Кризис экзистенциализма

Рабство

***

Зависимость нас от вещей уже давно стало обыденностью и даже скорее законом общества потребления. Мы теперь как коровы на фермах, которые ждут когда им дадут пищи. Мы впитываем информацию как губки, не обрабатывая её, а просто сохраняя в своей памяти, как нечто незыблемое. Нами также легко контролировать, как если бы политики были рабочими которые дёргают за рычаги и механическая рука безукоризненно выполняла команды, изредка давая сбои, как мы выдвигаем свои мнения на протестах. Но разве что-то меняется? Если вы поверите в эти рассказы, также просто и необдуманно как словам из рекламы, то тут можно только посочувствовать.       

“Как повезло властям, что люди никогда не думают”

Адольф Шикльгрубер

Цепь

Серые заплесневелые потолки, будто упадут сейчас разрушат весь стеклянный комплекс спящих рабов. Матрица моноблоков отражает плывущие сочетания нулей и единиц зеленым цветом на матово черном фоне, отражающем это уродское лицо с мешками под глазами. Тонкие струнки холодной воды кулера в белоснежном, единственно чистым здесь, пластиковом стаканчике. Хождения черных брюк, болтающиеся без дела черные галстуки и одна единственная «оригинальная» бабочка, которую все ненавидят. 50% стеклянных линз в металлических оправах, белые, заправленные, «с заботой поглаженные», рубашки. И я - такой же как они, не отличающийся раб этой бюрократической системы, сижу в офисе, закрытый тонким слоем серой стенки. Аккуратно обезображенный порядок на столе: карандаши одного цвета и 2 других ровно лежат в черном стаканчике, белые листы бумаги сложены стопкой, никаких стикеров с кривыми подписями и ничего не положено как-либо криво, против единой прямой порядка. Как золотое правило в математике «на 0 делить нельзя», здесь ты сидишь тихо-мирно. По глухонемому телевизору в темном углу этого этажа вещают новости об убийстве ребенка и то, как прекрасно стало жить, ведь зарплаты всем подняли на -5%. Информация, бесконечно звучащая из каждого голодного рта и каждого динамика уже заполоняет мозг так, что теперь думать будет также сложно, как воспротивиться этой системе. Мёртвые пейзажи мёртвого города вновь расстилаются из деревянных окон серой сталинки. С крыш домов падает сухой снег. С неба падают совсем потерявшие оригинальность снежинки. Вот упала на плечо шинели одна, смотришь на вторую – такая же. Кожаный дипломат за приличную сумму покрывает тонкий слой мороза. Уши продувает глухой ветер, лицо, открытое напоказ всем мертвецам «прекрасного города», обдувает морской бриз, еще не заледеневших озёр заполярья. Страшно двинуться против своего обычного маршрута. Следы ботинок еще не замело, кажется отчетливо видно каждую деталь подошвы сапог. - Как обычно? - Как обычно. – пустые слова. Почему я не сказал «да»? постоянное повторение за собеседником на вопросы одного и того же, но с другой интонацией. Золотистая пивная синусоида наполняет поллитровый стакан тёмным нефильтрованным. Обычные разговоры за шатким деревянным столом. Все о своём, никого не волнует ничего кроме себя самих. Но чем я отличаюсь от них… Этих людей. Они мне не противны, не любимы. Кто я…

