Ты можешь бежать (но тебе не спрятаться)

      — Теперь беги.       Когда она несется по коридору, подгоняемая эхом смеха позади себя, Люмин задается вопросом, не эпически ли она облажалась только что.       Ее обувь снова издала характерный скрипучий звук при скольжении по полу, но сила трения единственное, на что девушка может сейчас положиться. Люмин не может думать ни о безопасности, ни об осторожности — ей нужно найти выход прежде, чем он найдет ее. Путешественница быстро бросает струю ветра, чтобы подтолкнуть себя — быстрее, быстрее.       Резкий поворот налево, и Люмин, ругаясь, ныряет под низко нависающий выступ. Снова поворачивает налево. Останавливается на мгновение, перед ней перекресток, делящийся на три пути. Коридор справа, затененный и заросший. Узкий коридор напротив, заваленный мусором и затянутый туманом. А впереди — огромная плотно закрытая дверь.       Девушка могла бы поклясться, что меньше часа назад она была открыта.       И Люмин полностью уверена, что за этой дверью прямой путь к выходу. Путь, который обеспечил бы ей стопроцентный побег, победу и Паймон в объятиях. Но, несмотря на ее увереность, дверь, кажется, плотно закрыта, даже щели нет.       Однако пульсирующий синий свет в виде линий прослеживается вдоль и поперек стен, без сомнения, приводя к головоломке или механизму. Люмин насмотрелась на них вдоволь, поэтому довольно хорошо разбирается в них.       Прокручивая в голове эту мысль, путешественница приблизилась к объекту своего наблюдения. Стоп.       Люмин слышит звук его шагов совсем близко.       Она бросает все и устремилась вправо. Акустика коридора жуткая, ее шаги отдаются эхом, раз, два, три. Девушка держится из последних сил, чтобы не застыть на месте, прислушаться и узнать, чьи это шаги — его или ее. Нельзя терять времени, если она хочет выбраться отсюда.       Нет, если хочет победить.       И она должна победить, думает Люмин. Влажность между ее бедер напоминает о себе с каждым шагом, и этот отвлекающий жар возбуждения закипает в ней, но она знает, что не может позволить себе остановиться.       Притормози хоть чуть-чуть, и Одиннадцатый Предвестник поймает ее. Поймает ее и…       Люмин не знает, что он сделает.       Но она достаточно о нем знает; о Тарталье, безжалостном и кровожадном, и о Чайлде, о его нежных поцелуях и теплых руках — чтобы понимать, что бы он ни задумал, она не сможет вернуться.       Коридор ведет в другую комнату, на этот раз более узкую. Высокие потолки с отсутствующими жалюзи, косой солнечный свет, проходящие под ними линии снабжения и окруженная ореолом плавающая пыль. Люмин замечает, что стало тусклее; должно быть, опускаются сумерки. Темнота обеспечит ей укрытие, скроет ее от его глаз.       И, словно по сигналу, полосы флуоресценции ярко светятся, пересекая пол и отражаясь от стен. Скрип и стон переключающихся механизмов, шестеренок, которые проржавели и все еще вращаются. Золотисто-белый свет, когда группы ламп мерцают и включаются, внезапное освещение усеивает темные пятна в ее поле зрения. Время выбрано безупречно.       У Люмин были подозрения, но теперь она уверена. Тарталья подготовил и поле битвы, и игровую площадку, а она...       Она уже проигрывает.       Нельзя терять ни секунды. Она быстро оглядывает комнату, поворачиваясь на каблуках. Трубы разного диаметра и приглушенных цветов проходят через всю комнату, изгибаясь под прямым углом и огибая друг друга; от одной стены к противоположной. Если и есть какая-то закономерность, то она ее не видит.       Коробки с гайками и болтами сложены в одном углу, а деактивированные защитные устройства — в куче в другом. Скопление металлических балок, прислоненных к стене у входа и опасно раскачивающихся. Машины, которые она не может распознать, выстроились вдоль свободной стены. Большая печь в центре, пар постоянно выбрасывается через ее окно. И, наконец, дверной проем, маленький, его легко не заметить, расположенный между нагромождением труб.       Между трубами есть пространство, между широкой трубой спереди и трубой, окрашенной в красный цвет. И ничего больше, никаких других препятствий между ним и дверью. Она подсчитывает. Десять, пятнадцать, пять секунд. Это заняло бы меньше полминуты — быстрый, правдоподобный побег.       Но.       Рядом с дверью раздается топот, а также звук тяжелых сапог по металлическому полу. И ритмичный стук, как будто пальцы постукивают по стене. Постукивает в ритме раз-два, раз-два. Ровном и устойчивом.       У нее нет времени.       Люмин ныряет к куче стражей руин, поднимает железную руку, и вклинивается внутрь. Зарывается, сворачиваясь в клубок, и дергает край своей юбки с того места, где она зацепилась за выступающий край. Успокаивается сама и пытается успокоить свое сердце.       Ждет.       Чайлд не утруждает себя тем, чтобы держать рот на замке, входя в комнату. Он напевает веселую мелодию, которую она не узнает, а пальцы все еще отбивают этот ритм — на каждой поверхности, мимо которой он проходит, металлической и гулкой.       Он такой высокомерный, этот рыжеволосый мужчина. Да, возможно, он подготовил почву в своих интересах, но это не должно давать ему абсолютной уверенности, с которой он входит. Это вызывает у Люмин желание вскочить с того места, где она сидит, и прижать его к полу. Чтобы стереть ухмылку с его надоедливых губ. Свернуться калачиком у него на коленях и лизать его шрамы. Целовать его, пока он не заткнется.       — Я знаю, что ты здесь, милая леди, — мурлычет он. О, Люмин хочет заткнуть его навсегда.       Путешественница сворачивается поплотнее, втягивается еще глубже в созданное ею пространство. Вздрагивает от сопровождающего скрипа и надеется, что Тарталья не заметит. Она все еще может видеть дверь напротив себя, прямо на виду. Если бы у нее был момент, единственное мгновение, когда Чайлд отвлечется, она могла бы это сделать.       — Прячешься, да? Разумное решение.       