ответ на чувства приносит столько противоречивых чувств?       Слишком много Тигнари держал в себе за эти несколько месяцев. Если не сейчас высказать всё это, то когда? На том свете?       — Одиннадцать, Сайно. Знаешь, как я ненавидел себя за то, что не мог справиться с собой? Почему сейчас, когда я уже не верю ни в какое будущее, где выживу, ты поступаешь так со мной?.. Я ненавижу эту несправедливость, — он продолжает отчаянно цепляться за его одежду, словно надеясь порвать её и забрать это стучащее сердце с собой, — я же теперь не хочу… я не хочу умереть, не успев почувствовать себя взаимным. Я не хочу умирать вот так.       Поток мыслей все еще переполняет сознание вольнодумными образами, в висках пульсирует, а грудь сдавливает странное, доселе неизведанное чувство, которое можно описать как «расщепление». В глазах Сайно мелькает боль, а затем они превращаются в две блестящие льдинки. Слёзы не текли, но внутри бушевал ураган печали и чувства вины.       Парень прижимает к себе дрожащее тело, зарывшись пальцами в тёмные волосы на затылке. Зарёванное лицо скрывается в смуглой шее и вдыхает, но не чувствует запаха. Он не может даже насладиться в последний раз ароматом родного одеколона, смешанным с запахом сигарет.       — Обещаю, слышишь? — раздаётся тихо возле уха, — все те разы, когда делал тебе больно, заставив ненавидеть себя, я восполню всем, чем могу…       — Прекрати…       — …если что-то будет не под силу — дай мне немного времени, я придумаю что-нибудь.       О Архонты. Дело как раз во времени. Его просто может не быть.       — Не обещай ничего, пожалуйста. Ненавижу надеяться. Устал. Что, если я просто… — как не хотелось произносить это вслух, — просто не проснусь завтра?       В воздухе висит тишина, но Тигнари кажется, что он слышит, как что-то хрупкое трещит по швам.       — Тогда я надеюсь, что меня похоронят рядом с тобой.       Обжигающая боль пронзает затылок, когда слух улавливает вой приближающихся сирен. Голова гудит от резкого скачка давления, а глаза начинает щипать от слез всякий раз, когда он силится разглядеть лицо Сайно сквозь ослепительный свет, льющийся откуда-то сверху. Гандхарва чувствует удушье, пытается сделать вдох, и следующие слова Радкани заглушает звук прибывшей скорой помощи, но Тигнари не может сдвинуться. Он сгорает в пламени обжигающей боли по всему телу и проваливается в темноту.