Кризис экзистенциализма

Фальшивая трагедия

***

Мне нечего выразить своей ненавистью, кроме этих чёрных букв на белой бумаге. Лишь оно спасает те десятки жизней, которые бы попали под мой гневный нож и пали судьбою в пустоту. Лицемерие, как же оно соблазняет людей… как же оно манит их к совершению необдуманных поступков, а последствия будут уже необратимыми. Ни одно действие не обходится безрезультатно, и самое страшное не то, что маску противоречий наденет кто-то однажды… Страшно скорее то, что надевши её, этот человек больше не захочет снимать её. Больше не захочет быть собой, станет иной личностью, отбросит собственные идеалы и человечность. Уныние нанизывает на свой нож таких жертв грешного общества, как и меня… И лишь спасением предстаёт писать, изображать и нести идею в массы. Одна боль преследует нас в круговороте лжи – лицемерие.       

„Мысль о самоубийстве является большим утешением: с ее помощью можно пережить много темных ночей.“ Фридрих Ницше

Трагедия №0

28 декабря 2004 года, вымирающий город-призрак Воркута. Сегодня умерло много людей и умрёт еще больше. Вокруг толпа - жестоких, полуживых-полумёртвых, любящих и глупых – людей. Перед глазами вспыхнул хаос – пламя, когда-то ставшее родником всему живому в нашей вселенной, ставшее началом нашего мира – теперь уносит с собой жизни «высших существ эволюции». Эти самые существа построили тысячи терминов, зданий, понятий и философий, но так и не научились укрощать пламя. Теплых цветов искусство забирало себе всё любопытство прохожих. Десятки шинелей в утепленных советских шапках и шерстяных варежках выставили свои глаза на зрелище природной силы. Снег вокруг таял слой за слоем, пока не обнажал грязную, упитанную грехами, землю… Когда-то солнце считали Богом. Есть десятки религий наглядно демонстрирующие упование людей перед образом вечно горящего, величественного сгустка плазмы. Обычная звезда, еще одно порождение Большого взрыва, и перед ним на колени падают ниц человеческие особи? Бред. Человек должен либо подчинить себе огонь, либо ограничить себя от него. Оградить непреступной стеной это отродье хаоса. Мы как-либо иначе возносимся всё выше и выше собственных возможностей в ничтожных попытках достичь вершины… Что я говорю? Лучше рассказать про то как залил керосином этот автобус и кинул спичечку с огоньком в лужу топливного элемента. Да, теперь результат моих действий наблюдает половина городка. И никто никогда не узнает, кто же сотворил сие «ужасающее деяние». - Ужасно, правда? – с удивлением я пробовал выразить что-то нечто похожее на эмпатию. Если не капнет слеза от трагедии, то могут принять за бесчувственного урода. Правды людям знать не надо. – Мучительно больно и ужасно… Просто слов нет… Как же так произошло? – и кого же заботит? - … - пустая пауза, безмолвная будто наполненная теми сгоревшими кусками плоти на асфальте. Люди там всё еще издавали предсмертные вопли. Настоящая симфония, сказал бы психопат, но как абсолютно воспитанный моралью человек стоит ответить: «Тот кто это совершил не имеет права на прощение или хоть каплю жалости!» - Лучше пойдем отсюда, мне нехорошо… - Некоторых тянет блевать от такого рода драм. Похоже не все еще привыкли к суровой реальности. И им правда их жаль? Правда жаль незнакомых им людей? Бред сумасшедшего. Если бы им правда было жаль они бы не допустили чтобы в обществе родилось то «зло», что претворяет в жизнь подобные теракты. - Да, погода сегодня как обычно… - Кажется в пособиях о речи людей говорилось о повседневных темах. Стоит еще раз обратиться к справочнику, еще не раз он меня не подводил, когда надо было пролить слезу в трагедии, сказать «доброе утро» и «спокойной ночи», завести бытовой диалог или… стать нормальным. Что можно воспринимать как общепринятые нормы общества? Некий закон морали и нравственности который выдумали, чтобы ограничить убийства индивидуумов? Скорее «Божия вера». Именно библия породила это лицемерие в наших действиях и мыслях. То противоречие, когда убивать нельзя, но ради веры дозволено и дитя своё зарубить – «Бог простит». - Пожалуй… видел сегодня афиши в кинотеатры? Будет показ «Лебединого озера». – И вот оно неотъемлемое доказательство моей правоты. Лишь 60 единиц времени назад он чуть ли не оплакивал тела заживо сожжённых людей, а сейчас начал твердить о кино. Снова моя правота. Снова я угадываю людей, как словно повесть «Отцы и дети» читается также просто и угадливо, что каждое действие каждого действующего лица уже легко предусмотреть. - Опять? - Вновь. – уже 4 раз за месяц одно и тоже представление. Уже устаревшие движения, мёртвая музыка, костюмы – как остаток прошлого. «Классика» - скажет кто; «Пустое прошлое» - возражу я. Разве не очевидно, что повторяя одно и тоже действие – скука настанет самым скорейшим образом. Не интересно уже это. Лучше бы вместо этих лебедей показали смерть кого – я бы поглядел как снова строят фальшивые слёзы эти людские особи. Сквозь пустую прогулку и пустой разговор, я дошел. Не мы, а я! Я смог дойти без его помощи, что важно. Я! Я! Я! Мне больше никто не нужен! Лишь Я имею возможность видеть правду! Лишь мне открыт путь истины, сокрытый от глаз простого люда. Только я пока вижу фальшь в безразлично-сострадающих лицах. Только я… и оттого одинок. - Слышал, сосед из 13-й сегодня скончался. Жаль его. Ягоды собирал, приносил раздаривать. А теперь ни ягод, ни старика. – Про ягоды в первую очередь конечно. Никакой эмпатии. Лишь маска сочувствия натянутая на жалкое лицо этого. И так спокойно говорить о покойном соседе – не чувствуется никакой жалости. Лишь слепое следование нормам общества: «При трагедии, стоит пустить слезу и сказать Ах! Как же их жалко!». Терпения бы набраться, чтоб меня не вырвало от такой игры. - Плохой из тебя актёр. – Ошибка. Проронил свои мыслишки я вслух. Небось подумает чего нежелательного обо мне и доклад составит каждому городскому. Надо выкрутиться как. - Что? Ну я себя на сцене не пробовал, знаешь. А так, может и получилось бы. Ну, я пойду. Жена любимая ждёт. Удачи тебе, Ивавинов. – махнув рукой, он пожелал мне фальшивой удачи. Вот же лицемер! Да какое ему дело до меня? Лишь бы со своей бабой просидеть дома, да деградировать дальше под «жужжание ТВ». Одиночный снег падал и таял на моей шинели. Серые дома провожали меня взглядами, будто следят за мной! Тоже им есть дело до меня?! Хотят показать свои социальные навыки?! Чёрт, лучше уже вернуться в замкнутые стены узкой квартирки. Может чай меня ждёт уже.

