Песчаная буря носит твоё имя

      Он выглядит, как обречённый на казнь: без блеска веры на счастливую жизнь в тёмных зрачках, полуприкрытых веками; и на тёмные круги — ада — под глазами падают тени густых ресниц. Потухшие драгоценные диоптазы больше смахивают на болото, оставляя впечатление утопающего в бездне апатии сознания. В нём, кажется, не осталось ничего живого.        Вокруг творится что-то несуразное, но Гандхарва не может собрать свои мысли воедино, чтобы сосредоточиться на чём-то одном. Потоки различных звуков звенят, кряхтят, бьют по барабанным перепонкам, вызывая желание оглохнуть. Ему бы тишины да покоя.       Когда Тигнари распахивает глаза, первым делом он видит ничего. Абсолютно. Сплошь ослепительный свет, от которого приходится обратно закрыть глаза, невольно нахмурившись.       Неужели он ещё и ослеп? Лучше бы оглох, чтобы не слышать этот непонятный набор рандомных звуков, потому что среди них он разбирает один знакомый.       Тот, что хотел бы забыть навсегда.       Щелчок крышки шприца.       В желудке неприятно крутит спиралью, тошнота подкатывает к горлу, Тигнари хочется оторвать себе руки, чтобы избавиться от ощущения вводящейся в кожу иглы.       А ещё зажать нос, чтобы не чувствовать этот запах дезинфицирующих средств вперемешку с кровью, но пальцы всё ещё не чувствуются. Дышать тяжело. Парень вздрагивает, когда чужая рука — знакомая рука в медицинской перчатке — ложится на его плечо.       Перед глазами ужасная картина: плечо разъедают маленькие паразиты, чёрными личинками сыплются на кожу, присасываются к ней. Это больно, ощущается мерзко, неприятно и… Тигнари сбрасывает руку с плеча, отскакивает испуганно, как от огня, и смотрит перед собой на расфокусированный силуэт в белом халате. Сглатывает, стараясь удержать рвоту, панику и страх. Личинки падают с плеча.       — Не прикасайся.       Тигнари даже не понимает, что происходит и как он вообще умудрился вскочить с места, но пока в голове фейерверк страха взрывается, распространяя ядовитый газ — пугающие мысли, он не может ничего с этим поделать.       По ощущениям, парень падает в какую-то бездну, но резкая боль в боку отрезвляет — если бы это была бездна, он бы не ударился. Перед глазами звёздочки взрываются, как огни фейерверков, но вскоре фокус зрения возвращается, останавливаясь на своих руках. Всё-таки не ослеп. Кожа Гандхарвы бледно-серая, тусклая, покрытая тут и там синяками. Но это не помогает прийти в себя окончательно.       Спазм скручивает живот, а он даже вдоха сделать не в силах, чтобы унять головокружение. Его целиком укутал стойкий запах растворов и дезинфицирующих средств. Глаза слипаются, с каждым очередным морганием он более неохотно поднимает веки, и лишь потому, что хочет убедиться, что находится не в кабинете Дотторе, что всё пережитое окажется всего лишь сном. Самым страшным кошмаром в его жизни, который он забудет, когда яркое солнце разбудит его раньше будильника. Лучше бы было так.       Гандхарва оглядывается. Нет, это не его комната, не квартира Хайпасии и, к сожалению, даже не морг. А кошмар, который происходил с ним — не сон. Его не забыть, не стереть излюбленным зелёным чаем, не отогнать с пробуждением.       Лучше бы он тогда не просыпался.       Липкое, до ужаса омерзительное чувство страха вперемешку с паникой накатывает, когда он понимает, что находится в больничной палате. Не в той, где лежал раньше, но, всё же, палате.       Я всё ещё не умер под этим кошмаром?       Именно так думает, когда задыхается слезами, и ничего не может заглушить его всхлипы, гортанные рыдания, раздающиеся на всё помещение.       Его истерика выглядит как вырванные с головы волосы, застрявшие между бледными пальцами, тяжелая боль в груди, которую он не может выцарапать, чтобы удалить, убрать, прекратить сжиматься до посинения в лёгких.       — Он очнулся! Скорее!       Тигнари не хочет слышать чужие голоса, но он всё ещё в сознании и понимает, что кто-то подходит к нему.       — Что случилось? — прикосновение к плечу обжигает, пробуждает знакомые неприятные ощущения, и Гандхарва дёргается, со страхом в глазах смотря на женщину и сбивая её руку.       — Не трогайте, — и без того сиплый голос срывается, он кашляет или задыхается, а может два в одном.       — Хорошо, не трогаю, только дыши, — как можно мягче говорит женщина, стараясь не спровоцировать парня на ещё большую истерику, но куда больше?       Он уже вырвал себе волосы, перестал отличать иллюзию от реальности, не смог сдержать свои слёзы перед другими. Облажался как только мог.       — Не трогайте меня, — повторяет Тигнари злобно. Его покрасневшие от слёз глаза мечут по сторонам в панике.       — Тигнари, посмотри на меня, ладно? Ровно, давай, дыши ровно, — женщина держит ладони открытыми, двигается медленно, гипнотизируя мягким тоном, и парень не понимает, как это работает, но его грудь поднимается и опускается, он снова впускает в себя кислород, хотя лучше бы задохнулся, — всё хорошо, ты в больнице, здесь тебе ничего не грозит. Нужно сделать систему и укол…       — Нет! — его передёргивает от одного упоминания последнего.       — Спокойно, это лекарства для твоих лёгких. Они воспалены, поэтому тебе тяжело дышать. Без них будет тяжело выздороветь, понимаешь?       Тигнари смотрит недоверчиво в глаза медработницы, испытывая чужое терпение, после чего здраво — насколько это вообще возможно — оценивает ситуацию. В палате присутствуют несколько людей в белых халатах, в коридоре слышен оживлённый разговор мимо проходящих людей. Пусть и с трудом, но ему теперь верится, что больница — не база Фатуи. Он на ватных ногах поднимается с пола и садится обратно на кровать.       — Тебе станет легче, если мы сделаем это, ладно? Ты позволишь? Его нужно вколоть.       Гандхарва некоторое время смотрит на шприц с сомнением, но вскоре молча отворачивает голову от собравшегося персонала. Они принимают это за разрешение и спокойно подходят к койке. Тигнари и правда тяжело дышать. Лёгкие, кажется, наполнены гнилью и водой.       Он закрывает глаза, будто бы темнота могла помочь ему скрыться от страха, и не двигается, даже когда к кровати подкатывают капельницу. Слёзы не останавливаются, парень снова всхлипывает, проклиная себя за то, что выглядит сейчас таким слабым. То ли это вколотый ему препарат, то ли бессилие перед болью по всему телу, но Тигнари снова засыпает под тихий голос доктора.

***

      Больничное спокойствие, скрашиваемое регулярными поставками капельниц и болтовнёй приветливой медсестры, длилось ровно два дня, а за это время никто ему ничего не рассказывал. Лечение — в спокойствии. Спокойствие — в неведении. Третьи же сутки принесли с собой небольшой ураган в лице Аль-Хайтама, испортивший настроение не только Тигнари, но и всему персоналу больницы.       Листок с нарисованным жёлчным грибом импульсивно рвётся на четыре куска и сжимается в клочок. Тигнари всегда так делает перед тем, как бросить трёхочковым в мусорное ведро. Такому прицелу позавидовал бы каждый из сборной баскетбола Сумеру. Вот только Гандхарва не спортсмен, если за спорт не считать его хобби — стрелять в тире. Не срослось, здоровье не позволяет, его меткость оценить могут лишь уборщики больницы и Аль-Хайтам, который уже больше получаса ведёт себя крайне странно.       — Ты не притронулся к еде.       Вот это он и имеет в виду. Хайтам какой-то не свой. Беспокоится, внимание уделяет мелочам, топчется вокруг каждого вздоха Гандхарвы, напоминая Хайпасию в годы няньки Тигнари, но подозрительным кажется даже не это.       — Не хочу пока есть. Как долго я был без сознания?       Парень в ответ пожимает плечами.       — Точно сказать не могу. Тебя нашли уже в бреду.       — Ты не знаешь сколько времени прошло с нашего похищения?       Аль-Хайтам поджимает губы и отстранённо шагает назад. Пронизывающий остротой соколиный взгляд, всё это время внимательно наблюдавший за больным, сменяется утомлённостью. Ей Богу, как будто его заставили приходить сюда. Несмотря на это, Гандхарва рад видеть знакомое лицо. Родных к нему не пустили из-за того, что он лежит в инфекционном отделении, но Хайтам, кажется, имеет привилегии.       — Сколько вас было? — спрашивает парень, перестав массировать переносицу.       Либо пришёл к нему для допроса.       — Нас?       — Похищенных.       Тигнари моргает, почувствовав себя чересчур глупо, но затем, наоборот — посчитав глупым Аль-Хайтама.       — Ты… — тянет, подбирая слова, — не помнишь?       Хайтам некоторое время молчит, внимательно смотря ему в глаза, но не находит ни нотки фальши — Гандхарва действительно не понимает происходящее и вопросы задаёт искренне.       — Откуда мне знать? — как само собой разумеющееся, отвечает встречным вопросом парень, — меня там не было.       О, Архонты.       — Что ты несёшь? — не понимает Тигнари, — ты там был со мной, нас вытащили вместе, затем… стой, в тебя ведь выстрелили.       — Да. На задании.       — В бок, а не в голову. Может ты ударился? Знаешь, что сейчас с Дотторе?       Услышав имя доктора, Аль-Хайтам застыл, растерянно хлопая глазами. По его выражению лица было видно, как винтики в мозгах крутятся с тяжестью, будто ему сложный вопрос задали на экзамене.       — Откуда ты знаешь Дотторе?       И этот экзамен он проваливает с удивительной скоростью. Ладно, с него хватит.       — Хайтам, позови кого-нибудь, кто не страдает потерей памяти и сможет мне объяснить происходящее. Где Сайно?       И снова с ним играют в молчанку. Это уже начинает злить.       — Аль-Хайтам, позвони ему.       — Не могу.       «Забыл, как пользоваться телефоном?» — раздражённо подумал он, но вслух спросил:       — Почему?       — Он в следственном изоляторе.       После его слов, палату окутывает резкая тишина. Тигнари открывает и закрывает рот, пытаясь спросить что-то, но вопросов оказывается так много, что все они застревают комом в горле. С чего бы им брать под стражу Сайно? Он ведь спас их. Только если не…       — Что с Дотторе?       Аль-Хайтам хмурится, но отвечает:       — Тигнари, — вздыхает, — он умер…       Нет, нет, нет, только не говорите, что…       — …ещё четыре года назад.

***

      Когда Тигнари Гандхарва проснулся в больничной палате, а медсестра помогла справиться с панической атакой и уверила его, что больше нет причин беспокоиться, — он с трудом, но поверил. Со слезами на глазах и растоптанной гордостью, но смог. Ибо в голове всё ещё крутились последние события — появление друга Сайно, который помог им с Аль-Хайтамом выбраться из заточения; драка последнего с внезапно возникшим Фатуйцем; пуля, попавшая в его друга; лицо обеспокоенного Радкани; холодные руки, что прижимали Тигнари к стучащему сердцу под долгожданные слова о взаимных чувствах.       И он правда поверил в то, что кошмар его закончился.       — Тигнари, ты Дотторе никогда в жизни не видел вживую, только по фотографиям.       Но это было только началом.       Наскоро ополоснувшись холодной водой и чуть не покончив со своей жизнью посредством скользкой кафельной плитки, Тигнари смотрит на себя в зеркало. На его лице большими размашистыми буквами видно значение слова «усталость». Щетина на подбородке обещает скоро превратиться в бороду.       — Сайно проходит подозреваемым по статьям «Умышленное убийство, совершенное с особой жестокостью» в отношении Дотторе и Нилу…       О, Архонты. Это же, в среднем, пятнадцать лет лишения свободы.       — …а также «Склонение к потреблению наркотических средств» в отношении тебя.       Ха.       Тигнари рисует лицом скепсис. Будь здесь Мунк, то ему стоило бы вдохновиться на новый шедевр. «Крик», описывающий ужас и тревогу уже есть, осталось написать картину, идеально описывающую состояние сомнения надёжности истины.       — Ты не помнишь? Тигнари, мы с тобой дружим с самого детства.       Мысли снова упираются в тупик, и этот странный день тянется размазанным пятном на неудавшейся картине в его голове. Ничего не совпадает. Он уже не помнит, как после разговора Аль-Хайтам покинул палату. В любом случае, разговор с врачом не вернёт ничего на круги своя.       Сумасшествие.       Тигнари, кажется, смахивает на больного больше, чем в момент насильственной дозировки. Ему не хочется смотреть на своё отражение — оно ненастоящее. Оно не может быть настоящим. Эти круги под глазами, синяки на теле и следы от иголок не могут быть от Сайно.       — Он тебе никогда не нравился, ты отверг его, когда вы только познакомились. Неужели совсем ничего не помнишь?       Бред.       Это невозможно. Чтобы это бесконечное тепло в груди и вся боль, которую Тигнари испытывал по отношению к Сайно, оказались внушением под психотропным веществом? Все эти бабочки в лёгких, слёзы, первая влюблённость — обман? Если это так, то почему ему настолько хреново от одной мысли, что он может больше никогда не увидеться с ним?       Если всё, что он чувствует — или думает, что чувствует — рождённое от чужой одержимости, то почему оно не рассеялось? Гандхарва не помнит никакой другой правды, не знает ни о дружбе в детстве с Аль-Хайтамом, ни о смерти Дотторе, ни об отказе на симпатию Сайно.       Да как он вообще мог помнить совершенно другое?

***

      После того разговора они не списываются и не договариваются о новом визите «лучшего друга» в больницу. Тигнари в эту несуразицу верить даже не хочется — и опять-таки, вообще непонятно, почему в нём такая настороженность в сторону этого парня — но переписка в телефоне и медиа в чате с ним доказывают правдивость чужих слов — маленькие Аль-Хайтам и Тигнари учились в одной средней школе.       Удивительно, что Гандхарва вообще не помнит — ни в своей обманчивой, ни в настоящей версии — свою школьную жизнь. Будто он не ходил в начальные классы, а сразу очутился в год выпускного, где встретил Сайно Радкани.       Переписка с ним тоже есть.

Я люблю тебя.

      Одна единственная фраза, которая заставляет его пальцы дрожать. Следующее сообщение тоже от Сайно, но уже гораздо больше, и Тигнари с трудом заставляет себя читать:

Я думал, что больше никогда не смогу сказать нечто подобное кому-то, потому что смысл этого предложения был похоронен вместе с самым важным человеком, который однажды стал для меня целым миром. Но жизнь человеческая так хрупка, её можно лишить так же легко, как бабочку — крыльев, признаю, в детстве мои игры были очень жестокими по отношению к насекомым. А когда появился ты — добрый и смелый, единственный, кто заговорил со мной в этом аду, не посчитав чудовищем — я почувствовал себя разбитым. Я — позабывший, что значит «грустить» и «радоваться», снова что-то ощущал. Мне хотелось умереть от страха перед давно забытыми чувствами, но вместе с этим и привязать себя к тебе, чтобы не потеряться вновь в этой серости. Если и ты однажды покинешь меня, я не переживу. Не смогу. Лучше лиши меня жизни физически, ведь морально от меня уже не останется ничего после всего, что ты со мной сделал.

      Тигнари зарывается лицом в подушку и прикрывает глаза. Читать нечто подобное — слишком для его сердца. От этого Сайно веет таким отчаянием и любовью, что он кажется совсем другим — чужим, незнакомым, неправильным. Разве он стал бы так цепляться за Тигнари, если бы тот ему отказал?       Ты же цеплялся! — напоминает мозг.       Ладно, надо признать, такое было в школе, но не так открыто. Гандхарва держался рядом как друг, узнавал его ближе, решил смириться и привыкнуть к их дружбе. Если бы Сайно сказал, чтобы тот оставил его в покое — он бы это сделал. В конце концов, Тигнари ради своего сердца разрушил их дружбу. Потому что так правильно — выбирать себя, а не свои невзаимные чувства и ложные надежды. А этот Радкани довёл их до плачевного состояния.       Зачем же было похищать и наркотой травить? Как мне после этого смотреть на него?       Приземлённая логика кричала о том, что нужно отрезать все эти внушённые иллюзиями чувства, держаться подальше от их источника и зажить своей жизнью. Забыть этот обман, дать справедливости самой решить дальнейшую судьбу Сайно, даже если тот будет наказан лишением свободы и отправлен в самую страшную тюрьму. Заслуженно.       Но когда это Тигнари слушался логики, советующей дальше плыть по течению, если личные принципы говорят разобраться, взвесить, а затем решить? Нет, у него никакого стокгольмского синдрома быть не может, он всё на здравую голову решит.       И для этого нужно только одно.

