Старые мелодии о прошлом

— Не понимаю, что ты с ними возишься, — кивает мужчина в сторону птицы, которая, прилетев большим чёрным пятном, села на спецально подставленную руку. Юноша переводит взгляд с птицы на собеседника и неловко улыбается, подобно маленькому мальчику. — Они замечательные, — произносит с теплотой в голосе и мягко гладит пальцем клюв птицы, которая с удовольствием подставляется. — Он становится немного капризным, если его не любить. Мужчина, закатывая глаза, тихо фыркает. Не понимает он эту сильную нежную любовь к таким птицам, то ли потому разум заполнен всякими страшными историями о них, то ли личный опыт, но мягкая улыбка ученика заставляя относиться к этим предвестникам смерти чуть более терпимее: не так часто юноша улыбается, тем более так. Медленно выдыхает и достаёт лютню. Уверенно берёт её в руки и проводит пальцами, наполняя окружение мелодией. Стоит отдать должное — это их первая передышка спустя пару месяцев скитаний и побегов. Что уж поделать — бродячие музыканты, менестрели — гонимые люди. В голову лезут разные мысли: от призрачных текстов новых песен до примитивных размышлений о том, где стоит переночевать. К Зулцу не пойти пойти, он слишком далеко от них — несколько сотен километров точно, ужас. Но скоро начнутся заморзки, а его старые кости такое не переносят. Возраст уж не тот. Ветер шумит в кронах деревьях, и этот шум расслабляет. Мужчина мысленно усмехается, изгибая губы по-родительски добро. Да… Его ученик — его маленькое сокровище, сильное и ломающее сковывающие рамки, золотце. Он рад, что выбрал несколько лет назад этого мальчика, который вырастает теперь в симпатичного юношу. Прикрывает глаза и сползает чуть ниже, продолжая сидеть вразвалку и опуская лютню на земь. — Знаешь, а ведь мне галки нравятся и грачи, — подаёт голос наставник, чем заставляет подопечного оторваться от птицы. — Я, честно, не помню почему, но что-то в них есть, — тихо смеётся, — Наверное, это из-за Хальца. Ох уж этот старик. — Вы всегда ассоциировались у меня с ними, а вот Хальцакет — впервые. — Хальца, — мягко напоминает он, чуть кивая, — Он же не чужой тебе человек. Юноша молчит, а после звонко чмокает ворона в клюв. — Запомни, Хмокх, недолго твоему ученику осталось. Не успеешь ухватить мальчишку, и упадёт он во тьму, окутываясь вороньими крыльями. Хмурится, вспоминая слова старого шамана. Безуменц. Как любовь к воронам может вообще привести во тьму? — Духи редко ошибаются, Халдык — никогда. Дьявол. *** Он не может сказать, что чувствует. С одной стороны полная разбитость, словно что-то вырвали из сердца, с другой — какое-то непонятное умиротворение, словно цель была достигнута, когда он увидел труп. Чуть суховатые, но такие приятные на ощупь губы всё ещё казались живыми, если бы не становились по-тихоньку синими. Странное зрелище. Хотелось наклониться, склониться над стариком-наставником, который с таким трепетом растил его, но нет. Механически поднимает руку, на которую садиться ворон, вцепляясь в ткань одежды своими когтистыми лапами. Расплывается в улыбке-оскале и переводит взгляд на птицу. Они оба подросли: он вытянулся и стал стройнее, даже тоньше, его пернатый друг, кажется, обзавёлся новыми перьями, из-за чего теперь выглядит куда более величествено, чем тогда. И всё такой же красивый. В чёрных холодных омутах менестреля зарождается тьма и появляется хаус. Теперь они лишь вдвоём друг у друга: юноша, ведомый и защищаемый птицей, и птица, укрываемая и трепетно оберегаемая в объятьях.