(Не)важности

«Слепой всегда глухого ведет»

Олежа услышал это как-то, от кого-то, и даже не придал этому особого значения. Ну сказали и сказали. Он почти сразу же об этом и забыл, если честно. Правда, через два месяца это назойливое «слепой глухого ведет», почему-то застряло в голове так, как будто именно оно вело Олежу все это время. Он даже и не понял особо, что это значит, ну вел и вел, а кто кого — какая уже разница? Два месяца ведь прошло, что-то уже наверное да изменилось. Через две недели это снова вспыло в его памяти, когда Антон, плохо выглядящий и слишком бледный для обычного человека, явился к нему в общежитие — внепланово. Олежа тогда разозлился, много кричал, Антон помнит, что Душнов почти плакал, как стояли в его глазах слезы, что он присел перед ним, аккуратно беря лицо в руки и попросил, что бы он пообещал бросить все это. Олежа понял тогда вдруг — он почти ничего не видит. От предстоящих слез, и от того, что делается вокруг. Что стал слепым к таким вещам — лжи, лести, проблемам. Что он был совсем слепым. Антон тогда промолчал, промолчал и сейчас. Олежа лишь грустно попросил его, со стоящим комом в горле: — Пообещай, Антон, слышишь? Антон промолчал, зная, что не слышит, что нечего ответить ему, такому Олеже. — Прости. А через два дня Антон промолчать не смог, он говорил и говорил. И тогда Олежа, сунув его вещи ему в руки, пустым голосом сказал: — Убирайся. Я больше вести тебя не буду. Иди с этим сам. Антон помнит его бледное лицо и слишком яркие голубые, от предстоящих слез, глаза. Помнит, что ничего ему не сказал разумного, лишь крикнул с горяча: — И не нужен мне ты. Олежа смерил его тогда холодным взглядом, злым. И захлопнул дверь прямо перед носом Антона. И Антон понял — договорился. Не услышал его — поздно стал слушать, поздно вообще услышал его и стал понимать. А потом стало слишком поздно говорить. И Олежа наконец-то осознал, что имели ввиду те люди. Правда, к сожалению, было уже поздно. И Антон больше никого не слышал, а Олежа — никогда не видел. И Олежа догадался, что всегда сдепым был именно он, а Антон всегда был глухим. Правда, глухие стенки деревянного гроба не могли сказать ему, ошибся он или нет. Никто больше не мог.