Под ноябрь улицы пустуют

Блёстки в чужих глазах не угасают долго. Божья коровка с указательного пальца Сынмина перебралась на средний и взлетев, упала в Чонинов ультрамарин и запуталась в нём, как в волнах. — Видишь, тебя солнце любит. — Выдаёт Сынмин откровенно, сам себе удивляясь сказанному, и наконец, так по-искреннему улыбается. Оказывается, и его глаза имеют способности звёздного неба. Чонин проводит рукой по волосам, нащупывает пальцами твёрдые крылышки. Видимо, и вправду небо полюбило его со временем. Он смотрит на кровавое пятнышко у себя на ладони, оно щекочет не только по руке, а и где-то между рёбер подбирается к сердцу. Наверное, точно так же и било запахом пыли в лицо, щёки, уши и, даже, глаза. — Мне грустно смотреть, как они умирают. Сначала, они высыхают изнутри, а затем и их каркас. Калейдоскоп сломан, луна рассколота, Чонин опускается на землю. В глазах Чонина грусть, и это гнетит рядом стоящего Сынмина. Он пытается вглядеться в глаза, в которые вселенная вселила самые печальные планеты, и пытается понять, чем же Чонина так сильно травмировали миллионы умерших божьих коровок. — Как и люди. — Мы тоже. Всего лишь сухой каркас. Чонин улыбается одной из самых своих печальных улыбок, подходит к окну с двумя приоткрытыми створками и выпускает жизнь, что так просто его избрала. Уходить от окна не хочется. Грусть, как рукой снимает, словно Чонин выбросил ее в то же окно, и он опять со своей обычной улыбкой. — Как я понимаю, ты опять не ел. — Спустя полчаса после освобождения божьей коровки, Чонина предательски выдаёт больной живот. Чонин виновато улыбается. Сынмин приносит(вопрос: откуда?) тарелку с толстым печеньем и две чашки кофе. Чонин говорил, что не стоит, Сынмин подумал, что от вежливости. — Тебе не нравится изучать черчение из-за его точности? — И историю искусств. —  Любить что-то, не зная его истории... — С искусством это работает. — А с людьми? — С людьми так не бывает. — Тогда расскажи о себе. У кофе вкус дивный, отдаёт розой и апельсином, что ли. Словно и не кофе пьёшь а чай из чайной розы. Странно. Чонин молчит. — О себе... Что именно? Чонин не понимает, что можно рассказать о себе. — Ты не любишь зодчество.— Так же улыбается Сынмин, как и тогда, когда сказал про любовь от солнца. Это заставляет Чонина улыбнуться широко. Его всегда отчитывали за нелюбовь к этому предмету, но Сынмин единственный, кто подошёл к нему с полным пониманием, сам будучи специалистом в архитектуре. — Тогда что ты любишь? — Рисовать, но чтобы это шло от души и из сердца. Вот, Феликс, например на факультете реставрации, но рисует красиво. У него талант, но он не захотел идти на тот же архитектурный. Мне обидно за него. — Значит ему, в отличии от тебя, нравится обновлять давно сотворённое другими искусство и давать ему новую жизнь. Если я спрошу тебя, почему тебе нравится рисовать, ты не сможешь дать точный ответ. — Это мой способ самовыразиться. — Это не тот ответ. — Тогда что будет правильным ответом? Они молчат. Так внезапно наступившая тишина даже не гнетит. — Если я скажу, что будь в живописи критерии под которые нужно подходить, а в архитектуре больше самовыражения, что бы ты выбрал? Чонин смотрит осторожно, исподлобья, наблюет за движениями губ Сынмина и про себя выносит вырок:  ,,он не прав'' и ,,такого не может быть", ему кажется, его загнали в угол. — Вы имеете ввиду, я не прав?