Под ноябрь улицы пустуют

— Феликс, я ему так благодарен! — Надеюсь, за еду. Если нет, зачем опять просишь меня помочь тебе. Чонин громко шепчет Феликсу на практике по истории искусств, тот немного наклонившись вниз, говорит намного тише. — У нас следующее черчение. Ты просил его объяснить тебе и это? — Пока нет. Нужно разобраться со слепками. Вечером, когда нужно дорисовать сфотографированную капитель, Чонин вынимает свёрнутый лист бумаги и видит на нём карандашные следы Сынминовой ладони. Он медленно прикладывает к ним свои подушечки пальцев, такие тонкие и небольшие, и когда подымает их, на них остаются следы грифеля. Чонин пытается стереть его, растирает между пальцев, пока наконец внезапно не хватает стирательную резинку, и короткими, неаккуратными движениями стирает чужие следы с листа бумаги. На корейский Чонин и Сынмин перешли сразу же, как только узнали друг друга. И сейчас, сказанные слова на немецком, остались далеко в прошлом. Под ''далёким прошлым'' имелась ввиду позапрошлая неделя, для них обоих событие в парке уже успело стать давним. Почему-то такое общее сходство утешало Чонина. Чувство благодарности было для него непривычным и странным. Словно благодарить хотелось постоянно. Разве, желание сблизиться? Может и оно. ▪︎ — И как он? — Розэ опирается о стену телефонной будки и тесно прижимает телефон к щеке. — Странный. А ещё, молчаливый. — Прям, как ты. — И слушает невнимательно. Без понятия, как он дома разберётся. — Ну, только не мучай его. Он ведь старается. — Феликс так сказал? — Нет. Феликс сказал, Чонин вообще не разбирается, тем более в чём-то, связанным с архитектурой. Говорит, с другим у него всё в порядке. Спустя несколько минут связь обрывается. Образ парня со слегка вьющимися волосами, отросшими чёрными корнями, постоянной попыткой прочитать чужие мысли, впивается в голову. А тут ещё и Розэ позвонила и напомнила о нём. О Ян Чонине. Как там у него дела с черчением? В комнате, на белой плитке пару выпавших синих волосков. А у самого Чонина беспорядок не только в голове. Он успел уже испортить то, что нарисовал в студии, Феликс, как на зло, куда-то ушёл. Что ж, настал момент выкручиться самому. Чонин стирает лишнее, начинает заново. Линии кривые, на всё, на что у остальных обычно уходит часа два, у Чонина утекает пять. Наконец, под вечер, когда Феликс с ярчайшей улыбкой и неудержимым счастьем возвращается домой, он видит Чонина с краснющими глазами и злобным выражением лица. — Опять?.. — Снова. — Ну сходи к нему завтра.— Почти умоляет Ликс. Чонин устало вкладывает лист в папку и не отвечает Феликсу. ▪︎ Наконец наступает долгожданная среда. Конечно же Чонин ее ждал, ведь дело медленно начинает двигаться с мёртвой точки. Он пишет Сынмину, что придёт до обеда и внимательно готовит художественные материалы. На душе радостно, словно и не существовало никогда ни недоедания, ни проблем в семье , а ещё светло, словно нутра торкнулись золотистые лучи ласкового, утреннего солнца. Выходить рано, но Чонин всё время суетится, проверяет, всё ли на месте, Феликс у дверного проёма смотрит подозрительно, сложив руки на груди. — Ты, случайно, ничего не попутал? — Насчёт чего? — Ты же не на свидание собираешься. Чонин бросает в друга тетрадкой по теории искусств(только чьей именно), пытается злиться, ведь он осознанно понимает, что встреча с Сынмином вовсе не то, за что он должен беспокоиться. Это всё слепки деталей и, забивающий все лёгкие, запах осевшей на них пыли. Это всё студия, ниже первого этажа, с окнами за грубой решёткой и лестницей в пять ступенек. Это всё мастеркая, а не сам Сынмин. — Ну ладно, ладно. Иди уже.— Смеётся Феликс от нападок Яна, а тетрадка, как выясняется, принадлежала Чонину. Сынмин издалека видит морские волосы Чонина, прислонившегося на край перил. — Ты немного рано. Опять приходится ждать?—Сынмин достаёт ключи из кармана всё того же охро-жёлтого пальто и улыбается, как он может, одними веками. — Здравствуйте!— Да синий цвет вообще полностью выцвел, расступаясь перед природным, чёрным.  В глазах блики без единой тучки. — Заходи.— Сынмин наконец отворяет застрявщую дверь и пропускает Чонина вперёд.— Что у тебя с прошлой деталью? Чонин вынимает измученный кусок бумаги, который ему было так стыдно и неловко показывать. — Ну, для первого раза неплохо. Попробуй исправить на нём же. Отмерь длину стороны квадрата, что спереди. Она должна быть длиннее задней. Это же азы, Чонин, ты должен это знать. Обязан. Он решает сосредоточиться, меряет, как говорит Сынмин. Стороны выходят одинаковыми. Опять. Сынмин  вздыхает. Битва будет долгой и не факт, что закончится победой Чонина. Складка, что пролягает между бровей напряжена, Сынмину почему-то хочется прикоснутся к ней большим пальцем и расслабить его лицо, сказать, что всё в порядке и что Чонин всё успеет понять. Сынмин смотрит выше, на окрашенные концы. Божья коровка  ползёт по чониновой щеке, сам он этого не замечает. Лёгкое прикосновение чужого пальца к своему лицу, выбивает его из мыслей. Сынмин мягко проводит пальцем по щеке и снимает божье солнце с кожи Чонина, тот резко поворачивает голову, ощущения, как и в первый раз, будто что-то неукратимым потоком ударяет в уши, лоб, щёки. Он смотрит в тёмно-янтарные глаза Сынмина, пока тот не подносит на указательном пальце алое насекомое. Сейчас Чонин улыбается ярче всего. В этот момент уже дневное солнце выглядывает из под моря облаков, посылает в окно студии тысячи, миллионы солнечных зайчиков и окрашивает ими лицо Чонина. Слегка вьющиеся волосы, приподнятые брови, глаза, в которых хоть вся вселенная заточила все существующие светила помимо солнца, ямочки, что так влекут, и румянец вокруг них. Словно Чонин смотрит с луны, а Сынмин на него— через золотой калейдоскоп, переливающийся всеми возможными цветами, кроме чёрного.