ярмарка твоих неоправдавшихся ожиданий

      Первое, что Таро узнаёт о нём — у него очень красивые лодыжки.       Он поднимается по лестнице, пытаясь удержать в голове план на день, свой и отдельно Масаёси, в руках — две коробки с бумагой (в комнату студсовета), два стакана кофе и бутафорскую катану. На подоконнике этого пролёта раньше стояли цветы, но каждый раз таскать стулья, чтобы их полить — задача гиблая, слишком он высоко.       А тут — лодыжки.       Таро на пару секунд даже замирает. Рассматривает — полоска голой кожи сантиметров в пять между штаниной и бортиком лоферов, стопа упирается в подоконник.       Кофе стынет.       — Привет, самурай.       Таро поднимает глаза, и Господи, это фатальнейшая из его ошибок. У ошибки поза где-то между «отдыхаю на море», «нарисуй меня как одну из своих французских девиц» и «вот так меня и хороните».       Кожа белая, как снег, волосы чёрные, как чёрное дерево, щёки алые, как кровь.       Такого только в гробу хрустальном.       — Привет, Ваше Высочество, — единственное, на что хватает сил, моральных и физических. Его Высочество смеётся, так что Таро продолжает. — Как ты сюда залез?       Парень переворачивается на бок, теперь их лица почти на одном уровне, и это отчего-то чересчур интимно.       Не Белоснежка. Чеширский кот. Вероятно, Таро всё-таки сошёл с ума.       — У меня свои секреты, — он выдыхает, растягивая гласные, и Таро несёт куда-то вдаль от мирских проблем. У него улыбка то ли Джоконды, то ли кошачья, а Таро всегда был слаб к кошечкам и Ренессансу.       Кофе. Кофе стынет.       — Снять тебя отсюда?       Он ведь действительно кот. Кот, забравшийся на дерево. У него даже на поп-сокете кот, вау, чёрт, ого. Ошибка окидывает взглядом его ношу, медленно моргает и вздыхает:       — Рук не хватит.       Таро смотрит заворожённо (беззастенчиво пялится) на его улыбку еще секунд десять, возвращается в реальность и пожимает плечами. Кофе, будь он неладен.       — Я бы освободил, — он перехватывает коробки поудобнее. — Ты здесь откуда?       — Журфак. Ито привет передавай, самурай.       Таро не может сдержать улыбки. ///       — Мне нужно знать всё о твоём круге общения, — Таро бы с грохотом опрокинул листы на стол, но на коробках сверху два стаканчика кофе, так что приходится пока дождаться, пока их снимут, а потом спокойно ставить бумагу на место, потому что момент упущен, приходится без драматического эффекта. Катану вот выхватывают сразу: её длина оказывается идеальной, чтобы достать до кнопки на кондиционере, пульт от которого сгинул где-то в ворохе разноцветных обрезков и недоделанных бумажных гирлянд. — Если не сложно. Секунду только, Мацуката-кун, клуб кендо просил отписаться им по бюджету.       — А, да! Спасибо, — Масаёси и на долю секунды не отрывается от экрана ноутбука, продолжает печатать. — Сколько раз говорили, утверждённый бюджет остаётся в ведении глав клубов, так нет же…       Только убедившись, что бормотание Мацукаты адресовано не кому-то конкретному, а в целом всеобъемлющей космической материи и можно не вслушиваться, Таро разворачивается обратно к Ито, режущему бумагу на полоски и хватается за ножницы. Хиробуми громко сёрбает, отпивая кофе, в котором не разбирается, подталкивает ему по столу пачку цветной бумаги, делает глубокий вдох:       — Ну, я родился в---       — Не настолько всё, — перебивает Таро. — Ой, извини, пожалуйста! Не хотел прерывать.       Ито только усмехается и тянется к золотому листу.       — Из наших с кем только не общаюсь, если ты об этом, — в том, как под конец предложения меняется тон, Кацура чувствует неявную угрозу. — О ком справки наводишь?       Таро колеблется, не решаясь отвечать, уже думает замять, как вспоминает ту улыбку и взгляд из-под полуопущенных век.       — Журфак. Тоже первый курс, наверное. На кота чем-то похож, — он говорит это быстрее, чем вообще задумывается. Ито уже в открытую с него смеётся, да даже Мацуката прикрывает рот кулаком, маскируя смешок под кашель, и приходится хвататься за последнюю спасительную соломинку, надеясь перевести тему. — Привет тебе передавал.       Ито серьёзнеет, отводит взгляд, вспоминая, но быстро понимает, что вслепую резать не вариант. Наконец, лицо его проясняется.       — А, Сайондзи что ли? Киммоти. Мацуката, столько хватит или дорезать? — он разводит руками над заваленным цветными полосками столом. Мацуката отвечает, что потом можно будет дорезать, если что, и Хиробуми откладывает ножницы и снова пододвигает к себе стаканчик. — Да, улыбался он всегда как котик. Только он мой же, тоже на юрке. Понравился?       И смотрит выжидающе. Таро ничего ответить не может, но не подаёт виду и откладывает от греха подальше фиолетовую (как его глаза, боже) полоску, чтобы не измять её окончательно.       — Он…интересный, — Ито все ещё ехидно и по-своднически улыбается. — На подоконнике лестничном сидел.       Таро уже думает предложить кому-нибудь взять тему проекта «американские горки эмоций студента четвёртого курса юридического факультета Хиробуми Ито», но тот делает какое-то совсем непонятное лицо и падает им в сложенные перед собой руки.       — Богом клянусь, если он снова с кем-то поспорил и теперь не может слезть… — он вдруг поднимается, и вот эта его улыбка, Таро не помнит, но чувствует на всёх уровнях, никогда ничего хорошего не предвещает.       — То Кацура-кун его снимет? — Мацуката подаёт голос из-за ноутбука.       Этот разговор, должно быть, вторая фатальнейшая его ошибка за сегодня. Таро решает, что терять нечего, и планирует идти на мировой рекорд. ///       — Кто вообще сказал, что меня нужно снимать? — Киммоти, прислонившийся к стене, выглядит почти ненаигранно возмущённо и уже не так томно-волшебно, но почему-то всё ещё… Таро предпочитает не додумывать.       — Когда я предлагал, единственным твоим аргументом «против» было то, что у меня руки заняты. — Таро смотрит на него вблизи и думает, что они, вообще-то, одного роста. Или почти одного, если судить по каблукам Киммоти.       Тот отводит взгляд, и Таро совсем не узнаёт того парня, который флиртовал заигрывал дразнил говорил с ним каких-то двадцать минут назад. Это даже пугает — то, что Таро всё ёщё не хочется отводить от него взгляд. Он смотрит, как тот неловко потирает щёку, и не выдерживает, протягивает руку:       — Кацура Таро.       Киммоти очень странно смотрит на его руку (Таро тоже смотрит, потому что мало ли, вдруг у него вырос шестой палец), но протягивает свою в ответ, и Таро готов поклясться, что это больше похоже на держание за руки, чем на приветственное рукопожатие.       — Сайондзи Киммоти.       Это максимально неловко, они стоят на лестнице и никак не могут прервать рукопожатие, и Таро думает, что можно уже выбирать музыку на свадьбу, а потом думает, что ему вообще-то никогда до этого парни не нравились, а потом---       — Сайондзи-сан, я…о, — Таро кажется, что этот парень, внезапно появившийся здесь (почему он не услышал шагов?), ростом с Ямагату, если не выше, а ещё он откуда-то знает Киммоти, однокурсник, наверное, а почему тогда на «-сан», а почему… — Уже слезли. Я понял.       Таро в другой ситуации показалось бы странным, что человек всё ещё не отдёрнул руку даже в чужом присутствии, но прикосновение его ладони к своей всё ещё ощущается слишком правильно и естественно, поэтому он не возникает.       — Кацура снял меня, — он не сразу, но отпускает его руку.       — Не знал, что вы знакомы, — Он смотрит оценивающе, но Таро совсем не узнаёт его. Они разве знакомы?       — Мы только что. Пожали друг другу руки, все дела, сам видел, — к нему возвращается та дерзость, но не уровня флирта на высоте двух метров. — Видишь, завожу полезные знакомства в студсовете, стану когда-нибудь его главой.       