Его голос, кажется, становится ближе с каждой секундой. Ей приходится сжать руки вместе, чтобы унять дрожь. Постараться успокоить бешено колотящееся сердце. И Люмин не понимает почему. Почему влага просачивается сквозь ее шорты, а ее живот кипит от жара. Почему мысль о том, что он найдет ее, поймает, заставляет ее задыхаться не только от страха, но и от предвкушения.       Страх, она хватается за эту мысль. Предствестник доказал, что безжалостен, что без колебаний ударит. Но мысль о том, как он наказывает ее, сводит с ума, усиливает боль между бедер, хотя этого не должно быть, и это… это сбивает Люмин с толку.       — Разумное решение, но все равно бесполезное. Я найду тебя, милая леди. Как и бой, охота — это просто вопрос терпения и уверенности.        Отвлекающий маневр. Это то, что Люмин нужно. Она заглядывает в щель и снова пробегает глазами по комнате. Пытается игнорировать его, такого полуголого и соблазнительного, стоящего у входа. Ничего примечательного, ничего, что выделялось бы…       Стоп. Это скопление железок. Так близки к падению, как будто малейшее давление могло подтолкнуть его к кувырку. Могла ли она? Переключать элементы вдали от статуи семи Архонтов всегда было сложно. Но…       Она закрывает глаза и думает о камне — гладком хрустале и твердой породе. Свободно сжимает руку в кулак и концентрируется на балках, на концах, прислоненных к стене. Глубокий вдох, и она тянет, взывая к жизни ряд кристаллов.       Медленно, беззвучно бормочет Люмин. Медленно.       — А я очень терпеливый человек.       Не позволяй ему добраться до тебя.       Расстояние скрывает от нее конструкции, но она может видеть отблеск отражающегося света. Видит, как балки начинают опрокидываться. Слышен зловещий скрежет, громкий и тревожный, когда балки падают прямо на ничего не подозревающего Предвестника.       Чайлд резко оборачивается.       Люмин карабкается, выползает из своего укрытия. Пользуется шансом, который себе создала, чтобы вскочить на ноги и убежать. Не оглядывается, когда он ругается, и она слышит знакомый звук из его глаза бога, свист призываемой воды из ничего. Не останавливается, чтобы проверить, все ли в порядке с Чайлдом; он может постоять за себя. Перепрыгивает через одну трубу и протискивается в щель между двумя другими. Дверь прямо там, и она так близко, почти рядом, и…       Ее ноги цепляются за выступающую плитку. Пол медленно приближается, когда девушка чуть не поскользнулась. Умудряется удержаться, не упасть лицом вниз, ухватившись за ближайший выступ. Это движение спасает ее от травм, но...       Бам.       Ее колено натыкается на трубу. Громко, и этот звук невозможно не заметить. И все в ней говорит ей не смотреть, не останавливаться, но она не делает ни того, ни другого.       Люмин оглядывается назад.       Чайлд невредим, в его руках водяные лезвия. Остатки балок разбросаны вокруг него. И острая улыбка чистой победы, растянувшаяся на его лице, хищные глаза, устремленные на нее с другого конца комнаты.       — Милая леди, — протянул парень, — ты заплатишь за это.       Бежать.       Люмин теряет всякое подобие утонченности и бежит, сердце ее колотится. Прыгает на дверь, хватается за ручку металлического затвора сверху и одним плавным движением опускает его наполовину с помощью комбинации веса и гравитации и перекатывается под ним. Едва ли это препятствие для мужчины, но, достаточное, чтобы замедлить его.       — Если ты продолжишь убегать, мне придется наказать тебя еще больше! — кричит Тарталья игривым голосом. И его насмешки вызывают у нее желание развернуться и показать ему настоящее наказание, но она не может. Не должна. Все, что девушка может делать, это бежать, поэтому она бежит быстрее, периодические выплески анемо толкают ее по коридору.       Путешественница огибает углы, перепрыгивает через щебень. Едва можно заметить, как она проносится через комнату, наполненную паром, в другую камеру, темную, как полночь.       Едва может уследить за тем, куда идет, какие повороты сделала, и Люмин знает, что ей будет трудно найти обратную дорогу. Ей придется найти другой способ. Снова поворачивает, влево, вправо, вправо, влево и скользит по тропинке, пока не останавливается. Тупик.       Но прежде чем запаниковать, девушка замечает это мельком. Куб перед ней, золотые руны, сияющие таинственным светом, и падение в ничто за его пределами — знакомое и слишком хорошее, чтобы быть правдой. Она хлопает ладонью по центру. Едва верит в свою удачу, когда появляется устойчивый столб ветра.       Этого не могло быть. Но головокружение разливается по ее венам, и она подавляет недоверие. Выход, прямо там.       Не колеблясь прыгает, парит в воздухе и вытягивается, порыв ветра треплет перья. Небо проглядывает сквозь стропила, едва заметное подмигивание звезд, в воздухе тяжелый ночной бриз.       Запущенный вверх с головокружительной скоростью, Люмин почти ощущает его вкус. Свобода у нее на языке, победа у нее в кармане. Ветер под ее руками. Пьянящий успех, тепло триумфа и плавное скольжение…       Но. Пауза.       Она…       Она не двигается.       Люмин в замешательстве замечает внезапное давление на лодыжку. Мельком видит причину — лазурно-голубую и сияющую –прежде чем чувствует, как что-то сжимается вокруг ее талии. Веревка, сотканная из воды, извилистая и тугая. Едва успевает осознать, что происходит, как девушка чувствует притяжение.       Нет, в ужасе думает Люмин. Нет, нет, нет.       Ее крылья рвутся вперед, отягощенные инерцией, дыхание стесняется в груди, когда ее безжалостно тянет назад. Когда девушка падает, ее руки все еще простерты к этому проблеску неба, к этому обещанию свободы. И она все еще не могла понять, что только что произошло, как она так далеко, когда была так близко. Пока он не заговорил, дыхание скользнуло по ее уху — атласно-мягкое и надменное, источающее самодовольство.       — Поймал тебя, милая леди.       