— Он сжимает ручку кружки, водит по ней ногтём. — Не прав в чём? В выборе? Чонин, подумай об этом. Подумать о чём? Эти мысли не дают Чонину уснуть, их диалог повторяется на одной и той же фразе про совершаемый выбор. Чонин подолгу смотрит на себя в зеркало, потом умывается снова и снова. Мокрые концы липнут ко лбу, то ли пот, то ли вода скапывает вниз по подбородку. Он садится подле душевой кабины, опираясь спиной о прозрачную дверь. Он избрал то, что неправильно, ради того, чтобы выделиться? Что этим хотел сказать Сынмин. Передумать свой жизненный путь? Нет, вряд ли. Хочет показать миру, он не такой, как все? Ну нет же. Он кусает пальцы, почему этот разговор так зацепил его, или даже лучше сказать, задел? В голове проявляется образ Сынмина, сидящего напротив на деревянном лакированном стуле. Что он хочет услышать. А главное, зачем. Кроме предложеного кофепития, Чонин сегодня ничего не ел, Феликс причитал, как так можно? зачем себя голодом морить? Но Чонин как и чувствовал себя неплохо, так и привык внушать себе, что всё в порядке. Он подносит тыльной стороной два пальца к губам, крепко прижимает, в голове опять этот образ Сынмина, возникает ярко на фоне белой студии. Чонин жмет пальцы к губам сильнее. — Ты что, целоваться учишься?— Внезапно появившийся Феликс у двери в ванную с непроснувшимся видом и сонными глазами смотрит на Чонина. Кажется, он ничему не удивлён и давно ничему не удивлялся. Это выдёргивает Чонина из мыслей и он оправдывается перед Феликсом, что это было неосознанно и непроизвольно выливает ему сегодняшний диалог. — Ограниченное творчество? Это странно. Но ты сам виноват. Первым торкнул запрещённую тему.— Феликс уже сидит рядом под той же полупрозрачной дверью. — Как мне ответить? — Это так важно? Творчество работает и в ограничениях. Просто нужно уметь подстраиваться под них.— А у Феликса позитива хватит ответить. — Под запрещённой темой ты имеешь ввиду смерть? — Её самую. Но искусство тоже имеет свойство высыхать изнутри. Любое. Теперь Чонин понимает, почему Сынмин задал ему этот вопрос. Завтра он ответит ему. Он спокоен внутри, ведь знает, что сказать. Это и будет ответом на то, что его волновало всё это время. — Ты, случайно, не понял смысл этих слов не так? — А как ещё можно? — Чонин и так еле принял их суть. — Ну, что ты ошибочно отрёкся от себя, поставив в рамки? А теперь пытаешся нагнать упущенное? Феликс уже ушёл, оставил дверь приоткрытую, а Чонина наедине. ▪︎ — Вопрос был не философский. Он был просто об искусстве. — В глазах Чонина будто рушится та самая бессонная ночь. — Тогда, выходит, его ограничивают и придумывают правила. — Общество работает так же. — Искусство можно назвать запрещённым потому, что оно не подходит под общественные рамки. Но есть люди, которые делают его как бы «законным.» У Чонина с сегодняшней ночью и груз канул в никуда. Сынмин помнил, как увидел его в первый раз, в его глазах метались сверкающие блёстки. Потом исчезли на время, а сейчас снова возвратились и горят ярким белым огнём, охватывая всё с середины. Нутром Сынмин чувствует, у Чонина не простое отношение к его занятию. — Если ненавидишь рисовать детали— не рисуй. Просто делай, как можешь. Ты же преуспеваешь совершенно в другом. Не нужно заставлять себя. — Правда? Огонь разгорается сильнее. Про точное можно забыть, ведь Сынмин дал разрешение на давно мучающий вопрос. Ведь Сынмин заглянул в его сердце и сразу всё понял. Такая огромная мелочь сыграла так много, и теперь они друг для друга не случайные знакомые и не ученик и учитель, а Ян Чонин, который уходит от общих мерок и Ким Сынмин, который придерживается их лишь потому, что привык видеть мир в холодных, высоких, незнакомых домах.