Ивавинов, умри уже…

Как дела? Да, всё отлично… Нет, не так… Всё нормально. Видел сегодня по новостям очередную трагедию, как же бесит эта фальшивая эмпатия в глазах людей… Чёрт, опять… Попытки социализироваться всё проходят и проходят. Эта книжонка уже начинает доводить меня до раздражения. Пожалуй, на сегодня всё. Можно пойти поглядеть на вчерашнюю «трагедию» или посетить пустые улочки в центре. Пожалуй, возьму с собой эту книжонку. Свежий воздух не помешает для познания чтива. Заодно смогу снова полюбоваться теми фальшивыми цветами и «скорбью». Шуршания сапог в сугробах разбавляло единственно мертвую тишину этого городка. Снежинки всё падали с небес на землю, закручиваясь в полёте, как эти надоедливые спектакли. Побыстрее бы уже дойти до моей любимой скамейки. Удача. Присел еще в начале дня, и не единой души пока не сопровождает мое одиночество. Ни гула машин на узких дорогах, ни болтовни малых окружающих. Лишь я наедине с собой и этой прекрасной тишью. Ненадолго я отвлёкся от текста, чтобы еще раз полюбоваться красотами мертвечины, чтобы еще раз напомнить себе этих полумертвых ходячих рабочих. Вон мать переходит дорогу с маленьким ребенком, на пару поворотов головы правее видно скопление разнорабочих. Обычные будни обычной пустоты. Но необычно произошло лишь одно… Не соответствующее всегдашнему графику движение. Свет фар становился всё яснее, силуэт получал некоторый контур и тени… Сразу стало понятно – грузовик мчится по гололёду, стремглав к матери. О, бедное дитя сейчас лишиться своего опекуна. Да, снова будет можно разглядеть «эмпатию». Что…