Голова кружится от падения, Люмин требуется секунда, чтобы понять, где она находится. Что она в ловушке, прижата к теплой груди, одна рука с клеймом на ее нижних ребрах, другая поперек груди, обхватив грудь ладонью.       Путешественница вскрикивает, когда понимает это, царапает его предплечье. Бьется в его объятиях и упрямо игнорирует то, какой он теплый, откидывает голову назад в попытке ударить его головой, пытаясь причинить ему боль. Визжит еще сильнее, когда ударяется только о его грудь, у впадины ключиц. Неэффективно.       Чайлд смеется над ней, уткнувшись подбородком в ее волосы. Не может сдержать волну нежности, которая поднимается в его груди, когда она продолжает рычать и бросаться проклятиями, каждое более изобретательное, чем предыдущее.       — О, не будь сейчас обиженным проигравшим, — упрекает он. Сжимает свою хватку вокруг девушки, когда та пытается пнуть его в голень. И злобно мнет ее грудь в отместку.       Взрыв удовольствия и боли пронзает ее центр, скручивает ее сердцевину. Разжигает кипящее возбуждение и затуманивает ее зрение. Это так неожиданно и хорошо, и она так долго этого хотела, что ничего не может с этим поделать, не может остановиться.       Люмин стонет.       Звук пугает ее, руки в мгновение оставляют попытки ранить его и зажимают рот. Кровь приливает к лицу, щеки пылают. Ей хочется зарыться в пол, похоронить себя, стереть память об этом стоне. Как порочно это прозвучало.       Чайлд не облегчает ей задачу; собственно, он никогда этого не делает.       — Наслаждаешься жизнью, не так ли? И подумать только, что ты с самого начала была так против того, чтобы поиграть со мной. — В его тоне явно слышится веселье. Он такой самодовольный, этот Предвестник. Это заставляет ее забыть о всяком самоконтроле, нужно ударить его прямо в лицо. Путешественница обдумывает это, мышцы на ее руках болят, когда он утыкается носом в ее волосы и говорит:       — Как насчет того, чтобы мы увидели, насколько сильно.       И прежде чем Люмин успевает возразить, он делает два шага вперед и прижимает ее к стене. Горячее дыхание на ее шее, каждый дюйм его тела прижат к ее. Женские руки опираются на холодную поверхность. Тарталья смеется, утыкаясь губами в ее плечо. Все еще держа ее грудь одной рукой, другой он наклоняет ее бедра к своим. И, прижимаясь к девушке, Чайлд толкается пахом, жестоко и безжалостно.       — Позволь, — выдыхает Люмин, когда он скользит рукой под ее юбку, чувствуя теплую кожу на внутренней стороне бедра, — мне уйти.       — А должен ли я? — насмешливо спрашивает он. Ей слишком трудно быть честной, думает он. Ей так трудно принять правду, принять то, чего она хочет, ее эмоции борются с логикой. Но Чайлд видит ее насквозь, свою девушку. Видит, что ее руки остаются неподвижными, видит подобие капитуляции в линиях ее тела, что она не пыталась атаковать, что она еще не вызвала анемо и не нанесла удар — это и есть ответ.       Теперь, осталось, чтобы Люмин увидела это сама.       Но разве не поэтому он здесь? Чтобы сокрушить эти глупые мысли, сдерживающие ее. Чтобы научить ее, кому она принадлежит, в ком нуждается ее тело. Трахать ее, пока она не сломается, а ее единственная мысль — его член внутри нее. В последнее время путешественнице было больно, все это внутреннее смятение и конфликт. Тарталья просто хочет помочь.       И если ему тоже нравится это делать, что ж, в этом нет преступления, не так ли?       — Ты действительно хочешь, чтобы я отпустил тебя, милая леди? — воркует он. Проводит пальцами по ее бедру, кончиками пробирается под пояс ее шорт.       — Да, — выдыхает она. Лгунья, лгунья, лгунья. — Отпусти… Отпусти меня.       — Но как насчет того, чего хочу я? — Пропевает мужчина.       Звук рвущейся ткани прорезает воздух, и то, что осталось от ее шорт, падает на пол. Она вздрагивает, поворачивается с поджатыми губами, без сомнения, готовая наброситься на него. Поэтому он нажимает на ее клитор, раз, другой, резко и быстро. Чайлд прячет свою усмешку у девушки за плечом, когда она останавливается на полпути и дрожит. Тогда он обхватывает ее и снова притягивает к себе, Люмин отчетливо чувствует спиной его напряженный член.       Такая загадка, его милая леди. Великолепная в битве, встречающая его удар за ударом, враг, не похожий ни на кого другого. И он бы подумал, что то, что окрашивало ее в бою, будет подпитывать ее и в постели: вызов, неповиновение и огонь.       Но вместо этого Чайлд находит девушку такой.       Умоляющей, мягкой и покорной под ним. Все, что ей нужно, — это небольшой толчок, чтобы сдаться своим желаниям, раствориться в удовольствии, которое он может доставить.       Поэтому он нежный и уговаривающий. Терпеливый и убедительный. Будто заманивает котенка в свои объятия.       — Ты такая чувствительная, милая леди. Я еще даже не прикоснулся к тебе как следует, а ты уже вся мокрая.        Он размышляет, раздвигая ее нижние губы и поглаживая.       — Ты нашла погоню захватывающей?       — Конечно нет. — Люмин попыталась усмехнуться, слабо и с придыханием, но голос срывается, когда он стягивает с нее топ. Путешественницу пробирает слабая дрожь, которую она безуспешно пытается скрыть, когда мужчина сжимает ее обнаженную грудь. Как забавны ее попытки самообмана.       — Лжешь, — шепчет Тарталья и тянет за сосок, перекатывая его между пальцами.       Люмин скулит, тая под его прикосновениями. Вскрикивает, когда он делает это снова. Все мысли о сопротивлении исчезают и становятся бессмыслицей. Девушка наклоняет голову, безмолвно уговаривая мужчину поцеловать ее шею.       И Чайлд целует, повинуясь ее желаниям, даже несмотря на то, что это должно было быть наказанием — великодушный любовник. Нежные поцелуи, перед тем как он укусит, глубоко вонзая клыки и посасывая синяки на ее коже. Розовый, красный, фиолетовый, распускающиеся цветы, напоминающие Люмин о нем, о том, кому она принадлежит. Щедрый любовник, да, но также...       ...такой, такой жестокий.       — Тебе весело, не так ли? — протягивает Чайлд, погружая в нее пальцы и собирая влагу, проводит по ее промежности и задевает набухший бугорок.       — Наслаждаешься тем, что на тебя охотились и прижимали, наслаждаешься мыслью что тебя трахают, как животное в течке. — Предвестник деликатно обводит клитор и оставляет нежный поцелуй за ее ухом.       — Ты такой… такой непристойный, — фыркает она, контраст невыносим. Грязные слова и нежные ласки. Колени подгибаются, когда он щелкает по комочку нервов в наказание и смеется. И щелкает по нему — снова и снова. Волны удовольствия пронзают ее одна за другой, и Люмин не может удержаться, не может продолжать стоять, когда ее бедра сводит судорога. Чуть не падает — мешает только его рука у нее между ног.       Девушка поворачивается, глаза блестят, губы шепчут просьбы. И Чайлд знает, о чем Люмин просит, еще до того, как мольбы складываются в слова. Накрывает девичий рот своим, ее дыхание становится сладким от стонов. Целует глубоко, как будто пытается впитать ее, поглотить, берет все, что ему дает.       Он бы сожрал ее, если бы мог. Соединил бы девушку с собой, молекула к молекуле, чтобы она никогда не смогла сбежать. Связал бы ее шаги со своими, зарылся бы в ее кости, вшил бы себя в плоть ее сердца. Заставил бы ее нуждаться в нем, словно в воздухе.       — Я могу быть настолько непристойным, насколько захочу. В конце концов, я победил, —  напоминает Тарталья, когда отрывает свои губы от девичьих, самодовольный и сладкий, как мед. Сладкий, как ее затемненный желанием взгляд.       — И как победитель, я, — бормочет мужчина, в то время как его рука возвращается к ней между ног, а палец входит в горячее влагалище, — хотел бы получить свой приз.       — Я… — Люмин задыхается, пульс учащается от его действий. Крошечные движения, от которых у нее кружится голова. — Я не твой приз.       — Может быть не мой приз, — тепло и легко соглашается Предвестник. — Но ты моя.       Чайлд чувствует как ее стенки сжимаются вокруг его пальцев, она так предсказуема. Явные доказательства неправдоподобности ее протестов. Из промежности горячая жидкость стекает прямо по мужскому запястью. Люмин прекрасна, когда лжет, делает тщетные маленькие попытки, но все равно такая ужасная лгунья, слишком плохо умеет скрывать то, что ей нравится.       — Чайлд, — спрашивает девушка, дрожь в ее голосе так восхитительна, — это наказание? За то, что избегала тебя?       Он не скрывает усмешку в своем голосе, когда отвечает.       — Это разве похоже на наказание?       Смех у нее над ухом, когда девушка инстинктивно кивает, рациональное мышление сейчас не ее конек.       — Считай это больше… уроком, Люмин. Чтобы научить тебя понимать, кому ты принадлежишь.       И она не знает, хочет ли она смеяться или плакать от того, как он это говорит. Как будто он позволяет ей иметь выбор в этом вопросе.       — Я принадлежу себе, — путешественница отвечает запоздало, отвлекаясь на руку, которая гладит ее снизу. — Никому другому. И уж точно не тебе.               Слишком четко сформулировано, думает рыжеволосый мужчина. Он должен это исправить.       Чайлд вводит в нее еще один палец. Выдыхает от того, какая она влажная, как она практически всасывает его в себя. Тарталья уже представляет ее вокруг своего члена, великие архонты, он должен притормозить, иначе трахнет ее прямо здесь и сейчас. Еще нет, думает он. Ещё нет.       Ей нужно это заслужить.        — Ты можешь пытаться лгать мне, милая леди, но твое тело думает совсем по-другому. Посмотри на то, как сильно ты хочешь меня. Как будто эта вагина создана для меня, теплая, тугая и сочащаяся, — Чайлд акцентирует это заявление одним злобным толчком пальцами, ухмыляется, когда она хватается за него, приоткрыв рот.       — Ты так прекрасна, Люмин. Так прекрасна, — Предвестник снова кусает девушку за шею, выше, оставляя еще один синяк на ее коже. Заявляет свои права на нее там, где она не может их скрыть. — Я хочу связать тебя, войти в тебя членом и кончать в тебя до тех пор, пока это все, о чем ты могла бы думать.       Люмин снова вздрагивает, выгибая спину, и давление ее бедер сводит с ума.       — Прекрати… прекрати дразнить меня…       — Ты бы идеально согревала мой член, не так ли? Часами сидела бы тихая и красивая, составляя мне компанию, пока я работаю. — То, как она пульсирует вокруг его пальцев, такая податливая, заставляет мужчину простонать.       Его девушка полна сюрпризов. Хотя Предвестник думал, что она не может быть более совершенной.       — О, тебе определенно нравится, как это звучит, — напевает Тарталья хриплым голосом, понижая его на октаву. — Может в следующий раз, любимая.       — Но сейчас, милая леди, все, чего я хочу, это чтобы ты была хорошей девочкой. —Поворот мужского запястья, и он ухмыляется, когда Люмин вздрагивает.       — А хорошие девочки делают то, что им говорят.       — Я… — хнычет путешественница. Не может до конца закончить. Не может совсем… думать. Прилив удовольствия, когда Предвестник назвал ее хорошей девочкой — так сбивает с толку. Каждое прикосновение его пальцев к ней выбивало мысли из колеи.       И Чайлд говорит, что это урок, что это не наказание, но Люмин не может отличить одно от другого, не может решить, является ли медленное скольжение мужских пальцев в ней уроком, наказанием или и тем и другим.       — Просто скажи, что ты этого хочешь, — произносит Чайлд и, не дожидаясь ответа, нащупывает набухший клитор, и это сводит ее с ума. Яростно сжимает его пальцами. И она стонет, выдыхает «нет», прогибаясь в позвоночнике.       Она прекрасна вот так, с выступающими лопатками и напряженными мышцами на кончиках пальцев ног, как будто близка к полету. Выглядит так, будто могла бы проложить себе путь к небесам, если бы попыталась. Но с ней, насаживающейся на его пальцы, отчаянно стремящейся к кульминации...       Все, чего он хочет, — это увидеть, как она упадет.       — Скажи, что ты хочешь меня.       