Paperweight

      Дазай Осаму родился невидимым.       Не в прямом смысле этого слова, конечно.       Он альфа, хотя никогда не придавал особого значения второму полу.       Он хотел жить в однокомнатной квартире в Йокогаме. Он хотел квартиру поближе к своему кампусу, небольшое помещение с балконом, заливающееся светом, но его опекун настоял, чтобы он поселился в квартире с высокими белыми потолками и слишком большим количеством пустых комнат.       Он был воспитан как единственный подопечный всемирно известного альфы-хирурга Огая Мори.       Он изучает литературу.       Он правда существует, хотя предпочёл бы этого не делать. И одновременно с этим его нет.       У него есть тело, состоящее из плоти и костей, болящих мышц и мозга, который, кажется, на сто лет старше своих двадцати пяти. Он устал — это усталость, которая заставляет его чувствовать себя измученным и одновременно с этим тяжёлым.       Его лицо можно было назвать красивым, по крайней мере, ему так говорили: острый подбородок, пухлые губы, тёмные волосы, вьющиеся на шее и под мочками ушей всякий раз, когда он забывает их подстричь.       У него широкие плечи, длинные конечности, подтянутые ноги, которые хорошо влезают в любимую пару коричневых брюк.       Он выглядит как человек, который собирается добиться успеха в жизни.       Но он никуда не денется. Он застрял.       И, хотя его беспомощная слабость и тело, покрытое бинтами для того, чтобы скрыть человеческое уродство, Дазай не слеп.       Хотя он презирает это, альфа использует свою внешность в своих интересах, когда может.       Иногда это приводит к неприятным последствиям.

***

      — Два двойных эспрессо, пожалуйста.       Это первые слова, которые Дазай произносит в тот день, и они мучительны.       Виски, выпитое прошлой ночью, всё ещё приклеивает его язык к нёбу. Мир вращается вокруг него слишком быстро, из-за чего его шаги становятся шаткими. Его первая пара через час, и он уже опаздывает, и—       — Конечно, — в ответ раздаётся голос — голос, который Дазай может описать только как грубый. — Дайте минутку.       И, ах, конечно.       Конечно, когда он выглядит как беспорядок, бариста должен быть милашкой.       Рыжие волосы, голубые глаза, бледная, как лунный свет, кожа, усеянная россыпью едва заметных веснушек — улыбающийся ему молодой бариста похож на вихрь красок и тепла.       Он мог бы быть альфой из-за своей сильной личности, но так же и омегой из-за мягкой красоты своих черт.       Тем не менее, у него нет запаха, как у беты.       Он говорит немного слишком громко для пульсирующей, всё ещё страдающей от похмелья головы Дазая, но он, несомненно, симпатичный.       Бариста бросает на Дазая быстрый взгляд из-за прилавка. Он накручивает прядь рыжих волос на указательный палец, набирая заказ на сенсорном экране кассы. — Два двойных эспрессо, верно? — Повторяет он.       Дазай кивает. — Ага.       — Два стакана на вынос?       — Только один.       Рыжеволосый — а, он правда хорошенький — поднимает глаза. На его лбу появляется небольшая морщинка.       — Прошу прощения?       — Я имею в виду — в одном стакане. Что-то вроде четырёх порций.       Между ними повисает пауза, состоящая из тяжелого молчания.       Симпатичный Рыжеволосый останавливается, подушечка его пальца всё ещё находится на экране.       Он должен поднять глаза до упора и наклонить подбородок, чтобы встретиться взглядом с Дазаем, серия действий, которые, как думает альфа, забавны.       — Ты в курсе, что это четыре порции кофе? — Спрашивает симпатичный рыжеволосый, медленно проговаривая слова, словно разговаривает с ребёнком.       Дазай очаровательно улыбается.       Это так фальшиво, что причиняет боль. Это растягивает его щёки и оттягивает уголки рта.       — Ага. И можно, пожалуйста побыстрее? Мне нужно быть в другом месте.       Голубые глаза парня сужаются в щелочки.       Он поджимает губы, и на мгновение Дазай уверен, что он именно тот клиент, которого рыжий надеялся сегодня не встретить.       — Ты хочешь умереть?       Дазай пожимает плечами.       — Честно говоря, я бы не был против, — говорит он.       Он понимает, что глупо выпивать суточную дозу кофеина одним глотком — это не значит, что то, что он альфа, делает его невосприимчивым к приступам аритмии или печёночной недостаточности, как любит напоминать ему Анго — но ему просто всё равно.       Что, если он умрёт? Никто, кроме Одасаку, даже не заметит.       Чёрт, он надеется, что Мори потеряет одну или две ночи из-за бумажной волокиты.       Однако он мгновенно понимает, что выбрал неправильный ответ, когда худощавое тело симпатичного паренька напрягается, и его губы дергаются вниз, а голос понижается.       — Всё в поря—?       Дазай отмахивается от вопроса, прежде чем тот даст ему пощёчину.

Нет, я, блять, не в порядке.

