Шансы на жизнь

      — Пройдешься со мной до моего района? — хмыкает Изуку и старательно лыбится пухлой кареглазой девчушке. Идея спалить ей примерное местонахождения логова моральных уродов, зовущих себя Лигой Злодеев, ударила в голову внезапненько, прямо как хорошая тяга с утра на голодный желудок. У Изуку, между прочим, планы. Планы спалить всю это гребанную организацию героям, да наградку какую-нибудь получить и зажить хорошо, в душе молясь что Шигараки Томуру не на эшафот отправят, а на всю жизнь оставят мучиться в тесной тюремной комнатушке три на три метра. О да! Это определенно было к месту, и так славно. А его все зауважают, так полюбят! Без вопросов в геройской школе оставят, да помогать будут. Ведь он Изуку, тот, кто помог разобраться с этой шайкой уродов! Улыбочка тянется на лицо самая настоящая от одной мысли, и его так и тянет ворваться в любимый-дорогой бар с радостным известием что их всех скоро арестуют. Взглянуть в уродливые — абсолютно точно не такие же красивые как у мальчишки гетерохрома — глаза уебану-Шигараки и смеяться-смеяться-смеяться пока тот будет самозабвенно бить его по лицу. Заливаться радостным, действительно счастливым смехом скаля ломанные зубы и задыхаться собственным превосходством под конец пырнув господина-Лидера в самый живот. Да, Изуку хотел бы, так хотел бы. Но Изуку не богохульник, а Шигараки Томура, видите ли, пока что Бог, король, Лидер! Поэтому и нельзя пока что, пока непобедимый столетний-мудак Все За Одного жив, пока Шигараки Томура все еще имеет хоть какой-то высокий статус. Пока Шигараки Томура — все еще Шигараки Томура.       У Изуку в планах либо сдохнуть, либо победить. Третьего, увы, не дано уже давно. Уже как несколько лет подряд жизнь стала до жути монотонной и прописанной наперед. Сон-работа, работа-сон, работа-работа. Встреча с Сенсеем. Последнее — самое мерзкое, самое страшное и пугающее. У Изуку при взгляде на него лишь одни воспоминания, что выжжены где-то глубоко на сетчатке глаза, где-то не периферии извращенного сознания. Воспоминания о закатанных мертвых и белых глазах, о неестественно вывернутых конечностях с торчащими наружу костями о начинающей покрываться гнилостными трупными пятнами коже и торчащими то тут то там ошметками подкожного жира вперемешку с плотью. Внутри что-то неприятно ворочается, оповещая о подступающей к горлу рвоте, и Изуку пару раз незаметно сглатывает, так, для надежности.       — Ну так как, милая Урарака, прогуляемся хоть чуть-чуть? — подмигивает в мановение руки раскрасневшейся глуповатой барышне. Общению с девушками его научили, и на том спасибо.       — Почему ты зовешь меня, — она глупо мнется, заводя руки за спину и слегка покручиваясь на месте. — Так? — вопросительно хлопает широкими глазками с искорками заинтересованности где-то в глубине.       — Прости-прости, — вскидывает руки будто сдаваясь. — Настроение хорошее, вот и выходит само, тебе это мешает? — экспрессивно склоняет голову в бок, перебирая эмоции не лице.       — Нет-нет, — машет ладошками со странными алыми подушечками пальцев как-то машинально. — Просто это.. Непривычно?       — Тогда я, пожалуй, прекращу, извини, — хмыкает он разводя руками и медленно уходя вперед, тем самым утаскивая за собой так и не согласившуюся ни на что Урараку Очако. — Пойдем тут не долго, — без зазрения совести врет он в открытую и не оборачиваясь топает дальше, в глубь города, в самые отвратительные его районы. В мерзкие, заблеванные и провонявшие травой, куревом и дешевым алкоголем. В те районы, где приличным девушкам-героиням, да и любым другим людям делать нечего. А Изуку там теперь самое место, на самом дне на которое его все больше затаскивают, впиваясь руками в лицо, перекрывая дыхание, не оставляя шансов на жизнь.       — Кстати, — спустя пару минут бессмысленной болтовни неожиданно серьезно почти шепчет девчушка. — Ты же знаешь кто тот парень из нашего класса? Ну, тот самый с которым ты.. К которому ты.. — слишком неуверенно подбирает слова, вот Изуку усмехаясь и берет ситуацию в свои руки. Все же, Изуку Мидория он, или кто? А Изуку Мидория всегда идет к своей цели. Всегда.       — К которому я приставал, ага, — с умным видом кивает.       — Нет! — отчаянно краснея негромко вскрикивает девица. — Ты же.. ну, нет? — Изуку вздыхает, незаметно для нее закатывая глаза. Начинает раздражать, подбешивать до красных пятен перед глазами, от чересчур сильно сжатых век.       — Нет, я шутил, — устало хмыкает он. Настроение хорошее испаряется быстровато, от одного понимания что скоро ему вновь придется лицезреть рожу несносного придурка Лидера, что скоро ему вновь придется оказаться там, в чёртовом мраке полузаброшенного бара, в пыли и грязи якобы своей комнаты, в чрезмерной близости к существу, что все еще именует себя человеком, пускай таковым на деле и не является уже давно. Человеком — нет-нет! Монстром! — столь безжалостным, беспощадным да кровожадным со смертельно давящей аурой, что проползает в самые легкие сжимая, кроша кости и испепеляя органы изнутри. — Так что там, — он кашляет прогоняя мерзкое ощущение сдавленности. — С тем красно-беленьким?       — Он младший сын героя номер два! — вскидывает пухлый пальчик вверх. — Слышала, он поступил в ЮЭЙ даже без вступительного экзамена, — шепчет слишком громко в тиши здешних переулков, и по сторонам обеспокоенно оглядывается, натыкаясь взглядом на грохнувшегося у какой-то стены, и явно бухущего в хлам мужчину. — Ты, — вопросительно тянет она. — Здесь живешь?       — Нет конечно! — собственная лож отдает противной горечью на языке. От банального понимания ситуации, от осознания всей мерзости этого района, от понимания всей мерзости своей собственной жизни. — Я здесь подрабатываю, деньги нужны, сама понимаешь, — давит явно на больное для такой же как и он небогатой девчонки. — А в нормальных местах не берут, личиком я для них не вышел, — недовольно фыркает он.       — О, — складывает губы в трубочку. — Да я, — сглатывает с усилием, и вновь якобы незаметно окидывает темные даже днем подворотни глазами. — Понимаю.       — Не хочу тебя больше задерживать, здесь достаточно, ммм, мерзко, не находишь? — Изуку повторяет за девчонкой, колким взглядом окидывая улочку с валяющимися на асфальте осколками стекла.       — Не то чтобы, — открыто лжет она. Изуку видит как такую неправильную в атмосфере этих подворотен Урараку Очако пробирает отвращение. — Неуютно, наверное. Тебе не страшно здесь? И.. прости, я кажется опять не в свое дело лезу, — она непроизвольно себя руками обхватывает, будто от тяжелой реальности защищается, пытается остаться при своей вере в добро и розовых пони, а Изуку лишь губу поджимает. — Но, по поводу твоей руки, ты точно просто упал? — взгляд у шатеночки цепкий, колючий, совсем не злой. Будто бы.. будто.. Обеспокоенный?       — Конечно, как же еще, не беспокойся, — и совершенно игнорируя существование личного пространства хлопает ее по плечу. Потому что кому оно нужно, это ваше личное пространство? У Изуку его, вероятно, не было никогда. Так почему же у остальных таковое должно иметься? — Тебе, кажется, пора идти, — щурит блистающие изумрудами глаза. — Негоже милым дамам гулять по столь мерзким местам. Спасибо за чудную прогулку! — ответа не дожидается, ускользая в глубь закоулков по одному ему понятным путям. Общение со сверстниками — явно не его конек. Но ничего, ничего! Он все исправит, все поправит, все сделает сам. Он справится.       