Охваченная нарастающей волной удовольствия, Люмин ничего не говорит. Не сможет ничего сказать, даже если захочет. У нее получается только немного постанывать в такт толчкам его руки, особенно громко скуля, когда Чайлд выкручивает запястья и толкает сильнее. Из уст вылетает лишь набор бессмысленных слов, и Люмин не может точно сказать, умоляет она или требует, но мужчина отвечает и на то, и на другое, крепко прижимая большой палец к ее клитору. Постоянное давление подталкивает ее ближе, и ближе...       Ее веки трепещут, и она почти здесь.       На краю пропасти, так близка к тому, чтобы опрокинуться. Извивающаяся на руке Предвестника, не уверенная в том, что делает, что говорит, но Люмин близко. Она так, так близко, совсем чуть-чуть, еще чуть-чуть и и и...       — Хм, не в этот раз, любимая.       Нет.       Это занимает мгновение. Люмин так потерялась в надежде о приближающейся кульминации, что вдруг заметила, что она просто… ушла. Мгновение, чтобы ощутить убывающее удовольствие, прикосновение прохладного воздуха к ее коже, отсутствие тепла внутри и вокруг. Пустота.       Выражение предательства на лице путешественницы ошеломляет. Тарталья обожает это. Он никогда не может насытиться ее эмоциями, хочет вызвать их в ней все до единого. И то, как хмурятся ее брови и срывается голос, мужчина хочет запомнить навсегда.       — Почему… почему ты…       — Почему я остановился? —  Чайлд отходит в сторону, держа руки в карманах. Собранный, как будто бы не он сейчас разорвал ее на мелкие кусочки и просто ушел. И Люмин бы не поверила, что парень это сделал, если бы не выпирающий член у него в штанах. Девушка надеется, что это надавит на него достаточно, чтобы Чайлд перестал дразнить ее и вернулся.       Но Предвестник не делает ни малейшего движения, чтобы снова прикоснуться к ней. Только смотрит, снисходительно улыбаясь, как девичьи колени подкашиваются, и Люмин опускается на пол, теряя силу в ногах.       Чайлд наклоняется и хватает ее за подбородок, большим пальцем проводит по ее губам, размазывая влажный след от слюны по подбородку. Наклоняет светловолосую макушку так, чтобы девушка встретилась с ним глазами. Любящий, злой и опасный.       — Только хорошие девочки заслуживают того, чтобы кончить, любимая. И они не лгут мне так, как это делаешь ты.       — Итак, — Чайлд поднимает ее на ноги и толкает вперед. Улыбается, когда она пошатывается как котенок, делая шаг, очаровательна. — Продолжай бежать. Я хочу поиграть еще немного.       — И я не позволю тебе кончить, пока ты не дашь мне то, что я хочу.

***

      Все коридоры выглядят одинаково.       Люмин ныряет за другой угол, проскальзывает в соседнюю комнату. Бежит по коридору на трясущихся ногах. Ее сердце грохочет в ушах, как барабанный бой, и заглушает все остальное. Пыль покрывает ее губы, в горле пересохло, и она потеряна.       Очень, очень потеряна.       Люмин давно потеряла представление о том, куда идет, какой маршрут выбрала, разум слишком затуманен желанием. Пульсация между ее ног такая всепоглощающая, что ей хочется плакать. Так сильно хочет, чтобы его пальцы, или язык, или член, или даже все три были в ней, хочет упасть с обрыва и почувствовать.       Путешественница не может так думать, ей нужно… нужно… нужно… ей нужно дышать.       В следующем проходе есть ниша слева. Голос в ее голове кричит на нее, говоря, что она не должна, и Люмин знает, что не должна, знает, что не должна уступать, но она все равно пригибается и соскальзывает на пол прежде, чем успевает подумать об этом, а рука уже скользит под юбку.       Темно и тихо, если не считать ее тяжелого дыхания — эта часть фабрики более пустынна, чем предыдущая, здесь просто десятки пустых залов и комнат. Люмин чувствует себя в безопасности в этом маленьком личном пространстве — и когда она опускает вниз руку и проводит пальцами между складками, то приходит в ужас. Чайлд был прав, она промокла насквозь.       Женские бедра дергаются от этого прикосновения прежде, чем она успевает остановиться, и ей больно. Люмин хочет кончить, погрузиться в это пьянящее блаженство и забыть о том, что это все, чего она хотела. Совсем немного, обещает путешественница себе. Один оргазм, чтобы потерять остроту этих чувств и очистить свой разум. Найти выход из этого богом забытого места и из этой игры.       Совсем немного.       Между ее бедер скользко. Люмин собирает влагу, без труда просовывая один палец внутрь. Это неловко и недостаточно, поэтому девушка добавляет еще один. Входит обоими и двигает пальцами внутрь и наружу, покачивая бедрами. Пытается найти то место, которое Чайлд всегда без усилий находит, но у нее не получается. Но ощущение давления пальцев после того, как девушку подвели так близко к краю, ощущается… так хорошо.       Так, так хорошо.       Стон угрожает сорваться с женских губ, и Люмин подносит другую руку ко рту, чтобы заглушить его. Прикусывает нежную кожу между большим и указательным пальцами. Ее лихорадит, ей хочется сорвать с себя остальную одежду. Движение ее пальцев внутри ощущаются неправильно, но все же приглушают ломку. Люмин нужно… что-то еще. Кто-то другой. Ей нужны другие пальцы, длинные и кривые. Грубые мозоли на подушечках, которые впиваются в ее кожу при каждой ласке. Голос в ее ухе, многообещающий и грязный.       Люмин зажмуривает глаза и откидывает голову назад, разведя колени в стороны. Пытается представить Чайлда здесь, его руку вместо своей, и хнычет. Просовывает третий палец внутрь, и все равно кажется так пусто.       — Веселишься без меня, милая леди?       Ее глаза распахиваются в ужасе.       Чайлд присел перед ней на корточки, положив локти на колени и подперев щеку ладонью. И он нежно улыбается, смотрит блестящими глазами, непроницаемыми и темными, если не считать узкого ободка океанской синевы.       — Не останавливайся из-за меня, дорогая. Продолжай.       