Глубокий вздох

Санкт-Петербург. Холодный, отстранённый – именно таким он всегда представлялся, именно таким он всегда был. В Питере сложно согреться, солнце посещает его всего шестьдесят два дня в году. Сложно согреться, смотря на держащих небосвод Атлантов, принуждённых, обязанных делать это – вечно стоять на месте, тратя все свои силы для других. Они никогда не сойдут со своих постаментов, не разогнут спины, не расправят натруженные плечи. Будут жить постоянно лишь ради других. Олежа горько усмехается, вспоминая этих гигантов, как он еле-еле дотягивался до краешка их ступней, вставая на носочки. Как мама смеялась, отец грозился оставить здесь, а Оля отталкивала его в сторону, чтобы потрогать самой и загадать желание. Люди гладят их пальцы на удачу. На какую удачу? Разве они тоже хотят постоянно жить только ради других, ради тех, кто даже не замечает их труд, их мучения? Кому плевать на них ровным счётом до того, пока небо не рухнет? Он жалеет, что кончиком пальца потёр холодный мрамор. Жалеет, что пожелал стать похожим на Атлантов. Когда он был ребёнком, то думал совершенно по-другому. Когда он был ребёнком, в Питере была семья. Полная, целая, не разбитая на кусочки. Тогда Олежа со всем своим детским азартом и любопытством расспрашивал маму и папу о Питере. С горящими глазами указывал пальчиком на названия улиц и интересовался, в честь кого они названы. Проходя мимо парков и аллей, мимо театров и музеев, мимо красивого здания он задавал вопросы, много вопросов. На них родители лишь разводили руками и вразнобой утверждали, что ничего не знают. В конце концов, на один день рождения ему просто всучили в руки книжку о Питере. Правда, читать её ему никто не собирался и Олежа прилагал все усилия, чтобы научиться читать поскорее. Годы шли. Питер не менялся, был всё таким же пасмурным, неприветливым. Олежа научился читать и в очередной раз пролистывал книжку, попалась страница о наводнении. Наводнение надвигалось на Олежу, а он даже не знал этого. Оно хотело разрушить всё, что ему было дорого, смыть это в Неву, затем в Финский залив, и дальше в Балтийское море. Мама и Оля уехали. Уехали, оставили его здесь в холодном Питере, с холодным отцом. Олежа прятался под двумя одеялами и не мог согреться, дрожал то ли от холода, то ли от бесконечных рыданий. Или же от всего сразу. Теплота, которую раньше давала Оля и изредка мама, ушла из жизни. Ушла вкусная еда, приготовленная вместе с мамой, ушли Олины шутки и игры. Они остались с отцом вдвоём. Отец решил сделать из него Атланта или же Олежа сам решил им стать – он не помнит. Помнит только, что его собственные желания прекратили существование, были утянуты течением Невы куда-то далеко-далеко. Он учился готовить, он занимался в школе на одни пятёрки – он становился Атлантом, в жизни которого слова «я» просто не было. Атлантом, на которого у отца были свои планы. В один из дней Олежа пришёл домой позже. Нашёл отца на кухне, пьяного в хлам, в комнате отвратительно пахло сигаретами. Отец бездумно катал по столу бутылки. Одна. Две. Три. Четыре... Четыре?! - Отец, ты выпил всё это? - пытаясь побороть отвращение и ярость, Олежа подошёл к нему, собрался убрать бутылки. Но тот закричал. - Это всё из-за тебя! Из-за тебя она ушла!! Олежа замер, оцепенел. Попытался думать, что всё это слова пьяного человека, что он не следит за речью и мыслями. Но разве, когда не следишь за речью и мыслями, ты не говоришь правду? Олежа помотал головой, принял для себя решение: нужно быть лучше. Нужно стать идеальным сыном, наследником. Иначе и отец его покинет насовсем. За все свои старания, за все свои попытки прыгнуть выше своей головы он всегда получал от отца лишь скупое «молодец». Наверное, он не был достоин большего, наверное, нужно стараться ещё усердней. А потом в его серую, как небо над Петербургом, жизнь ворвался театр. Раскрасил всё яркими красками, расплескал баночку с краской по белому холсту. Он жил. Он жил для себя, чувствовал это, радовался новому появлению своего «я», его новому проявлению. Тот период был как те самые шестьдесят два дня солнца, короткий отрезок безудержного счастья. Но всё вновь разрушилось, разбилось, вновь пришли