Под ноябрь улицы пустуют

— Это было солнце в благодарность. — Мало того, он пропах дыней и малиной. Сынмин, в студии ниже первого этажа с пыльными окнами за решёткой, не может поверить, что Ян Чонин — тот самый вышивающий солнца. Второй, видимо, тоже не ожидал увидеть в Сынмине того самого полузнакомца из парка у озера. — Вы можете постирать его? — Чонин как и в первый раз виновато отводит взгляд. Сынмин раньше никогда не преподавал, и это стало ему нелёгкой задачей, тем более, научить, как он понял, нужно было с нуля. И научить не кого другого, а парня с ядовто-синими волосами. И вот сейчас разговор, вместо кронштейнов и капителей, заходит о злосчастном шарфе. — Почему молча ушёл тогда?— Сынмин молча улыбается глазами.— Прости, что первый раз заставил ждать. Будешь что-нибуть пить? «Здесь и кофемат есть?» В комнате всего один мольберт, Чонин ставит его боком и лепит скотчем листок на планшет. — С чем именно у тебя больше всего трудностей? — Сынмин возвращается из соседней комнаты с деревянным стулом и прямоугольной тумбой. — Думаю, со всем. —Для начала, меряй ширину к высоте и рисуй прямоугольник.— Сынмин ставит на верх всей этой конструкции гипсовый слепок, отходит на пару метров и смотрит издалека. Чонин меряет всё, как сказал Сынмин, но не вымеряет середину, поэтому форма съезжает в сторону. — Как и во всём другом, что ты рисуешь, отметь серединную ось.— Сынмин становится рядом и объясняет на формате по-меньше. Чонин ловит его профиль и непозволительно долго рассматривает его. В янтарных глазах, под слегка опущеными веками, отражаются блики, под ними что-то манящее, и в то же время, колючее. Слова отбиваются от стен, эхом доносятся до ушей, закатанные рукава обнажают венистые запястья, пальцы напряжены, голос негромкий и бархатный. Что-то ударяет в щёки изнутри и бьёт со всей силы, от чего Чонин не может уклониться. — Ян Чонин? — Чонин как испуганный котёнок поворачивает голову к листу. — Если что не понятно, спрашивай.— Сынмин пытливо смотрит Яну в глаза. Плавные черты лица собираются, запах слепков, в которых вся студия, дурманит голову. Чонин так близко к нему, что руки начинают дрожать. — Ты понял или нет? — Здесь слова слишком резки. Вены на руках напрягаются  и Сынмин выравнивает спину. Чонин кивает, говорит, что понял, и не важно, что всё время пялился на чужой профиль и закатанную молочную рубашку. Она сама, как гипсовый слепок. А профиль... Чонин выбивает лишние мысли из головы, пытается повторить в памяти объяснённое, но сосредоточится никак не может. — Объяснить ещё раз? Ну смотри, сколько овалов сверху? — Четыре. — Мы же их не видим. — Значит, два? — Он фасом повёрнут, их вообще нет. Чонин путает всё, что только можно. Он то постепенно начинает понимать, то резко забывает объяснённое и Сынмина это начинает не на шутку напрягать. — Ты ел сегодня? — Да.— Врёт Чонин. — На голодный желудок нельзя учиться.— Сынмин пропускает сквозь себя ложь и будто читает мысли Чонина.— Как у тебя с живописью? — С чем? — Ну с натюрмортами, портретами? — С портретами легче всего. — Хочешь есть? ▪︎ — У меня денег с собой нет.— Сынмин всё же настоял на перекусе и сейчас придерживает дверь Чонину. — Я угощаю. Тем более, это будет в извинение. Чонин молча соглашается. «В извинение».— Проносится в голове. И вспоминая слова про «солнце в благодарность», тихонько улыбается. — Что будешь? — Сынмин подаёт меню Чонину, а у последнего глаза выкатываюся от цен и он резко выдаёт подряд давно заученные слова: — Самое дешёвое, что здесь есть. — Я же плачу. Выбери что хочешь. Чонин перечитывает названия блюд и останавливается на остром корейском рагу. Сынмин заказывает то же, и большая часть трапезы проходит в тишине. — Что тебе нравится рисовать больше всего? — Сынмин рассматривает отросшие чёрные корни на чужой макушке. Чонин с забитым ртом не может ответить, а когда проглатывает, еле говорит: — Пейзажи.— И возвращается к еде. — Почему? Поддержать разговор не получается. — Можно будет прийти ещё раз? — Я здесь ещё на месяц. Можешь приходить по выходным, средам и четвергам. Только предупреждай. А этот кронштейн сфотографируй и попробуй дорисовать дома. Чонин понимает, что практически ничего не запомнил. Придётся опять мучить Феликса. От острого кимчи точно будет изжога.