Глубокий вздох

Золотистые лучи рассветного солнца, медленно, но верно, продвигаются к ещё сомкнутым векам спящего. В толще света летают пылинки, в комнате тягучая тишина, сладкая, приятная, совсем как мёд. Солнце всё же достигает закрытых глаз, спящий жмурится, приоткрывает сначала один глаз, затем второй. На лице появляется блаженная улыбка – сегодня никуда не нужно идти. Он трётся носом о подушку, получается странно – лицо проходит сквозь неё. Олежу совсем не смущает этот факт, и он решает остаться внутри подушки подольше – тут солнце не светит, и достаточно приятно. Всё равно сегодня никуда не нужно идти. Вообще больше никуда не нужно идти. Через полчаса он всё же отрывается от подушки. Смотрит на потолок, разглядывает пятна, складывающиеся в смешные фигуры и мордочки. Хихикает и встаёт, сладко потягиваясь и поправляя кудряшки, сбившиеся за ночь. Олежа подходит к окну, смотрит вниз – повторяет этот ритуал изо дня в день. Он видит девушку в бежевом пальто, она всегда проходит здесь ещё до ругани из соседней комнаты. Вот и старые однокурсники, мчатся на занятия, уже поступили на магистратуру, молодцы. А вот парень в дутой чёрной куртке снова вразвалочку идёт после всего потока утренних студентов. Снизу кипит жизнь, в голове возникают ассоциации с муравейником. Студенты снуют туда-сюда целый день, за этим интересно наблюдать, как будто у него есть другие варианты. Олежа кружится по комнате, танцует – его всё равно никто не видит, поёт – его всё равно никто не слышит. Пытается вспомнить репертуары любимых мюзиклов. На всю комнату разносятся песни из «Вестсайдской истории» и, конечно же, «Однажды в декабре». Олежа вертится, как волчок, размахивает руками, изображает мимику персонажей, поёт во весь голос. Вот оно чувство свободы. Вот оно время, когда тебя совершенно никто не слышит. У стены слышатся шорохи, Олежа оборачивается на звук, таракан выползает из щели между стеной и полом, останавливается. Олежа подходит к нему, ложится прямо на пол, подпирает голову рукой. - Привет, приятель, как жизнь? – Олежа улыбается, хочет коснуться его пальцем. Палец проходит сквозь насекомое. Олежа вздыхает. - Плохо? А вот у меня хорошо, видимо, потому, что я уже неживой, – он смеется. Смех не отражается от стен, тонет в тихом безмолвии. Таракан большой, водит усиками-антеннами из стороны в сторону. Олежа засматривается. Всё равно смотреть здесь больше не на что. Таракан снова направляется к щели, из которой выполз, перебирая тремя парами лапок. - Ну, пока, дружище. Приходи ещё! – кричит Олежа вслед таракану, добавляет, смеясь, – Тут тебя никто не прибьёт тапочкой. Даже если я хочу, то физически не могу. Олежа, глупо хихикая, поднимается. Обводит серую, безжизненную комнату взглядом. Смех становится истерическим, перерастает в рыдания. Полупрозрачные слёзы катятся по полупрозрачному лицу. Он больше не может делать вид, что всё хорошо, что в загробной жизни есть только плюсы. Больше не может улыбаться утреннему солнцу, осознавая, что оно его больше никогда по-настоящему не согреет. Осознавая, что всё кончено. Он не может больше петь мёртвым голосом, под аккомпанемент живых голосов из коридора, под живые крики из соседних комнат, под живой смех. Не может больше выносить того, что его совершенно никто не видит и не слышит. Не может вечно убеждать себя, что общаться с тараканами это нормально, что он не сходит с ума. Не может постоянно смотреть на один и тот же пейзаж за окном. Он пересчитал все окна у соседних зданий, пересчитал все деревья, кусты, скамейки. Он знает, кто из студентов, когда выходит из общежития. Знает, когда каждый возвращается, и какие у них друг с другом отношения. Он не может в очередной раз, слыша знакомые шаги в коридоре, выходить к нему и пытаться достучаться сквозь ткань пространства между двумя мирами. Он больше так не может. Жаль, что из окна второй раз не выброситься.