Люмин не двинулась, застыв на месте и все еще держа ладошку на промежности. Пот бисером покрывал ее тело, кожа раскраснелась и светилась в тусклом свете. Тарталья мрачно усмехнулся и, протянув руку, схватил тонкую женскую лодыжку. Обвел выступающую часть кости легкими успокаивающими движениями.       Подумывал наказать ее за то, что она прикасалась к себе, за погоню за удовольствием, которое он ей запретил.       Но что за зрелище, думает Предвестник. Ее груди торчали, соски сморщились, розовые и твердые. Юбка задрана до пояса, а пальцы находятся глубоко в ней. Бедра влажные и блестящие от пота. Смотрит так умоляюще, со слезами в уголках глаз.       И все из-за него.       — Моя девочка хочет кончить?       Люмин слегка качнула головой прерывистым движением. Стоны почему-то слышатся приглушенными тихими. Чайлд недовольно хмурится, глядя на ладошку, прижатую к ее рту. Проходится рукой от лодыжки по всему телу наверх, хватает ее и кладет на грудь. Безмолвный приказ прикоснуться к себе.       Девушка дрожит, приоткрыв рот. Смотрит на него так, словно он одновременно и спасение, и проклятие.       И осторожно, как будто Люмин ничего не может с этим поделать, ее глаза закрываются, а пальцы снова начинают двигаться, медленно и неуверенно. Влагалище, с красивыми и розовыми складками, заметно сжимается. Другая рука сжимает и массирует грудь. Чайлд ничего не говорит, только продолжает наблюдать. Каждый раз, когда путешественница вздрагивает и вздыхает, то раздвигает ноги еще шире, демонстрируя себя полностью.       Его пристальный взгляд обжигает. Люмин ничего не может с этим поделать, не может остановиться, ее пальцы двигаются все быстрее и быстрее. Она чувствует себя такой… такой вульгарной. Ублажает себя перед ним, как какая-то девиантка. Но просто знание того, что Тарталья наблюдает, что-то творит с ней. Взгляд его глаз, острый, как бритва, взгляд, изучающий ее, изучающий каждое движение, как будто… как будто она добыча.       И когда Люмин смотрит на него сквозь прикрытые веки и видит, как Предвестник стоит на коленях, вытащив член, длинный и твердый, как его рука двигается по нему вверх и вниз, то у нее пересыхает во рту. Чайлд все еще смотрит на нее голодным взглядом. Как будто он съел бы девушку, если бы мог.       И Люмин не знает почему, не знает как, но это сжигает ее изнутри. Она не знает, от стыда это или от желания, но это заставляет ее хотеть.       Девушка хочет, чтобы он прижал ее к себе и трахал до тех пор, пока она не закричит. Хочет, чтобы он взял ее, несмотря на протесты. Обращался с ней так грубо и хорошо, что она неделями бы не смогла ходить. И эти темные желания съедают ее заживо, заставляют ее чувствовать себя такой виноватой, такой грязной.       Люмин не нужны эти сбивающие с толку мысли. Но.       Но, но, но. Она снова так близка к краю, а его присутствие разжигает в ней огонь. Мужской взгляд на ней невыносим. Подтягивает ее ближе к финалу, к которому он уже было так легко подвел ее, но все же пока недостаточно близко.       Ей нужно… Ей нужно больше.       — Чайлд…       — Нужна небольшая помощь, дорогая?       — Да, — кричит Люмин дрожащим голосом. Ее столь очевидное отчаяние заставляет его сердце сжаться. Такой милый крик сорвался с этих розовых губ. Это заставляет его хотеть съесть ее. — Пожалуйста, пожалуйста!       Чайлд протягивает руку и томно касается большим пальцами ее клитора. И это так потрясающе, видеть как у нее открывается рот, видеть как она дрожит. Чрезвычайно податливая. Разваливается на части от одного его прикосновения. Такая чувствительная после того, как всего один раз была доведена до грани наслаждения. Предвестник задевает кончиком ногтя возбужденный бугорок, и она дергается.       Прекрасная.       — Ты почти кончила, любимая? — Чайлд напевает. Снова мягко надавливает, постоянно массируя клитор. И пусть девушка сопротивляется этому, но трение по-видимому, то, что ей нужно, потому что пальцы ее ног вжимаются в пол.       Люмин мяукает, прижимаясь бедрами к его рукам, все запреты потеряны.       — Ты собираешься кончить? — Еще одна дрожь.       — Я… я…       Так близко.       В последний раз, когда Тарталья подвел ее к финалу, он не мог видеть это прелестное личико. Не мог видеть ее такой блаженной и нетерпеливой. Но сейчас она столь открыта перед ним, что это почти заставляет его пожалеть о том, что мужчина собирается сделать.       Крик, который Люмин издает, прекрасен — разочарование, отчаяние и бурлящая мука, — когда он хватает ее за запястье и вытаскивает пальцы. Когда Тарталья берет обе ее руки в свои и смеется, забавляясь от того, как женские бедра бесполезно выгибаются, преследуя убывающее удовольствие.       — Пошел ты, Чайлд, — кричит девушка. — Пошел ты!       Она такая дикая в его объятиях, и мужчина никогда не чувствовал себя таким живым. Предвестник целует ее в щеку, все еще держа девичьи запястья. Обнимает ее за талию и вытаскивает из ниши.       Чайлд все еще смеется, жестоко и игриво. Смеется над ее слезами, над тем, в какую ярость Люмин приходит, когда ей отказывают. Она хочет причинить ему боль, разрезать его на куски, заставить его чувствовать себя таким же опустошенным, как и она. Но мужская хватка слишком крепкая, а он слишком тяжелый. И более того, она...       Она больше не хочет игр, просто хочет его.       — Люмин, Люмин, Люмин, — напевает Чайлд, проводя языком по ее щекам, слизывая слезы. Одной рукой зажимает ее запястья над головой, а другой задирает юбку. И толкается, его длина легко скользит по горячим и мокрым складкам.       Порочный вид удовольствия пронзает его насквозь, когда Люмин перестает сопротивляться, соблазняемая подразумеваемым обещанием большего. Когда она обхватывает его ногами и поддаётся вперед, потираясь о его член. Такой нужный, такой драгоценный. Даже больше не притворясь, что не хочет.       — Почему у тебя такой удивленный голос? Ты же не думала, что я позволю тебе так легко кончить, не так ли?       