Сбой

Бронзовый потёртый ключ вскрывает тяжелую советскую дверь. На плохо освещенном пороге меня встречает ребенок и жена, готовящая суп. Кожаный дипломат, заполненный «важными» документами удобно уселся у гардеробной. Теплые света преследуют, где бы я не ошивался в этой обширно маленькой квартирке. Всё выглядит настолько мёртвым, насколько это возможно: неживые цвета кухни, пустой контраст в прихожей, немая тишина в узких коридорах. Уже неудобные сидения на 20-летних креслах, которые выглядят как из прошлого века, старые деревянные стулья замертво приколотившиеся к месту своего стояния и скрипящие каждый раз, как ты их двинешь. Шинель тяжко улеглась поверх кожаной куртки за тонкую петельку. Люстры, будто были готовы свалиться на голову и пробить череп уже мёртвого человека, оставив весь ковер в хрустальных осколках. Все казалось невероятно пустым и в тоже время неимоверно живым: цвета, вещи, люди… - Завтра должна быть конференция по компьютерной безопасности. Надеюсь… - конец своего изложения я не продумал. Впрочем надежда она и есть, неважно на что. Хотя потерял я её кажется еще вчера, но то завтра еще не наступило – я застрял в бесконечном сегодня. - Прекрасно. Сегодня на обед и ужин у нас борщ с чесночными булочками. – пытаясь выдавить улыбку, она готовила вкуснейшее блюдо. Ребенок сидел в комнате и рисовал хрупкими мелками на тонких листах снежной бумаги. Запах свекольного супа привлекал к себе этой теплотой и заботой. Кажется я пробовал его вчера, когда появилась еще надежда. Этот вкус уже исчезает, постепенно обращаясь в ничто. - Да, замечательно. – пустые слова пустого меня. Ложь уже везде и всюду, и только если ты говоришь что-то плохое это может обрести искренность. По телевизору все крутят 5 каналов: детское, 2 новостных, передача про садоводов и давно не смешная передача Аншлаг. Близятся новогодние праздники, падает снег, люди шагают в неизвестность серых, панельных многоэтажек. Сигаретный дым перебивает холодное дыхание ветряных потоков с севера. Одиночные красочные граффити разбавляют серый тон жизни, но лишь на мгновение и сразу после – вновь пустота. Из полупрозрачного окна виднеются такие же как я рабочие, которые решили проработать на несколько копеек больше, и теперь опаздывают на вкуснейший борщ. Чай с лимоном уже стоит испуская прозрачно белую синусоиду в обветшалый потолок, который кажется что рухнет, но если это случиться то только в никогда не наступающем завтра. В отражении этого травяного напитка видно лишь отчаяние, наполненное пустотой и ленивой надеждой, привязанной ко всей этой скуке и серой жизни. Кажется, что если отпущу все это - работу, семью, город, улицы, дома - то больше не смогу нормально жить. Просто жить… Стальные батареи отдают теплом, не заботой. Вкусный борщ отдает заботой и теплом. Пустая жена отдает заботой, не теплом. Ребенок бодро прибежал на кухню, вкушая пышные булочки и красный суп, иногда похожий на озеро, заполненное кровью. Вкус… чувствуется. Сердце начинает биться сильнее. Кажется будто сейчас лопнет один маленький сосудик и жизнь в тоже мгновение прекратится. Я будто ожил и скоро умру. Нет, мне не кажется. Всё так и есть. - Он… вкусный. – нечаянно мысли вслух. На удивление сегодня, я смог почувствовать этот прелестный вкус борща. Уже не помню в который день я его забыл. - Да, спасибо. – пустое «спасибо», пустое «пожалуйста». Кажется я уже говорил. Дитя молчит, ложка за ложкой уплетая мясо и капусту. Снег, не прекращая, падает на мёртвую землю. Под немые речи телевизионных, я пустословно встаю и сонливо падаю на скрипучую кровать. Мягкая постель окутывает меня, обнимает, не отпуская никуда. Тёмная пустота. Какая же это пустота, если она тёмная. Хотя, отсутствие цвета есть черный. Белый это всё: красный, синий, желтый, зеленый… Всепоглощающая тьма встречает меня мягкими женскими руками. Резкий раздражающий звон в ушах медленно прерывает все сновидения и грёзы. С улицы отдает резким похолоданием, или это мне кажется что холодно, после теплых объятий мягкого одеяла. Настенный ковер придает интерьеру эстетики советского человека, человека простого, прямоходящего. Одна единственная икона святого расположилась где-то в кромешной тьме заплесневелого угла квартирки. Теплый свет вновь тускло встречает глаза спящего (раба) меня. Будто по ниточке судьбы, я вновь повторяю ежедневный алгоритм «сегодня»: теми же шагами, что и вчера я прихожу на кухню и завтракаю бутербродами под чай с лимоном и приевшимся Аншлагом. Ребенок вновь нарисовал мертвый пейзаж города. Впрочем, ему негде больше брать другие картины, ведь из окна он то и видит что пустые улицы, дома, и пустых людей, вечно идущих в своем единственном направлении в почти разрушенный офис. 991… 992… 993. Ровно 993 шага моих гуталиновых советских сапог понадобилось, чтобы преодолеть расстояние от дома до рабочей сталинки. Она возвышалась на несколько метров, а дальше её окружал лишь вечно зимний вихрь, кружащийся в белоснежном вальсе и уходящим всё дальше в никуда. И тут стою я, прямо под ним, как всегда любуясь этим изяществом. Саморазрушение во всей красе. Моя жизнь как пример. И не только моя, жизни всех живущих в этом «кладбище» - есть саморазрушение. Где-то в далеке слышен гул швейных машин на недавно обосновавшемся заводе. И лишь этот звук сопровождал немую жизнь всех здешних обитателей. Слов становилось всё меньше, будто кончался словарный запас и это было единственным изменением в рутине. В целом шаблон совсем не менялся, лишь изредка были видны изменения в своих порядках, но, думаю, это оттого, что память слабеет также, как наши сердца и наши дни.

Отчуждение. Конец

Работа идёт своим ходом, как обычно. Изо дня в день. Из раза в раз. Ничего не меняется, совсем. Снова и снова, что не предпринимай, останется в конечном итоге только бесконечное сегодня, и никогда не наступит этого счастливого завтра… Что вообще есть счастье, если ты уже забыл его? Теми же шагами я навещаю знакомый дряхлый подъезд с единственной мигающей лампочкой, будто со времен Эдисона. Шинель всячески изгибается, когда я юфтевыми сапогами добираюсь до тяжёлой дверцы по хрупкой лестнице. - Папа, папа! Смотри! – счастливыми возгласами встречает меня любящее дитя, не отрывая глаз от моего пустого взгляда, в надежде что в моих зрачках он увидит радость за собственное чадо. В руки, как особо важный документ, мне прилетел тонкий лист бумаги с неровностями, и на нём… О боже… Что это?.. Счастье. Я вижу перед своими глазами нарисованное мелками счастье… Я чувствую… - Дорогой? – жена заботливо встала рядом, посмеиваясь от счастливого ребенка. Я медленно падаю. Шинель касается безобразно чистого ковра. Кожаный дипломат замертво падает вместе с моим твердо-хрупким телом. Всё размывается. Немая паника окружила мой разум. Сознание трепетно ложиться в гроб. Запахи, чувства, эмоции, свет – пропадает всё. И последнее что я вижу – сменяемое радостью на печаль лицо ребенка и этот рисунок. Счастье… Вот что значит – быть счастливым…