Под ноябрь улицы пустуют

—Так просто сказал тебе не заморачиваться? Что теперь собираешся делать? Феликс переставляет комнатные цветы с верхней полки шкафа на окно: им нужно больше света. — Что угодно, кроме черчения. — Тебя отправят на пересдачу.— Феликс говорит равнодушно, немного раздражённо вздыхает. Чонин сидит на краю кухонного стула, слегка повернувшись к своему сожителю, задумчиво смотрит на работающие руки и завявшие гипсофилы в вазе, которые Феликс уверенно не замечал в углу полки. — Ты же... — Я не собираюсь тебе помогать. У тебя была возможность, которую ты упустил и предпочёл её забросить. Его слова— правда. Но не Феликс ли говорил те слова в ванной? ▪︎ — Знаешь, ты не изменился. Понятно почему не исполнил мечту своих родителей стать учителем. Сынмин невозмутим, как всегда. Розэ смотрит на него немного исподлобья, вглядывается в каждую черту. Сынмин и вправду не оправдал ожиданий, снова и снова разочаровывая всех в своём окружении. Отца, мать, даже своих учителей, чья работа была обучить, а не ждать желанного ими результата. Ким Сынмин давно смирился с тем, что какое бы решение он не принимал— вокруг все всегда будут неудовлетворены. И сейчас Розэ скребёт его своим взглядом, вызвав и допрашивая, почему же Чонину не нужно учить то, что он так не хочет. — Попробуй стать ему учителем? Он же не согласится. — Потому, что лишь тебе верит, лишь из-за того, что ваши мнения совпали. Разговор может длиться вечность. Внезапно исчезнувший из жизни Чонин со своими солнцами в рукавах, выцвевшими волосами на макушке, частицей искусства, которое он так любил, убрали несколько паззлов из привычной жизни Сынмина. После того, как Ян ушёл, Сынмин закрыл студию. Тихие одинокие дни с новой силой ворвались в его будни, сметая то свежее чувство с первой встречи у озера. Про себя Сынмин был скромно рад, что Чонин был тем самым, что с шарфом, тем самым, с кем встреча получилась настолько несуразной и куда-то забегающей наперёд. Лица знакомых людей смешивались, словно акварель, в которую добавляешь слишком много противоположных цветов. Точно так же цвета Чонина смыли незнакомые лица с души Сынмина. Портрет пастельными мелками, нарисованный по памяти, стоял на окне и своей надписью в правом верхнем углу, выносил Сынмина из реальности каждое утро и возвращал лишь под вечер, когда одиночество становилось невыносимым, даже такому замкнутому и необщительному человеку, как Сынмин. Помимо расспросов Розэ, Чан заметивший бумажку на окне, сделал вид, что не заметил её, а Сынмин слишком сбился с толку, сам не зная, как объяснить свои чувства. Последнее собщение Чонину от Сынмина было сегодня вечером, во вторник, девятого октября. И оно гласило: " Ты ел?" Если Чонин скажет "да" — предложение первым увидел Ликс(он всё замечает быстрее самого Яна), заставит сказать правду, ещё и лишнее от себя добавит, если "нет", то прозвучит слишком грубо. Поэтому Чонин пишет "Обедал", но не уточняет, когда именно. За него печатает Феликс, вырвавший телефон из рук : "Вчера". Чонин бьёт его подушкой, толкает, что есть мочи, Феликс валится на пол с дивана и заливисто смеётся, словно и не ударился локтями о пол. Ответ приходит почти сразу же : "Можешь подойти к кафе у студии?". Здесь нужен чужой совет и Ли изрекает твёрдое "Да". — Феликс, что у тебя с гардеробом? Сынмин, наверное, уже на месте, а Чонин явно опаздывает, долго перебирая одежду. То не это и это не то. Чужая одежда сидит лучше своей, до студии недолго, Чонин чуть не забывает взять свой карманный бюджет и сбегает с общежития. Он опаздывает минут на двадцать. Извиняясь, говорит, что задержался потому, что пошёл не той дорогой, но Сынмин молча слушает и не собирается его перебивать. В кафе, которое работает 24/7, плавно играет музыка, а Чонин оправдывается, что ему нельзя так много есть. — Ты же здоровье своё угробишь. Тебе не жаль свой желудок? Чонин вспоминает, как голодал, когда жил в Корее. И дело не в стране, в которой он жил, а в людях, среди которых. Сотни вечеров после школы были болезненным воспоминанием и голод был одним из таких. Сначала Чонин думал, что привык к нему, но на деле, всё заключалось совершенно в другом. Главной причиной был постоянный стресс из-за семьи. — Вы зря за меня волнуетесь. — К горлу подкатывает тошнота и Чонин старается натянуто улыбнуться. — Если тебе неприятно, что я смотрю, могу отвернуться. Ешь как тебе удобней.— И Сынмин вправду отворачивается к окну. Чонин откусывает крупные куски пирога, медленно запивая их простой водой из стакана. Музыка в ушах глушится, Чонин сосредотачивается лишь на проглатывании еды. Когда первое блюдо закочено, он облегчённо вздыхает. Сынмин предлагает Чонину ещё второе, от которого тот бурно отказывается, и говорит, что уже наелся. Во время чаепития разговор наполняет извечная тема. — Как бы ты изобразил человеческую эмоцию любви?— Вопрос вполне неожидаем, немного странный, и, кажется, с подвохом, как и тот, что про точности. — Цветами более яркими.— Просто отвечает Чонин. — Почему не пастельными? — Зависит от того, какая она. — Уши младшего розовеют, Сынмин предполагает, что от заданного вопроса. — Ты почему покраснел?— Теперь он увидел ещё одного Чонина. — Я? Разве.— Яну становится неловко, поэтому Сынмин переводит разговор на другую тему. Когда они уже выходят на улицу, где вечер кутает верхушки деревьев в тёмно-синий плед, а ночь рисует хрупкий полумесяц, старший провожает Чонина до их перекрёстка, на котором их пути всегда расходились. —Не забывай есть, это важно,— напоследок говорит Сынмин, — это твоё дело, я не в праве вмешиваться, но пойми: твои голодания не приведут ни к чему хорошему. Чонин кивает. Это и вправду его дело, но он чувствует благодарность. Сказал бы это кто другой, Чонин не обратил бы должного внимания. Они уже прощаются, как Ян вдруг вспоминает: — Кстати, у нас будет аукцион картин на творческую тему,— он с энтузиазмом в глазах смотрит на Сынмина,— если хотите, можете прийти посмотреть. Если вам интересно, конечно,— добавляет он и светло улыбается в свете, потускневшего на его фоне, фонаря. Внутри Чонин надеется на положительный ответ и ответ, который не оставит его вновь одного. И Сынмин спрашивает: — Когда?