***

      Козерог. Совет дня: Никакое количество тревожности не может изменить будущее.       — А где сам совет? — хмыкает Гандхарва, скептически смотря на экран телефона.       Всегда знал, что эти глупые рекламы с гороскопом — херня.       — Какой совет? — голос Аль-Хайтама напоминает ему о том, что он стоит не один.       В коридоре психоневрологического диспансера пахнет так же, как в любой другой больнице — фенолом, хлоркой и спиртом. Не противный, но и не приятный запах. Тигнари мог бы уже и привыкнуть, если бы не нервничал каждый раз, видя кого-то в белом одеянии. Хайтама даже уговаривать не нужно было — как только он узнал, что Гандхарва хочет встретиться со своим похитителем, то сразу поставил перед фактом — его присутствие обязательно. Не сказать, что они сблизились и теперь снова друзья до гроба, но Тигнари благодарен за такую заботу.       — Никакой, — парень убирает сотовый в карман джинсов и поворачивает голову в сторону двери.       За ней должен находиться Сайно.       Прошло некоторое время с тех пор, как Гандхарва выписался из больницы, а суд вынес приговор для Радкани, но все глупые советы из интернета, упражнения от психологов и народная пословица «время лечит» не помогают справиться с произошедшим. Тигнари не может смириться — ком в горле душит, не позволяет сделать выдох и выпустить тяжесть в груди. Поэтому он здесь.       — Не собираюсь тебя отговаривать, раз уж психолог одобрил этот разговор, но спрошу в последний раз: ты уверен, что готов с ним встретиться?       — Да.       Хайтам кивает и опускается на диван ожидания.       — Если что, кричи, — говорит он, вынимая из сумки книгу.       Дверь бесшумно отворяется, а Тигнари вступает на чужую территорию. В воздухе витает запах ванили, а мягкий ковролин заглушает шаги и без того ватных ног. За столом в центре комнаты никого не оказывается. В отличие от стены справа. Гандхарва дёргается, увидев движение сбоку, и поворачивает голову. В нескольких метрах от него, смотря сквозь прозрачные мягкие шторы в окно, стоит знакомая фигура в белом.       Совсем не его цвет. Сайно больше идёт чёрный. Его привычнее видеть в кожаной куртке или большой кофте с капюшоном, нежели в больничной одёжке. Расслабленные плечи, на которые спадают платиновые волосы, кажутся меньше привычного. Как стойка человека так меняет атмосферу вокруг и даже расположение собеседника — вот если бы Радкани стоял к нему лицом, расставив руки по боками, то Тигнари ещё узнал бы в нём прежнего парня.       — Сайно?       Услышав знакомый голос, тот вздрагивает, а затем медленно — словно не веря своим ушам — оборачивается. Лицо его, залитое мягким солнечным светом, не выражает никаких эмоции, только поднятые брови выдают удивление.       — Тигнари? — голос всё тот же, каким парень его запомнил. — Это правда ты?       Катастрофа, которую ожидал Гандхарва при встрече со своим похитителем, не произошла — никаких криков, пугающих нападок, поводков, пены изо рта и цепей. Сайно Радкани не выглядит тем чудовищем, которым его пугали с момента пробуждения в больнице. От этого в сердце отлегло.       — Да, — кивает он, продолжая стоять на месте, и расстояние между ними ощущается как пропасть, — я пришёл к тебе, чтобы поговорить.       Сайно убирает руки в карманы белых шорт, но заметив внимательный взгляд Гандхарвы, следящий за каждым его движением, с усмешкой упирается в стену.       — В меня заранее вкололи успокоительное и проверили на наличие каких-либо опасных предметов, — говорит он, — если тебе так будет комфортно, я могу остаться здесь, а ты стой около открытой двери.       Тигнари задумывается на пару секунд, перекидывая в голове тему разговора — и насколько он позволит Хайтаму слушать их — затем закрывает дверь. Шум коридора вмиг заглушается, а комнату накрывает едва ощутимое на коже чувство доверия. Бледное лицо Радкани озаряет благодарная улыбка.       — Сколько у нас времени на разговор? — спрашивает он, подходя к круглому столу.       — Пятнадцать минут, — кивает, занимая место напротив.       — Ого, как щедро с их стороны, — вальяжно перекинув ногу на другую, парень откидывается на спинку стула, — серьёзно, некоторым они дают куда меньше — шизофреникам, например. У них свидание длится всего…       — Сайно.       Это «Сайно» звучит мягким голосом, но достаточно требовательно, чтобы обратить на себя внимание. Знакомые рубины впиваются в диоптазы, утягивают своим напускным безразличием в пучину хаоса. Гандхарва не знает, как справиться с роющими его сознание бессчетным количеством вопросов, и не имеет ни малейшего понятия, как нужно начинать.       Он делает глубокий вдох, затем медленно выдыхает, чтобы собрать мысли воедино. Всё это время парень напротив терпеливо ждёт, странными глазами разглядывая чужое лицо.       — Зачем ты это сделал со мной? — наконец, выдаёт Тигнари.       — Сделал что?       Сама невинность.       — Внушил, что я без ума от тебя, перерыл мою память и отравил дрянью.       Сайно хмурится, но не от раздражения или злости, скорее, от негодования.       — Внушил тебе что?.. — переспрашивает он, — извини, кажется, из-за уколов у меня слуховые галлюцинации. Говоришь, я внушил тебе, что ты от меня без ума?       — Не надо врать.       — Тигнари, — он выпрямляет спину и упирается локтями на стул, чтобы приблизиться, — тебе я ни разу не врал ни о чём. Можешь принести все семь книг священных писаний, могу поклясться, положив на них все свои конечности.       — Ты не верующий, — скретив руки на груди, хмыкнул Гандхарва.       — Но ты — да. Мне не нужно верить во что-то или в кого-то, чтобы быть искренним, и я не боюсь наказания за свои поступки. Если у тебя есть вопросы — я тебе отвечу на них, но есть ли в этом смысл, раз ты сомневаешься в правдивости моих слов? Не лучше ли тогда не задавать их и жить со своей правдой?       Гандхарва пристально смотрит на него да сердце бешенное пытается успокоить. Только без волнения, Тигнари, не показывай уязвимость.       — Ты меня травил.       — Называй это так, — кивает Сайно, — я тоже считаю, что это моя ошибка. Не нужно было давать тебе пробовать.       Сердце пропускает удар.       — Что?       Сайно замолкает, внимательно следя за чужим выражением лица.       — Тигнари, ты ничего не помнишь, я прав? — подозрительно щурит глаза, — я тебя предупреждал, что это может плохо кончиться. Повезло, что отделался одной потерей памяти.       — Что произошло? — хмурится Тигнари, — расскажи мне, что со мной вообще было и как я оказался похищенным тобой.       — Прекрасно, это ещё назвали похищением, — хмыкает Радкани, переводя взгляд в сторону, — значит, этот подонок Хайтам всё решил повесить на меня, — сам себе поясняет парень, соглашаясь, — тебе не место в тюрьме, ладно, пусть будет так.       — Что ты такое говоришь?       — Послушай, — просит внезапно Сайно, — ты отсюда выйдешь и заживёшь хорошей жизнью под присмотром врачей, но я останусь тут, а затем загремлю за решётку.       — За убийство Дотторе и Нилу.       В глазах Сайно трескаются рубины, разбиваются на маленькие осколки, острыми концами разрезая пространство между ними. У Тигнари и без этого душа кровоточит.       — Ты знаешь, что я любил её, — и от его слов грудь сжимается от боли, — а за смерть Дотторе мне не жаль. Он лишил меня моего мира, на тот момент смысла жизни, и я не верю, что кто-то сверху мог бы обрушить на него карму вдвое больше. Оживи его все семеро Архонтов по очереди, я бы все семь жизней отобрал у него так же, как первую. Лучше посвяти мне, что они тебе наплели, и я скажу, что из этого будет правдой с моей стороны.       