Теплота

      За пару месяцев кухня Антона никак не меняется, будто и не было этого периода вакуума в их общении. Розовые чашки застенчиво заглядывают на содержимое стола из-за его спины со своей подставки. Ножи на стене висят в том же порядке. Чайник привычно повёрнут носиком к стене.       Олежу одолевают смешанные чувства. С одной стороны, он безумно рад снова находиться в этой давно ставшей родной квартире: даже запах был узнаваем. С другой же стороны, неловкость стремительно заползала под кожу, стремясь к нутру. Олежа не знает, какие границы выстроены сейчас, что ему дозволено делать. Можно ли, как раньше, открывать любой шкафчик, кроме шифоньера в спальне? Позволено ли присаживаться на край кровати? Осталась ли ещё прихватка, которую он подарил Антону на новый год две зимы назад? Вопросов уйма, но озвучивать их как-то страшно. Отказ услышать не хочется от слова «совсем».       Душнов моет овощи, которые они купили пару часов назад. Сейчас он на кухне один и даже не может понять, хочет ли, чтобы Антон пришёл к нему. Внутри скреблось желание побыть вместе даже в тишине, но с ним боролась боязнь ухудшить ситуацию. Они прервали общение всего на год, а Олеже сложнее, чем в первые дни знакомства.       Нарезая овощи, он отмечает, что эта монотонная работа немного успокаивает его. Делая глубокий вдох, он не замечает Антона, подкравшегося сзади.       — Чего вздыхаем? — интересуется Звёздочкин, Олежа от неожиданности дёргается. Он чудом удерживает нож в руке.       — Антон, это не безопасно, я с острым предметом в руках, не появляйся так внезапно, — немного тихо возмущается Олежа, страх страхом, но техника безопасности существует и для кухни.       — Хорошо, прости, — Антон сам смущается от своей выходки. Видимо, он слишком рад привычному виду Олежи на своей кухне, что обычно сдерживаемые эмоции нашли выход в шалости. — Но ты не ответил. Тебе помочь?       — О, нет-нет, не переживай, лучше ты будешь отвечать за посуду.       — Как в старые добрые, — усмехается Антон, но веселье быстро сменяется неуверенностью. — Тогда мне… Уйти?       Олежа молчит долго, поэтому Антон принимает это за одобрение и уже разворачивается, когда Душнов почти беззвучно выдыхает:       — Останься, — он оборачивается и сражает Антона взглядом, в котором читается такая громкая мольба, что ноги Антона сами прирастают к полу, не давая возможности сдвинуться с места. — Давай поговорим… Расскажешь мне, как жилось всё это время. Может ещё что-нибудь, что захочешь.       Антон продолжает смотреть на сгорбленную фигуру Олежи, его поза — прямое олицетворение усталости и скованности, смотреть почему-то больно. Он забывает хоть как-то отреагировать, и спохватившись, резко шагает к углу между стеной и раковиной.       — А да, да, конечно. Что бы тебе рассказать? Честно, это время как-то плохо усвоилось в памяти, — Антон прикладывает руку к шее. Он давно осознал, что расставание с Олежей негативно сказалось на нём, но признаваться об этом вслух всё-таки не очень приятно. Горло будто сжимают невидимые руки, и слова приходится выталкивать из глотки с силой. Говорить о своих чувствах оказывается сложно. — Я, если честно… — Звёздочкин прерывается, пытаясь подобрать правильное слово, которое уместит все пережитые им за эти месяцы эмоции. — Мне было одиноко.       Олежа прекращает нарезать картошку и кладёт нож на столешницу. Он не спешит прерывать молчание, вытирает руки о небольшое жёлтое полотенце и поворачивается к Антону. Они не разрывают зрительного контакта практически минуту, будто передавая сигналы через радиоволны прямиком в мозг собеседника, видят отражения себя в другом и находят схожие гематомы на душе.       — Я правда скучал.       Это фраза разрушает последнюю стену. Олежа смело, практически с вызовом, раскрывает руки для объятия, и Антон, без промедления притягивает его к себе. Зря боялись. Зря надумывали себе излишние шероховатости. Старый мост взорвали, не оставили и камушка на основании. Новый же теперь блестит сталью. Благородный металл, переживший 1000-градусную жару и холод студёной воды, уверенно соединяет два берега. Только что проехала первая машина, в скором времени миллионы маленьких жестяных коробочек на колёсах оставят след от своих шин на недавно проложенном асфальте.       — Пора готовить, — как бы Олеже не хотелось подольше побыть в крепких объятиях Антона, ужин сам себя не приготовит.

***

— Эта лучшая курица за последний год, — Антон благоговейно вздыхает.       — Ставлю на то, что она просто первая в этом году.       Антон недобро усмехается:       — Ты практически прав.       — Только не говори, что у тебя опять была пельменная диета.       — Ты так хорошо меня знаешь.       Душнов сокрушенно вздыхает, но оставляет тему без дальнейших комментариев. Антон не маленький, сам знает о важности правильного питания, бесполезно напоминать об этом в очередной раз. Главное — в скором времени это изменится. Олежа самолично проконтролирует.       — Такс, ну а теперь время для уборки. Родной, отнесёшь посуду в раковину?       Олежа застывает. Прозвищ у них никогда не было, Звёздочкин зачастую использовал слишком официальное «Олегсей» даже в домашней атмосфере, что уж говорить о нечто подобном как «родной». До Антона не сразу доходит, что что-то не так, и лишь медленно пунцовеющие щёки Душнова, дают подсказку, что давно облюбованное внутренним голосом обращение слетело с губ без согласия своего хозяина. Теперь скулы розовеют и у Антона.       — Я случайно, прости, оно само вырвалось, — нервно комкает в руках салфетку Звёздочкин. Ну приехали, даже восьмиклассник и то посмелее себя ведёт. — Ты только скажи если не нравится.       — Ничего страшного, — Олежа горбится сильнее, прикрывая лицо в защитном жесте. — Я абсолютно не против.       — Кхм, ну и прекрасно, — Звёздочкин тоже устремляет взгляд куда-то в угол люстры, чтобы уменьшить смущение. Как-то не помогает. — Ох, посуда. Надо бы начать мыть.       — Да, да надо, — глухо слышится со стороны Олежи.       Красные, как раки, безумно смущённые, но оба довольные по собственным причинам они начинают уборку. Антон ставит заметку, что Олежа совсем не против такого обращения. Сам же Олежа смакует чувство довольства глубоко в душе, потому что последний раз ласковое прозвище в свой адрес он слышал лишь из уст матери в начальной школе.       «Родной гораздо значимее, чем любимый»