Здание любимого-дорогого бара встречается его пустым и осуждающим взглядом, будто он что-то не так сделал. Изуку в ответ бездушному зданию лишь хмурится, и с презрительным вздохом катит глаза. Здания его еще осуждать будут, ишь! Людей ему не хватает будто бы, ага! Он удачно избегает скрипящих ступеней, ведущий внутрь лестницы, скорее механически и по привычке открывает дверь лишь на маленькую щель. Не очень-то хочется, чтобы какая-нибудь из стеклянных, стоящих в линеечку бутылок прилетела ему в лоб, или чтобы на столь злосчастную голову прилетело ведро с ледяной и грязнющей желтоватой водой, набранной из ближайшей канавы, которого он столь успешно избежал сегодня утром, проснувшись и элегантно свалив пораньше. Но ни того, ни другого в голову ему на удивление не прилетает. Неужто истеричный мудак, зовущий себя Лидером, наконец сдох где-нибудь?       Надежды, увы, себя не оправдывают, потому что крикливый истеричный и такой глубоко ненавистный голос Изуку, в прямом смысле, знаком до боли. До противной боли в голове и по всему телу. Понятливый Курогири встречает его чем-то схожим на молчаливый кивок, Изуку не совсем уверен. Но, это в какой-то степени, даже мило с его стороны, так как, честно говоря, Изуку не очень-то хочется, чтобы одна истеричная сука обратила на него свое внимание. Курогири движением кислотно-жёлтых глаз указывает на ведущую к пожарной лестнице дверь, намекая, что ему тут делать нечего, и Изуку легонько поднимает уголок губ. Спасибо и на этом мол. Изуку чувствует, как метал любимого старого полированного ножа греет предплечие под школьным пиджаком. Ходить без него — опасно. Мало ли.       До двери остается всего пару тихих незаметных шагов, когда удача все же решает повернуться к нему той же стороной что и всегда.       — О, — радостно начинает знакомый, но совсем не Томуровский голосок. Изуку застывает на месте мысленно проклиная его обладателя, и старательно пытаясь припомнить кто же это. Оборачиваться не решается. В пизду. — Ты же тот парнишка-монашка из церкви, не? — Изуку очень хочется сдохнуть побыстрее в этот же момент. Его жизнь дерьмо еще большее чем он представлял. Обладателя голоса он узнал тут же. Стремный полу-сгоревший мужчина, из-за которого Изуку успешно проебал задание от Учителя, и столь же успешно чуть не помер. Стоять и пялить в дверь смысла больше нет, вот и приходится разворачиваться на пятках красных кед, встречаясь взглядом с теперь уж точно знакомыми аквамариновыми глазами.       Изуку сглатывает гулко, когда натыкается взглядом на пугающе-алые глаза Шигараки Томуры, что еле заметны из-за воняющей убийственной смесью гнили и формалина мертвецкой руки, в которой господин-Лидер так обожает дефилировать пред гостями. Изуку до сих пор от нее блевать тянет каждый раз, прямо как и от самого Шигараки, провонявшего той же хуйней, что и гребанная рука.       — Не думаю, что мы знакомы, — относительно спокойно поджимает губы Изуку. — Путаете, — фыркает он и разворачивается вновь, надеясь, что Шигараки забьет хуй на все это дерьмо.       — Хээй, — тянет недовольно Штопанный уродец. Явно голову опять запрокидывает, хоть застывший у двери Изуку и не видит. — Не вежливо как-то запамятовать о людях, у которых кошельки пиздишь, — Изуку затылком чувствует как этот моральный урод в ухмылочке плывет.       — Не было этого, — прикусывает губу выплевывая в ответ. — Хватит нести ебень, — злостно оборачивается он. Сердце в пятки уходит, когда он подмечает отсутствие Шигараки на прежнем месте. Беспокойство вперемешку с неясным страхом расщепляет внутренние органы на атомы. У Изуку руки в паническом треморе заходятся когда он оборачивается слегка вбок, встречаясь с материализовавшимся хер знает откуда Лидером. Он не успевает отшатнуться, не успевает сделать ничего. А вот Шигараки Томура успевает. Но горло Изуку ложиться чужая рука, большой палец ощутимо давит на выступающий кадык. Что-то в горле неправильно хрустит. Дышать больно. Шигараки задирает его голову слишком высоко, до боли в натянутой коже, обдает мерзотной гнильной вонью. Изуку готов выблевать все свои органы прямо сейчас.       — Какого хера, Изуку, — дрожащие от еле сдерживаемой ярости руки впиваются в шею до красных лунок. — Промышляешь уличным воровством и херишь наш авторитет? — Шигараки шипит, хрипит, злобно щурится. Шигараки находится близко, слишком близко, давая Изуку осознание, насколько же он, блять, его не переносит. Насколько же ему хочется впиться пальцами в чужие глаза, смешать стекловидное вещество глаза с кровью, отрезать смертоносные руки к херам, заставить ребра проткнуть тонкую бледную кожу изнутри.       — Авторитет? — нервно усмехается он медленно и незаметно пытаясь дотянуться до спасительного кинжала. — Думаешь у нас, блять, он есть? И знаешь, — пальцы смыкаются на спасительной рукояти. — Я тут единственный кто его не портит. Или, думаешь, твоя истеричная рожа помогает нам с его заработком?       — Ты слишком зазнаешься, мелкий говнюк, — на него злобно зыркают из-под маски-руки. — Распоясался так, зазнался, будто бы значишь здесь что-то, Изуку, — Шигараки его имя чуть ли не выплевывает, встряхивает за шею. — Подумай, кто тут главнее, ну же, напряги свою уродскую голову, Изуку, — кривой палец утыкается ему в лоб, царапает нежную кожу. — Подумай кто сделал для тебя так много, Изуку, — Шигараки Томура клонится слишком близко, обдает лицо горячим дыханием. Изуку противно, откровенно мерзко.       — Нет это ты подумай, Шигараки, — Изуку смелеет, когда лезвие ножа сверкает у чужой желтушной шеи, прижимается совсем близко, вдавливая кожу внутрь, но не надрезая. Шигараки Томура же мистер неприкосновенность, которого и пальцем тронуть нельзя, иначе пальцем тронут его, вывернут наизнанку, все органы перемешают внутри в отвратительную кашу. — Кого же Учитель любит больше, подумай, а? Кого чаше зовут к себе, кому чаще дают задания? Кого больше уважают? — его не дослушивают, звонкой и сильной пощечиной отправляют в полет на пол. Изуку с ехидством наблюдает за тем, как так удачно приставленный к шее Шигараки Томуры нож оставляет глубокую царапину.       — Да что ты знаешь? — истерично вскрикивает, по-детски сжимая кулаки, вдаривает рукой по стене, абсолютно игнорируя заинтересованно моргающего Даби. Наваливается сверху тяжелым грузом придавливая к полу, а Изуку лишь смеется истерически прямо ему в рожу, задыхаясь собственным превосходством, собственным счастьем. Он смог, сумел! Задел чувства бесчувственного мудака Шигараки!       — Я много знаю, — усмехается Изуку слизывая кровь с разбитой губы. — Я же, в отличие от некоторых кретинов, учусь и развиваюсь, в школу вот хожу, — руками на школьную форму указывает, бесит намеренно. Минимум — покалечат, максимум — убьют. Оба варианта не так плохи, оба варианта не так отвратительны и ужасны. Умереть от рук Шигараки Томурой — отвратительно и позорно. Умереть от рук Шигараки Томуры — интересно и почти мило.       — Ах точно, — злобно с насмешкой цедит. Груз в лице Шигараки не дает нормально дышать, давит на грудную клетку, и Изуку почти слышит как трещат собственные ребра. — Как я мог забыть, — руки Шигараки устраиваются на его любимом школьном пиджаке, давят на грудь еще сильнее. — Как прошел твой день в школе, Изу-чан? — длинные грязные и сальные волосы Лидера елозят по его лицу, когда тот склоняется слишком близко, и Изуку прикусывает губу в рвотном позыве. — В твоей прекрасной, любимой школе, а Изуку? — его подхватывают за школьный пиджак, тянут на себя и встряхивают со всей силы, комкая ткань в руках, расщепляя и роняя Изуку обратно башкой на пол. До противного жужжания в голове, до жгучей ненависти, и такой же обиды копошащийся где-то внутри. До скребущего чувства внутри, до желания ответить в кои-то веки. — В школе где тебе не место, а?       — Шигараки блять, — шипит в ответ злобно. Глупая, такая обидная ярость растекается по телу. Шигараки Томура не в праве судить хоть о чем-то, пока сидит да не делает ничего. Пока сидит и не пытается хоть что-то делать. Пока ведет себя как полнейший мудак. Пока он — Шигараки Томура.       — Давай же, Изуку, сделай что-нибудь, — пальцами в шею вцепляется, а от нехватки воздуха у Изуку в глазах темнеет. — Давай же, раз ты такой сильный да самостоятельный, ну же! — Изуку потряхивает откровенно от смеси отвращения и злости. Невинные кудряшки волос на голове медленно шевелятся, подлетают. Левитируют. — Ах точно, — Шигараки вновь злобную лыбу тянет, которую и разглядеть помутневшим взглядом сложно. — Ты же только говорить умеешь, да? — один из барных стульев неподалеку опасно покачивается. — Как тот случай, — стакан в руках Курогири идет сеткой мелких трещин. — С твоей матерью, — покачивающийся ранее барный стульчик преодолевает расстояние до них слишком быстро, врезается в голову ненавистного ублюдка так же молниеносно. Сбивает ненавистное тело с Изуку, дает вскочить на ноги, прийти в себя.       Шигараки гребанный мудак. Шигараки ебанный ублюдок. Он не имеет права говорить ни о чем, никогда больше. Убить бы его, грохнуть, уничтожить, отравить. С лица земли стереть в конце концов. У Изуку до сих пор руки трясутся, он до сих пор не видит почти ничего. Ему слишком мерзко, слишком отвратительно. От себя, от Шигараки мать его Томуры, от жизни в конце концов.       Спасший его пару секунд назад стул отлетает ему под ноги, больно ударяя по кости. Шигараки зыркает злобно, рукой за ушибленный висок держится, напоследок пару раз злосчастный стул пинает, да на улицу сваливает. Гребанная истеричка, не думающая ни о чем. Ебанный урод. Монотонная тишина, разбавляемая тихим жужжанием порталов Курогири разбавляется медленными звонкими аплодисментами.       — Это у вас показательные выступления такие? — почти счастливо хмыкает Даби, отодвигаясь ближе к стене.       — Блять если бы, — раненой птицей шипит Изуку, бесцеремонно пристраиваясь по соседству с брюнетом и потирая ушибленную ногу. Удары по выступающим костям всегда больнее. — Это у нас повседневность такая. Добро пожаловать, сука, в реальную жизнь, — пальцы методично постукивают по лакированной, затертой и невероятно грязной снизу столешнице, а вторая рука лезет в карман джинс, в поисках раз пять сломанной, и столько же раз перемотанной скотчем сигареты. В баре курить по негласным правилам нельзя, но кто сказал, что Изуку обязан соблюдать хоть что-то? Делать хоть что-то для этих моральных уебков?       — То есть ты, мальчишка-не-святоша, — клонится ближе, шепчет почти заговоршицки. От Даби несет жженым мусором и гнилой плотью, но Изуку не привереда, и лишь слегка морщит нос. — Сам работаешь на какую-то посредственную злодейскую организацию? — усмехается он, потягивая одну из неправильно стоящих в щеке скоб.       — А ты? — фыркает Изуку.       — И я похоже, теперь тоже, — ответно лыбится, одаривая взглядом теперь уж точно знакомых глаз. Изуку определенно такие видел, где-то уж точно видел.       — Ну вот и не пизди тут, а работай зажигалкой, — протягивает зажатую между пальцами полумертвую сигарету. Гаденыш-Даби не припирается, а любезно — для него уж точно! — подпаливает.       — Изуку, — прерывает самый миленький за последние пару часов диалог хладный и мертвецкий голос Курогири. — Я не считаю что вам стоит..       — Да-да, конечно, — злобно шикает, затягиваясь на зло. — Как какой-то шмалью торговать так сразу Изуку, как грохнуть кого-то, то сразу кто? Правильно! — прищелкивает пальцами. — Изуку! Как с Шигараки Томурой рядом находиться, так кто? Кто? Верно, Изуку! — он откидывает упавшие на лоб кудри. — А как покурить нормально, так хер там, а не Изуку, — Даби противно прыскает, заинтересованно выкручивая пирсинг из уха. Младшего передергивает.       — Мне не важно, курите вы, или нет, — нематериальное тело Тени подергивается легкой дымкой. — Но пожалуйста, не в моих владениях, — Изуку вновь веснушчатый нос морщит, да нехотя, припоминая что Курогири здесь единственный относительно адекватный, тушит недокуренный бычок о нижнюю часть стола. На нее всем глубоко похуй.       — Глубочайше извиняюсь, — совсем неуважительно поджимает губу он. — А ты, — тычет он все тем же бычком в грудь Даби, об его белую футболку пепел отряхивая. — Иди отсюда, пока шизанутый этот не остыл и не вернулся. Маякну тебе как-нибудь, раз ты теперь в этой шайке уродов. Честно, в душе не чаю, начерта, — он любезно освобождает проход, провожая странноватого уродца взглядом до входной двери. Оставаться в чертовом баре больше смысла нет. Раз не дают курить тут, докурит в комнате, потому что там — можно. По пути к лестнице попутно любезно стул поднимает, ставя его на место. Его спаситель в его лице за сегодня и так натерпелся.       Когда он оказывается в тусклом пространстве узкой лестницы, ему на секунду даже кажется, что жизнь налаживается. Ведь неужто теперь он не один будет с вечными истериками Шигараки Томуры жить? Неужто Шигараки все же решил оправдать название «Лига» и понабирать сюда, к ним, всякой падали? И ведь неужели, неужели теперь срываться будут не на него, а на кого-нибудь другого, того же Даби например? Это было бы славно, волшебно! Ведь Изуку не виноват ни в чем. Ни в чужих ошибках, ни в своих. Виноваты все остальные, во всем они виноваты, ничуть не он!       Когда его дёргают за руку назад, ему кажется, что падает не только он, но и сознание его, что так удачно решило уплыть куда-то далеко. Его ловят, обнимают со спины до боли, укладывают подбородок на плечо, и Изуку в очередной раз за этот день пробирает на мурашки отвращения.       — Изу-чан, — мерзко, срывающимся голосом тянет отвратное прозвище Томура. — Ты так и не рассказал, как прошел твой день, — хмыкает да зубами где-то у шеи клацает, обдавая блевотно-горячим дыханием. Изуку вздрагивает, ибо мало-ли этому уроду в голову взбредет.       — Прекрасно, пока не встретил тебя, — язвит в ответ, отчаянно пытаясь выбраться. Но его не пускают, сжимают сильнее, до противного хруста.       — Ты слишком груб со своим Лидером, Изуку, — злостно заявляет. — А тебе еще работать, — младший так и чувствует как губы у Шигараки растягиваются в оскале.       — У меня нет сегодня дел, — грубо отрезает в ответ.       — Ты думаешь я сам буду разбираться с приемом всякой швали в Лигу? — вопросительно бровь приподнимает. — Я тут решил что Лига свое название оправдывать должна, — хватку слегка ослабляют, а Шигараки руку вверх тянет, к потолку, расставляя худющие пальцы с выступающими суставами. — Что нам люди нужны, пушечное мясо! — Изуку вновь вздрагивает, на этот раз от отвращения, когда чужая рука накручивает его прядь волос на пальцы. — И угадай кто удостоился чести, раз уж он важный такой, принимать новых к нам, м? — отпускают его неожиданно, скидывают с нескольких ступеней вниз. — Наслаждайся Мидория Изуку, раз тебе так нравится быть господином-главным, — Шигараки наверх уходит быстро, а Изуку так и продолжает сидеть на чертовски холодном бетонном полу, и глупо пялить вслед. И с каких это пор его начали звать «Господином»? Нервная улыбочка от переработки тянется на лицо сама.