Люмин ненавидит его, ненавидит его, ненавидит его. Хочет, чтобы он ушел, хочет, чтобы он был рядом, хочет, чтобы он был в ней. Ничего так не хочет, как обхватить его руками, прижаться каждой клеточкой своего тела к его. Хочет, хочет, хочет.       — Ты просто ведешь себя подло. — Девушка обвиняет его осипшим голосом, смотря блестящими глазами.       Чайлд ухмыляется в ответ на ее свирепый взгляд.       — Тебе не нравится, когда я веду себя хорошо. Я тебе нравлюсь подлым, жестоким и как бы ты меня еще ни называла.       — Тебе, — говорит мужчина и приподнимает ее бедра, снова толкаясь и стараясь зацепить комок нервов при движении вверх, — нравится, что я делаю с тобой все, что хочу, и веду себя при этом непристойно. Не так ли, милая леди?       Люмин вздрагивает от этого движения, и все становится так ясно в тот момент, когда она принимает решение. Секунда колебания, прежде чем путешественница умоляюще выдыхает «да», и ее руки ослабевают в его хватке. Люмин выглядит облегченной и выжидающей, ноги сжимаются вокруг него, как будто он сдастся в тот момент, когда она признается.       Что ж, очень жаль.       — Но я не думаю, что ты этого заслуживаешь.       Чайлд откидывается на икры и роняет ее. Наблюдает за сменой эмоций на ее лице. Наблюдает, как дрожат ее губы, а глаза наполняются слезами, и наслаждается криком, который она издает, когда слова доходят до сознания.       — Нет, — кричит Люмин в безмерном отчаянии, по ее лицу стекают струйки влаги, — Нет, нет!       Путешественница качает головой и карабкается наверх. Бросается на него прежде, чем он успевает собраться с силами, сбивает с ног, заставляя сесть на пол. Запускает пальцы в его рыжие волосы, забывает обо всех запретах, когда начинает ерзать у него на коленях, как одержимая женщина. Осыпает поцелуями его лицо, небрежно и беспорядочно, бедра раскачиваются без чувства ритма.       — Пожалуйста, Чайлд, пожалуйста. Я больше не могу этого выносить. — Люмин выглядит развратной, слишком аппетитной, чтобы устоять. Красавица у него на коленях, отчаянно извивающаяся на нем и потерявшая всякое самообладание.       — Я обещаю, что буду хорошей, я буду твоей хорошей девочкой, просто, пожалуйста… — она задыхается, оборвав предложение на полуслове, когда его головка одним неистовым рывком входит внутрь. Девушка старается повернуть свои бедра так, чтобы член вошел полностью. Душераздирающе рыдает, когда промахивается, еще крепче цепляясь пальцами в рыжие волосы.       Такая хорошая девочка.       Вот так Люмин сногсшибательна, когда выгибается в спине и запрокидывает голову назад. Покорная и в слезах, так отчаянно нуждающаяся в его члене.       И отчаяние — это единственное слово, которое подходит ей, подходит к дрожащему стону, когда девушка чувствует, как он, такой твердый и теплый, скользит по ее складкам. Все еще не входя в нее, оставляя пустой и не давая того, в чем она нуждается.       — Все в порядке, милая леди. Все в порядке, — Чайлд успокаивает Люмин, нежно, ласково. Обхватывает руками и проводит ладонями по ее спине. — У тебя так хорошо получается. Скажи мне, чего ты хочешь. Я позабочусь о тебе.       — Мне нужно, чтобы ты трахнул меня, Чайлд, пожалуйста, — рыдает девушка, — Кончи в меня, возьми меня, позволь мне кончить, я сделаю все, что угодно, только, пожалуйста, умоляю…       Тарталья выпрямляется и дергает ее за бедра, головка его члена проникает во влагалище. Снова успокаивает ее, проводя пальцами по светлым волосам.       — Продолжай, любимая. Бери то, что тебе нужно.       Ее руки убирают его волосы и ложатся на плечи, и Люмин замирает в нерешительности. Затем опускается на него одним плавным движением, сочетая гравитацию и толчок его бедер, от которого у нее заплясали искры перед глазами. У нее целые вспышки под веками, когда она приподнимается и плавно опускается на его член, плача каждый раз, когда Чайлд входит в нее.       Предвестник откидывается назад, опираясь на предплечья, позволяя ей взять весь контроль в свои руки. Окидывает ее взглядом, положительно греховным. Вид, который он никогда не сможет забыть.       Взгляд, которым Чайлд, несомненно, будет дорожить, пока она насаживается на него снова и снова, клеймя себя. Трахая себя на его члене, забыв про слово стыд. Синяки вокруг девичьей шеи, груди подпрыгивают при каждом падении, блеск пота на коже. И мужчина не может удержаться, поэтому лениво протягивает руку, чтобы ущипнуть и покрутить сосок. Ее рот приоткрывается в беззвучном стоне, голос пропал, оставляя место умоляющим вздохам.       Люмин не требуется много времени, чтобы снова достичь этого приводящего в бешенство края, этой грани удовольствия. Ее сжимающимся стенкам не требуется много времени, чтобы показать Предвестнику, что девушка почти на пике. И ему это нравится, нравится, как Люмин тянется, чтобы коснуться его щеки и умолять.       — Чайлд… Мне нужно… пожалуйста… — у него захватает дух. Мужчина не может, не откажет ей в этот раз, не тогда, когда она выглядит так. Не тогда, когда она так сладко умоляет его. Поэтому Тарталья кладет руку на низ ее живота, где он может чувствовать движение своего члена, на набухший клитор, и надавливает.       Она… Она не может думать.       Ее швыряет через край так быстро, что у нее перехватывает дыхание. Падение, внезапное и изысканное. Люмин кончает так сильно, что падает на месте, ее разум пуст — полное забвение. Прежде чем девушка снова услышит себя, плачущую, мяукающую и постанывающую, когда он начинает двигать бедрами, продолжая с того места, где она остановилась. И Люмин снова кончает.       Ее тело сотрясается в конвульсиях, резкие маленькие подергивания и дрожь пронзают ее тело, пока она не перестает двигаться вовсе, голова настолько затуманена, что Люмин почти теряет сознание.       И когда путешественница думает, что все кончено, когда Чайлд перестает брыкаться под ней, когда на нее наваливается сонливость, мягкая и пьянящая, она понимает.       Чайлд все еще внутри нее.       И остается до сих пор. Твердый.       