Трагедия №1

Два тела поддались закону сохранения импульса… Тело бедного ребенка и тело бедной матери… Упали на землю уже не дышавши легким свежим воздухом как секунду раньше. Ужас… Что? Я – сострадаю?? Да не в жизнь! Всё это лишь игра актёров в театре! Я лишь могу поддаться общему броуновскому движению «скорби и печали», с немыми сочувствиями, провожая взглядом мёртвых. Единственно сострадать можно лишь истинно печальным событиям вроде смерти Ницше или других деятелей высшей культуры. А они что? Разве они принесли вклад столь же громоздкий, что заслужили сострадание? Обычные люди – потребители, слепо верующие постулатам общества. Нет, нет, нет! Я не буду сочувствовать, по правде, этой неполноценной семье. Остается лишь поскорбеть на людях, а дома уже и попировать можно будет. Ах, чай с лимоном за столиком и жужжащим телевизионным! Вот чему сочувствовать так это отсутствию у этих людей полной жизни. Ни чая, ни сухарей поди им не видано. Вот чего жаль, а не обычной смерти. Все мы рано или поздно поддадимся этому явлению, и остается лишь принять это как аксиому, а не как предмет проявления «своей эмпатии, совсем не навязанной обществом». Вот спрыгну я с крыши, разобьюсь и что? Разве кто правда посочувствует мне? Да я такой же как они, но вот я то - осознаю действительность и праведно вижу эти фальшиво грустные. - Ах, снова трагедия! Не жизнь а ужас, прямо скажем! И как мы в таком мире спокойно живём-то? – наигранно воспевал я. Меня уже тошнило от этого театра. Не судьба мне быть актёром, так с чего я должен притворствовать тут чувства и эмоции. Похоже, я поддался этому одобрению общества как и все, когда надо вести себя «нормально», чтобы не осудили и не обозвали тебя никак. Суд общества самый страшный – стыд и позор он выносит на тех, кто говорит свою правду, а тем кто наигрывает - послушно кивает в знак согласия. Вот что ужас - несправедливый наш суд. - Тот кто это совершил не имеет права на прощение или хоть каплю жалости! – а вот и он! 4 абзац решил напомнить о своей правоте, о моей правоте. Нет, не 4 абзац а эти возгласы «скорбящего». Он и доказал мои суждения. Посмотрим, как интересно или скучно они отыграют свои роли в «театре печали». - Ивавинов! Добрый день вам. Чего-с нового… О, Господи… - и вновь игра. Сочувствовать им истинно способен либо общественный актёр, либо чувственный кто. - И вам добрый. Вот-с, трагедия опять… - Опять. - Вновь. – уже пойти на «Лебединое озеро» в 10 раз моей жизни, не кажется столь скучным, как слышать эти эмоциональные всплески.

«Горе»