Тот кивает, мрачнеет ещё сильнее. Таро решает хоть что-то сказать, чтобы разрядить атмосферу.       — У нас как раз набор через месяц, — он тянется за телефоном, но вспоминает, что оставил его в кабинете, потому что, вообще-то, не планировал тут надолго задерживаться. — Там несложное собеседование.       Сайондзи о чём-то своём задумывается, будто совсем перестаёт слушать, но вдруг говорит:       — А через постель совсем никак?       Хара багровеет. Кацура смотрит на него, понятия не имея, как реагировать.       ///       Жизнь в очередной раз сбивает его с ног, когда он изучает нижние полки у автомата с газировкой и выбирает, что ему не хочется меньше всего.       — Привет, самурай, — Сайондзи снова вылавливает его голосом откуда-то сверху. — Давно не виделись.       Таро кивает и возвращается к выбору. Потому что Киммоти идут эти все деловые костюмы, которые юристы носят как вторую кожу, и внимания на нём сейчас акцентировать нельзя. От греха подальше.       — Привет, Ваше Высочество, — он почти выбирает, на сахар с каким вкусом спустить свои кровные, но Сайондзи его одёргивает.       — Бери в алюминиевой банке, — он указывает ладонью на верхние две полки. — Производство вредное, но он хорошо перерабатывается и требует меньше энергетических затрат и в производстве, и в перевозке, если сравнивать со стеклом.       Таро поднимает на него голову и ничего не говорит в ответ, но всё же встаёт и выбирает что-то с нарисованным то ли персиком, то ли абрикосом, то ли сливой. Поздно понимает, что это вообще клубника.       — Я статью про это писал, — Киммоти зачем-то уточняет.       — Ито сказал, — Таро упоминает как бы между делом, — что ты на самом деле на юридическом, а не на журналистике, как сказал мне тогда.       Сайондзи выглядит загнанным в угол, но ни разу не пристыженным.       — Я надеялся, что к следующему разу, когда мы встретимся, я уже переведусь, — он хорошо держится, но всё же скрещивает руки перед собой, зачем-то защищаясь. — Оказалось, что проще перепоступить, чем досдавать академическую разницу, так что я здесь надолго.       Кацура пшикает газировку и протягивает её ему. Киммоти смотрит непонимающе, щурится, почти морщится, когда понимает, что ему вообще предлагают, но почему-то резко расслабляется, выхватывает и делает пару почти незаметных глотков. Таро убеждает себя, что ему показалось, что тот напоследок проводит по грани языком.       ///       Они сидят на диванчике в рекреации уже второй час, общаясь о всякой ерунде. Таро узнаёт, что Киммоти сидел в редакторах одной из университетских газет, пока её не прикрыли за экстремистские замашки, хотя они просто писали об экологии, либеральных ценностях, акциях протеста. Даже не призывали почти ничего бойкотировать. Ещё он вставляет какие-то непонятные неловкие шутки, половину из которых Кацура не понимает, вторую половину делает вид, что не понимает.       Но что-то в нём такое есть.       — Я не знаю, — говорит он, разрывая очередную неловкую тишину, — когда мне кто-то нравится, я начинаю очень много говорить.       Таро отвлекается от ноутбука, потому что он, вообще-то, пытается кодить, у него дедлайн через три часа.       — Ты в принципе один из самых разговорчивых людей из всех, кого я знаю, — Кацура всегда был честным. Тем более, это же не оскорбление. С ним приятно разговаривать, нет, его приятно слушать, он правда много знает. Просто иногда людям хочется поделиться всем, что лежит у них в черепной коробке.       Но Киммоти почему-то меняется в лице, устало вздыхает и как-то по-особенному улыбается, даже когда Таро не смотрит, он слышит это по голосу:       — Да, есть такое, забей.       ///       В час ночи, когда он не может заснуть уже третий час, до Таро доходит.