Эта мысль едва укладывается в голове, когда Предвестник кладет ладонь ей на затылок, чтобы мягко перевернуть.       — Моя очередь, милая леди.       Люмин чувствует движение внутри себя и скулит. Она такая чувствительная после оргазма, что трение его члена о ее стенки кажется… новым.       — Подожди, я просто…       — Ты думала, что это все? — Чайлд усмехается, поднимает одну из ее ног, перекидывая через плечо, и целомудренно целует ее в икру.       — Я не позволю тебе так легко сбежать, ты же знаешь, — ухмыляясь, мужчина медленно выходит, наслаждаясь слышимым хлюпаньем ее соков, тем, как это заставляет ее краснеть, даже после всего, что они только что сделали. — Ты все еще не дала мне того, чего я хочу.       — Ты, — слабо выдавливает Люмин в ответ, в словах нет жара, когда он снова входит в нее, — невыносим.       — И все же именно ты умоляла меня. — В ответ на это девушка смешно морщит нос, глядя на него, и Чайлд усмехается.       — Скажи мне, кому ты принадлежишь, милая леди.       И в последний раз, когда Тарталья спросил ее, Люмин отказалась отвечать, но не в этот раз. В этот раз она измотана. Устала думать о будущем или прошлом или о том, насколько это опасно. Просто хочет сказать ему правду.       — Тебе, — шепчет Люмин.       Это всегда был ты.       Чайлд ухмыляется и наклоняется вперед, задирая ее ногу еще выше.       — Хорошая девочка. Это было не так уж и трудно, не так ли? — парень убирает светлые пряди с ее лица и целует в лоб. — Теперь скажи это снова.       — Твоя, я твоя… — выдыхает Люмин, когда он посасывает еще один синяк на ее коже, на этот раз на груди. — Чайлд, ах!       Его имя на ее губах, когда она умоляет, — самое сладкое, что Чайлд когда-либо слышал. Это подпитывает его, заставляя сильнее двигать бедрами, темп становится быстрее и неумолимее. Он снова сдвигает ее ногу, и на этот раз, когда он толкается, он трется о ее комок нервов, и она горит.       Люмин напряжена, она не ощущает ни единой косточки в своем теле, ей жарко, она дрожит и не может думать. С дрожащим всхлипом девушка шарит руками по полу в поисках опоры, но потом сдается. Его толчки слишком яростны, из-за чего ее вдавливает в пол, поэтому в отместку путешественница впивается ноготками в мужскую спину.       — Ты моя, Люмин. Навсегда. Я никогда не отпущу тебя, даже если ты будешь умолять меня об этом. Прикую тебя наручниками к своей кровати и буду делать что захочу. Никогда не позволю тебе уйти. Тебе бы это понравилось, любимая, я знаю, что тебе бы понравилось.       — Да, — признается Люмин, зайдя слишком далеко и потерявшись в удовольствии. — Да, да, да…       Ее ногти впиваются в его спину. Острая точечная боль как от булавки, только сильнее возбуждает Чайлда. Девушка извивается, когда он поднимает ее другое колено и наклоняется над ней, сгибая почти пополам. И это неудобно, Люмин это не нравится, пока Предвестник не входит и ох....       Так       Глубоко.       Люмин чувствует давление на те места, о существовании которых даже не подозревала. Она почти чувствует его у себя в горле, не может дышать от того, насколько он глубоко. Люмин рассыпается на кусочки от слишком сильных ощущений.       Одно лишь легкое покачивание мужских бедер разрывает ее по швам. И девушка уже снова на грани, не обращая внимания на то, что уже кончала недавно.       — Это моя девочка. Сейчас, Люмин.       — Кончи для меня.       И она...       Она разбивается вдребезги.       На нее обрушивается еще один оргазм, сильнее предыдущего. Ее спина выгибается, и Люмин упирается в землю, настолько много, что не может думать. Но Чайлд еще толкается все сильнее и сильнее, движение его бедер в сочетании с ее чувствительностью почти болезненны. Люмин выкрикивает его имя снова и снова. Не знает, стоит ли ему останавливаться или продолжать. Беспомощно рыдает.       Чайлд толкается снова, глубоко и тщательно погружается в нее на всю длину и опустошается с дрожью и стоном, такими эротичными, что она чуть не кончает снова. Люмин извивается от этого ощущения, от того насколько в ней много его. Тепло его семени так приятно, и девушка хочет, чтобы Чайлд остался в ней, хочет сохранить его внутри. Хочет чувствовать себя так каждый день.       Ты дура, Люмин. Но, по крайней мере, вполне удовлетворенная.       Наступает затишье, тяжелое и сокровенное, когда Тарталья падает на нее, тяжело дыша ей в ухо. Люмин зарывается пальцами в его волосы, по ней все еще пробегают мурашки, а тело сотрясается.       Тихо. Комфортно.       — Чайлд.       — Да, любовь моя?       — Ты тяжелый.       Мужчина извиняется хриплым голосом, прижимает ее голову к своей груди и переворачивается, при этом член все еще остается внутри нее. Люмин слышит биение его сердца, ровный стук. Расслабляется, когда Чайлд выводит успокаивающие узоры на ее спине.       У нее болят бедра. Девушка знает, что почувствует это утром. Подумывает над тем, чтобы пропустить завтра заказы, очень уж она сомневается, что сможет встать с постели. И это напоминает ей...       — Где Паймон?       Его рука пробегает по ее волосам, разглаживает спутанную прядь.       — В глазурном павильоне, — отвечает Чайлд, — наедается, пока ее маленькое прожорливое сердечко не остановится.       Предвестник ожидает, что она закричит, обидится на то, как он обманул ее и заманил сюда, но Люмин просто...успокаивается. Утыкается в него носом, как кошка.       Это может быть из-за того, что Чайлд держит ее так близко, интимно и нежно, или из-за того, что ее трахнули так, как никогда раньше, но Люмин истощена. Ничего так не хочет, как просто отдохнуть, обняв Паймон.       — В следующий раз… — зевает путешественница, все-таки на нее навалилось много всего: адреналин, страх и похоть, затаенная усталость. — ...отведи меня тоже в глазурный павильон.       И когда сон настигает ее, усталую, беспомощную и насытившуюся, последнее, что Люмин слышит — это его смех.       — Все, что угодно для тебя, милая леди.