Тяжко осознавать, что вчера я пробыл секунду в сострадании тем. Знание сие велико и преступно моему разуму. Давит и скоро раздавит меня изнутри. 10… Нет, скорее 100 атмосфер – то давление что я сейчас испытываю, и не знаю уж как оно будет дальше. Попивая чай на ветреном балкончике этого панельного дома, я спокойно отбывал свои деньки, за мыслями о собственной трагедии. Думаю всё: как отреагируют эти лицемеры на разбитое до костей тело их соседа? Вроде отчет очевиден: также как и на все остальные смерти - поплачет день, а на следующий снова смирным шагом «отбывать срок на работе». Никак я еще не раздражался, как от этого чувства «инфантильности». Будто перед моим телом будут стоять не взрослые люди с критическим мнением и собственными идеями, принципами, а горстка детей, которых научили плакать, или они сами по природе плачущие по ерунде. А может и не будет никто плакать? Может и так, что все забудут вовсе на моей могиле снова «играть скорбь и печаль». А лучше не думать, а проверить стоит. Моей жизни-то ничего не угрожает, ни совесть, ни мораль, ни общественность. Ну умру я, и мир никак от этого не пошатнётся. Ни как от смерти Ницше мы лишимся его гениального, столь безумно гениального сознания с бесконечно гениальными идеями высшей философии, теперь мы, или они, лишаться всего лишь бесполезного соседа, попивающего чай с лимоном, и ровно как они – играющего эмпатию. Я не слепо следую этим догматам общественного порядка, когда не соответствующие им – выбрасываются вон или изолируются, я скорее на почве ума понимаю, что если меня не то выкинут, не то изолируют – то лишусь я дорогого себе счастья. Моя рутина одна и единственна для меня. Чай с лимоном, книжка, сиденье. Нужно ли такому человеку еще чего для удовлетворения? Только если бутерброд с сыром и возрождение высшей культуры философов. Свежий воздух продувал все комнаты через наглухо закрытые окна. Влажная древесина оконных рам была подвергнута коррозии, плесень в отдалённых уголках мрачной 3-хкмонатной квартиры придавала мертвечины этому дому. И так мёртвый город покрытый настенными иконами православных святых, постепенно становился призраком заполярья – неким тонущим в тоске, напрочь забытым центром советской промышленности. Моё имя уйдет из истории еще до того как Воркута завоюет знамя «фантома оперы». Совсем скоро я пополню ряды кладбищенских и моя могила также покроется одиночеством, как и сейчас я живу этим. Чай с лимоном вновь взбодрил меня, не то что те спектакли нашего разрушенного театра – показ культуры на руинах сцены. Наверняка товарищ Кинаев снова провожается своей жёнушкой, берет под руку дипломат на работу и в серой шинели идёт по пустой дороге туда. Запах молодёжных сигарет уже не чувствуется, как его уносит ветром с побережья вдаль. Обветшалый балкончик из бетона и стали станет последним местом моего бытия. Тут я пробыл всю свою жизнь, тут я её и обрежу как ножницами обрезают нитки швеи на швейных заводах неподалёку. Книжонка моя пусть пополнит склады бесполезного хлама. Если бы мог только выразить сколько ненависти и раздражения испытал начиная с моего самого рождения… То не жили бы здесь люди так спокойно и пусто как всегда. Совсем никто не обращает внимание на мою трагедию. Может она покрыта занавесом снегопада, может люди не хотят её видеть, а может и вовсе – хотят молча узреть конец драмы. Моя жизнь более ничего… я ни велик, ни молод, ни умён, ни как-либо не выделяюсь из толпы. Я лишь одна из пешек не существующего Бога, которая падёт под натиском смерти, этим неумолимым маршем времени. Край прямо передо мной, одно лёгкое движение решит судьбу… нет, оно решит мой путь: готов ли я дальше страдать среди актёров общества, или же… Успокойся, всё просто – лишь шаг… Воздух окутывает меня в объятиях смерти, высота между телом старика и землёй сокращается. Стремглав вниз, я падаю в бездну, бесконечно пустую, без тьмы и света… Конец.

Подлинный конец

Я окружен пустым по своей сути пространством, но один лучик света пробрался в кромешную тьму. Там, всё ещё меня преследует память об этом мёртвом городе. Люди проходят по белоснежным дорогам, неспеша топают на работу. Мой труп смирно улёгся на земле, прямо напротив разложившейся советской фрески. Златой крест издалека, почти затопленной церквушки освещает мои грехи. Будто я должен осознать что правильно, а что неправильно сделал за жизнь. И вот они – актёры. Торопливо подходят поглазеть на ужас. «Оплакивают» смерть еще одного соседа, «скорбят» по мне… Какое уродство видеть даже после смерти это рабское следование догматам общества. Какое же несчастье… Так, прошёл целый день… в 8 часов 45 минут я скончался, устроил безрезультатную трагедию, убил жизнь… и все те 12 часов, с того момента, я наблюдал как некоторое существо за пределами нашего разума – люди: то проходили, бросая на мертвеца пустые взгляды, будто со словами «Опять», то пускали маленькие слезинки, даже не видя моего лица, не зная кто умер, и лишь в одном было нечто особенно лестное… Кинаев пришёл с работы. Но и он лишь бросил взгляд, покинув моё место конца. Даже он не решился сотворить нечто другое, отличное от всех… Даже он. Но занавес не опускается. Я будто сижу в первом ряду Юбилейного Театра, в мягко обитом кресле с удобным сиденьем. Пустая сцена с парой освещаемых её ламп, лакированная древесина, но на вид шаткая, будто под неё скоро провалиться актёр. И вот – он снова на сцене, спустя тихие, словно мучительные, 10 минут. В руках больше нет рабочего дипломата, странная прозрачная чашка с чаем… Нет… Не надо… Стоило мне осознать истинную маску общества, как друг будто срывает её с себя. Что он сбирается делать? Я слышу его… он молиться. Сложив голые ладони в 30-градусный мороз, он поставил чашку с чаем прямо у тела, закрыв само его пледом… Не то он отдаёт мне благодарность за слепое служение жизни, не то он осуждает внутреннего меня, о котором будто знал один он. Те псы, выряженные в шинели и утепленные куртки всё мимо ходят… и лишь один он решил поздравить меня. Лишь один он знал чего я хочу, желаю и что думаю. Кинаев, друг… - Спасибо… - искренне в пустоте, я.