Гандхарва переводит взгляд на часы. Десять минут до окончания их разговора — нет времени спорить и сомневаться в своих догадках. Рассказ выходит короткий и быстрый — за это стоит благодарить Аль-Хайтама, что не вдавался в подробности. Но с каждым разом лицо Радкани обретает сначала бледность, а затем удивление. И пока Тигнари говорит, сам рассказ ему кажется до смешного странным, а потому он перестаёт быть уверенным в том, что действительно является правдой. Как если бы он думал, что произнесёт логичную вещь, а вслух она оказывается полным абсурдом с большими пробелами и недочётами.       — И что из этого правда? — спрашивает в конце он.       Сайно опускает взгляд на пустой стол, и сжимает переплетённые в замок пальцы.       — Только одна часть, — голос его звучит тише, — та, где я тебя безумно люблю.       Гандхарва вздрагивает от услышанного.       — Настолько, что согласен сломать себе жизнь в обмен на твоё благополучие, — уголки губ приподнимаются, когда он встречается с болью в диоптазах, — если такова цена за один твой такой — полный любви — взгляд, то это того стоило.       — Сайно.       — Я не внушал тебе, что ты меня любишь, — говорит он, нервно посмеиваясь, — всё, что я говорил тебе в нетрезвом состоянии — как сильно я тебя люблю. И в день, когда тебя нашли у меня дома, я забрал тебя из лап моих старых знакомых, что давали тебе эту дрянь. Мне правда жаль, что я тогда позвал тебя на ту вечеринку и позволил попробовать её. Ты ни на одно моё пьяное признание не отвечал мне, Тигнари. А в тот день сказал, что тебе жаль. Если ты нахуяривался из-за чувства вины передо мной, то это моя ошибка. Думаю… я давил на тебя со своей любовью.       — Архонты, — шёпотом вырывается из уст Тигнари.       Ему хочется спрятаться, и он это делает — закрывает лицо ладонью и откидывается на спинку стула. В голове возникает ещё больше вопросов.       — Это уже неважно, Тигнари, просто… просто живи дальше, как жил до встречи со мной.       — Я не могу, — он поднимает на него глаза.       Его накрывает злость — не на Сайно, потому что в этом случае, он бы был скорее раздражён — на себя. Его мозг кипит от негодования, сердце с ума сходит от сказанных слов, а Радкани перед глазами с толку сбивает. Большой глоток кислорода помогает взять себя в руки.       — Тебя признают виновным в том, что ты травил меня.       — Да.       — Но это не твое преступление тогда?! Где все те… — он замолкает, осознав сказанное, — …ты не можешь их выдать. Это твои друзья.       — …       — Но я могу, — он встаёт с места.       — Тигнари, — его хватают за руку и останавливают, — не надо.       — Почему? — Гандхарва хмурится. — Они тоже должны отвечать за то, что случилось со мной. Это Альбедо, да?       — Послушай меня, — он хватает его за плечи и прижимает к стене.       Тигнари предупреждающе хмурится да озирается в сторону двери, но вырываться не спешит.       — Я закричу, если ты не отпустишь меня сейчас, — звучит жалко и совсем не по-мужски, но это самый действенный мирный способ.       Хайтам сказал кричать — значит надо кричать.       — Прошу, — соглашается парень, не ослабляя хватку, — кричи, толкай, чтобы на этом поставить точку и стереть меня из своей жизни. Я всё равно буду числиться больным синдромом Адели, а тебе, как причиной моей сумасшедшей любви, больше не разрешат посещать меня.       Его слова бьют по коже, ощущаются слишком близко, и чёрт бы побрал эти грёбаные две минуты до окончания их свидания и горячее дыхание на губах.       — Мне и так больше не разрешат посещать тебя, — констатирует Гандхарва, — что мне теперь делать со всем этим дерьмом, которое произошло с нами?.. Жить так, словно я тебя никогда не встречал? Ты говоришь мне это после того, как рассказал всё? А как мне тогда быть с тем, что я теперь чувствую? Я…       Почти минута до окончания счётчика, а Сайно в нём за эту минуту огонь разжигает, проводя пальцем по щеке и смотря с сожалением. Тигнари знает, что сгорит после этого, но всё равно позволяет себе забыться в этой шестидесятисекундной любви, потянувшись к чужим губам. Изворотливый язык скользит между ними, врывается внутрь и встречается с его теплом. Сколько он возводит вокруг себя десятки холодных стен, от самого Сайно исходит настоящая пустынная жара. Гандхарва не переносит её. Понимает — это потом убьёт его, сломает, разобьёт на миллионы мелких осколков, превратит в песчинки чужой бури и останется памятью на влажных губах, но всё равно тянется.       Он толкается от стены, не отрываясь от объятий, и переворачивается — теперь Радкани припечатывают спиной к стене, и из его уст вырывается тихий стон. Он срабатывает, как отрезвляющий звонок. Гандхарва нехотя отрывается и опускает голову на его плечо. Позже придумает, как объяснить людям за дверью своё сбитое дыхание и опухшие красные губы.       — Я не смирюсь с этим, — тихо звучит в плечо, — не после всего.       Меньше минуты.       — Не трогай ребят, — настаивает Сайно, зарываясь пальцами в чужие волосы на затылке, после чего оставляет поцелуй возле уха, — они меня отсюда вытащат, и я уеду.       Тигнари замер.       — Ты сбежишь?       — Думаешь, меня бы отправили в эту психушку, если бы не их помощь? — усмехнулся парень. — Я хотел просто исчезнуть, чтобы ты жил нормальной жизнью, но теперь, не смогу отказаться от тебя.       — Куда ты пойдёшь? — Тигнари отрывается от него. — Как я тебя найду?       — Просто дождись меня. Когда настанет время, я приду к тебе.       — Обещай.       Раздаются два стука, а следом дверь отворяется. Работник больницы проходит в комнату, а в коридоре виднеется Аль-Хайтам. Взгляд Сайно меняется на привычный, когда они пересекаются с ним — без единого намёка на дружелюбие, сплошь холод да сталь, лишь уголки его губ приподнимаются в странной улыбке.       — Обещаю любить тебя до конца своих дней.       Острый соколиный взгляд щурится, но Тигнари игнорирует их тихую войну. В нём сейчас слишком много противоречивых чувств борются: радость от понимания завершения путаницы в душе и сожаление из-за слишком большой цены душевного спокойствия.       Когда силуэт Сайно пропадает из поля зрения, Гандхарва вздыхает.       — Что он сказал? — Аль-Хайтам подозрительно косится.       — Что безумно любит меня. Мне просто не верилось в это, — он улыбается, — теперь, мне остаётся только жить дальше и начать всё с чистого листа.       До тех пор, пока судьба снова не сведёт их.       — Тигнари, — внезапно говорит с нажимом, — он ведь не вскружил тебе голову ещё больше?       Гандхарва хмыкает. Видимо, однажды он уже выбирал между их сторонами. Какая бы война не проходила у Хайтама с Сайно, в конечном итоге Тигнари сам решает, какую правду выбирать. Может к тому времени, как Радкани придёт к нему, будет уже поздно, но сейчас, проводя анализ в себе и своих желаниях, он всё ещё верит в него и кладёт груз на его чашу весов.       — Наверное, он вскружил мне голову ещё тогда, когда я впервые его увидел. Так и было, да, Хайтам? Он мне с самого начала полюбился, но ты меня останавливал, потому что знал, какой конец его ждёт после убийства Дотторе?       Молчание друга расставляет всё по местам.       — Польщён твоей заботой, спасибо. Больше этого делать не надо, я тебе не плачу за услуги няни.       — Тебе стало легче после вашего разговора?       — Не знаю, — пожимает плечами парень, шагая в сторону выхода, — время покажет.       А время, на этот раз, обязано показать — выполненным обещанием одного важного человека, «случайной» встречей в другой стране, тёплыми объятиями после долгой разлуки, длинными ночами в жаркой постели и новым обещанием. Чтобы на этот раз иллюзии превратились в прах, а пропавшую часть в памяти заполнили новые мгновенья. Правдами и неправдами, лишь бы с Сайно.