ярмарка твоих неоправдавшихся ожиданий

      Когда он смывает с себя всё парфюмирование, внезапно оказывается, что от Киммоти пахнет потухшими свечками и теплыми вечерами, родниковой водой и монетами, мокрым деревом и солёным морем. Какой-то несбывшейся детской мечтой, которую всё ещё надеешься осуществить десятилетия спустя, шаткой меланхоличной наивностью, перекличкой птиц по весне.       От Таро пахнет гнилыми яблоками, опавшей разлагающейся листвой. Таро сам гниёт и разлагается.       Говорят, что лед в их отношениях начал таять.       Говорят так громко, что их голоса скоро начнут звучать в голове Таро.       В голове Таро, который знает, что тепло запускает процесс разложения.       Ему очень сложно не завидовать. Таро опрокидывает шот за шотом и смеётся его возмущениям, стремясь замариновать-заспиртовать-законсервировать черноту внутри себя, но каждый раз спотыкается о то, какие же они разные. Каждый раз, когда видит, что Сайондзи приходит позже и уходит раньше, ничего не делает, жалуется на то, что им теперь поставляют невкусный кофе. Когда он крошит песочным печеньем ему на стол и ненавязчиво съедает и свой, и чужой кусок праздничного торта торта.       Когда он не видит всех взглядов, обращённых на него снизу вверх. Таро иногда кажется, что он вообще никого не видит, кроме своего отражения в зеркале.       В котором ловит его взгляд.       Это мрачно и сыро, вязко и топко, они ведь дружат, про друзей нельзя так думать. Но мысли скребутся-скребутся-скребутся, пытаясь выбраться из черепной коробки. Скребутся-скребутся-скребутся, когда Таро снова приглашает его к себе, или приходит к нему, или они встречаются тёплым вечером в ресторане с видом на море, смеются и обсуждают всех на свете, и Таро думает: ты не можешь мне доверять, и я тебе доверять не могу, мы слишком разные, мы из разного теста.       Мы шли разными путями, и твой был устлан розовыми цветами, выложен дорожкой из жёлтого кирпича, мой же лежал через терновник и я истекаю кровью.       Но Таро ничего не говорит.       Ему пришлось учиться молчать, когда не спрашивают, и теперь он собирается молчать до самого конца.