тучи. Солнце спряталось, укатилось за тёмную пелену облаков под крик отца и Олежины всхлипы, раздававшиеся на всё здание культуры. - Ты никогда не сможешь стать актёром, Лексей! Выбрось все эти глупости из головы! Ни себя, ни меня не сможешь прокормить в старости, ты этого хочешь? Умереть в канаве? Все эти актёришки так кончают! Думай о своём будущем! Думай о нашем будущем! Или же ты эгоист? Олежа безвольно волочил ноги за ним, вытирая слёзы рукавом чёрной водолазки, на ней оставались пятна грима. - Но... отец.. - Хочешь сказать, что я тебя не слушаю? Я забочусь о тебе, Лексей. Выучишься на экономиста и будешь помогать мне в фирме. Понятно? - Понятно, – хрипит он севшим от рыданий голосом. – Я не подведу тебя. «Я» вновь пропало, уплыло на крейсере Аврора. Олежа вернулся к роли Атланта и больше не совершал ошибок. Он не может, небо упадёт. *** Москва была ключом к новой жизни, была откровением, глотком свежего воздуха после затхлости и консервативности Петербурга. Москва встречала солнцем, Москва сияла в его лучах золотыми куполами, зеркальными небоскрёбами. Москва приняла его с распростёртыми объятиями. По крайней мере, он так думал. Вывод о Москве – она лживая, подлая, встречает тебя солнцем, а потом опускает в грязь насмешками однокурсников. Запоздалый вывод о Санкт-Петербурге – он хотя бы не врёт, что всё хорошо, а сразу сыпет тебе соль на рану, другую соль. Москва стала таким же Питером, такой же пустой и холодной. Пока её не озарила яркая звезда. Пока в жизни не появился Антон. Справедливость, статность, яркий пожар идеи – вот что такое Антон Звёздочкин. Смысл, призвание, свобода мысли и слова – вот что открыл он для Олежи. Впервые в жизни Олежа почувствовал свою значимость, теперь он помогает другому Атланту держать небосвод. - Надо же, Олегсей, это замечательный текст!– говорит Антон, в который раз пробегаясь глазами по новому спичу. – Ты молодец, Олежа! Олежа не ожидал такого услышать. Сердце прекращает биение на пару секунд, дыхание останавливается на десяток. Олежа непроизвольно улыбается, щёки немного краснеют. Приятно чувствовать себя полезным, приятно жить ради других. Приятно, когда делаешь это, потому что тебе нравится. Когда горишь этой идеей, несёшь её факел в человеческие умы и разжигаешь в них надежду и веру. Пускай жизнь бьёт наотмашь – они стерпят. Грозы, бури – они непоколебимо стоят на месте, держа над собой целое небо, держа на своих спинах Дипломатора, несущего идеи в массы. Но небосвод слишком тяжёлый, Дипломатор со своими речами и растущими амбициями тоже. Вдвоём они долго не выдержат. Один разговор, одно брошенное «эгоист» и огромная плита соскальзывает с плеч. Огромная плита накреняется, почти падает. Олежа не торопится исправлять ситуацию. Ему надоело держать небо. Надоело жить для Антона. Надоело жить для кого-то. Надоело жить. Больно. Олежа чувствует себя котёнком, которого сначала пригрели, а потом вышвырнули на мороз. Прикормили какой-никакой заботой, одобрением, похвалой и выкинули в реку северной столицы. Обратно к отцу. Нужно ехать обратно к отцу. Нужно, чтобы всё вернулось на круги своя. Без Антона, без Дипломатора, без лживой Москвы. Отец ждёт дома, ждёт дома Олежу с красным дипломом экономиста. Он наконец его похвалит, скажет «молодец» искренно, обнимет. Он станет идеальным сыном. Наигрался уже в актёров и бунтовщиков, остепенился, опустился на землю. Олежа в приступе помешательства бежит на вокзал, покупает билет на поезд «Москва – Санкт-Петербург» там, хотя мог просто заказать через интернет. Возвращается, прячет его в ящике стола. Через семь дней он уедет отсюда, а завтра уже выпускной. Он сидит на подоконнике, смотрит на лениво проплывающие по небу облака, на студентов, снующих туда-сюда снизу. Глубоко вздыхает. Сегодня ещё более паршиво, чем вчера. Ещё сильнее хочется просто умереть. Но призраки не умирают. Билет на поезд «Москва – Санкт-Петербург» покоится в верхнем ящике стола. Без двадцати два. Состав отходит от платформы без него. Атланты продолжают держать небесный свод. Люди продолжают натирать им ноги до блеска, загадывая желания. Олежа теперь знает, что это всего лишь глупая шутка. Призрак никак не может быть Атлантом.