      — Милый, для благотворительности ты можешь выбрать что-либо другое для своего беспокойства, поскольку я спешу, — его голос сочится мёдом, — пожалуйста, могу ли я просто получить свой заказ? Спасибо.       Дазай видит, как вопросы мелькают на лице бариста, ясные как божий день.       Два двойных эспрессо.       В десять утра.       В среду, выглядя так, как будто он не спал ни минуты прошлой ночью (что не является ошибкой, за исключением того момента, когда Анго разразился тирадой о своей дурацкой работе).       И затем, следуя этой цепочке неверных, но вполне правдоподобных предположений, он видит, как бариста приходит к совершенно неправильному выводу: «кто-то вчера здорово повеселился».       На самом деле это элементарная математика. Логика.       Мало ли он знает, этот симпатичный рыжий бариста, что логика часто не оправдывает ожиданий, когда дело доходит до таких людей, как Дазай.       Тем не менее, он достаточно доволен вердиктом, вынесенным симпатичным рыжиком, особенно если это сокращает вопросы.       В любом случае, его никогда не заботило, правда это или ложь.       Что бы этот незнакомец подумал о нём, узнав, что он пил всю ночь напролёт со своими единственными двумя друзьями и успокаивал себя мыслью о том, что покончит с собой? Будет ли ему всё равно?       Ответ прост: нет, рыжеволосый даже не подумал об этом. Вы не можете просто предполагать, что с людьми что-то не так.       Мысль о вечеринке кажется гораздо более безопасной и правдоподобной для маски нормальности, которую альфа не прочь надеть. Кроме того, правда в целом — это не то, что устраивает Дазая Осаму.       — Ну так что? — Он подгоняет бариста, который всё ещё стоит, нависнув пальцем над кассой.       Возможно, он надеется, что Дазай выберет что-то более нормальное. Будто он и в правду собирается так поступить.       — Сейчас подойду.       Сказав эту короткую фразу и бросив последний взгляд в его сторону, рыжий красавец направляется к кофемолке.       Жужжание и пронзительный запах кофейных зёрен наполняют пустое кафе.       Симпатичный парень быстро двигается за прилавком, вальсируя от одной задачи к другой, как будто он занимался этим всю свою жизнь — как будто ему не до смерти скучно делать одни и те же три напитка каждый грёбаный день.       Дазай почти безумен из-за этого.       Симпатичный парень выглядит так, словно он мог бы стремиться к гораздо большему. Может, университет за границей или работа моделью для какого-нибудь шикарного модного лейбла. Он выглядит слишком красивым для этого места. Он не создан для маленького, вечно пустого кафе, спрятанного в неприглядных переулках Йокогамы, Япония.       Ничто в этом месте не делает его красивее.       Даже жёлтый фартук, который он носит, не соответствует его цвету лица и волосам.       Однако, кажется, всё делает его счастливым.       Как он тянется к стаканам для эспрессо, аккуратно сложенными в бледно-зеленую башенку рядом с кассой, рыжеволосый бросает взгляд на Дазая. Он одаривает альфу застенчивой улыбкой, словно извиняясь за ожидание.       Когда он снова поворачивается, чтобы заняться эспрессо-машиной, конский хвостик движется вместе с ним, как язык пламени.       Даже его волосы не типичного оттенка рыжего — они огненно-рыжие, бронзово-золотые, рыжие, как хрустящие осенние листья. Собранные в высокий конский хвост, они раскачиваются вслед за движениями симпатичного рыжего, когда он делает шаг в сторону от кофемолки до кофеварки.       И на секунду — странную, смущающую секунду — Дазай ловит себя на желании провести пальцами по этим локонам, узнать, какого это, когда этот медный оттенок отражает солнечный свет.       Он хочет знать, мягкие ли они, и если они обвиваются вокруг его пальцев, и пахнут ли солнцем и солью. Если они кажутся тёплыми, как пылающее закатное солнце, опускающиеся в океан.       Потому что этот красный цвет — чистый закат.       Он — лунный свет, сумерки и вода.       И, возможно, Дазай— возможно, он ошеломлён незнакомцем, что, как он думал, происходило только с другими. Так же, как он всегда смеялся в фильмах.       — Как тебя зовут?       Альфа выпаливает вопрос, не подумав.       Хотя бариста не поворачивается, его плечи напрягаются.       В тишине, выигрывая время, красивый парень находит один бумажный стаканчик и маленькую белую кружку для эспрессо под два разных портафильтра. И Дазай не может винить его за то, что тот пытается избежать светской беседы, но, Боже, он надеялся, что тот даст ему что-нибудь—       — Накахара.       Застигнутый врасплох невнятным звуком, заглушённым шумом кофеварки, Дазай моргает.       — А? Что ты сказал?       — Меня зовут Накахара Чуя, — говорит бариста, бросая взгляд через плечо. — Можно просто Чуя.       В этот раз это немного нерешительно, хотя и не менее мило.       Дазай хмыкает, склонив голову набок.       Чуя не спрашивает его имя в ответ, а альфа не называет его. Вместо этого он наклоняется вперёд, прижимая локоть к прилавку, а другой рукой проводит по гладкой белой поверхности. Здесь чисто.       «Чуя-кун здесь усердствует», — думает он.       Хотя у него также есть ощущение, что Накахара Чуя — это много, много всего.       Они, должно быть, примерно одного возраста, но не так много людей, которые сразу перейдут к обращениям по имени. Однако, альфа не уверен, что ему это не нравится: в именах присутствует дерзкое сочувствие, анархическое неприятие барьеров и общества. Это всё равно что признать человека, стоящего за внешностью.       Как и всё подлинное и восприимчивое, это сбивает Дазая с толку. И, как и всё, что его смущает, ему приходиться дразнить людей поэтому поводу.       — Знаешь, ты не блещешь уважением к себе, вот так называя своё имя~ — напевает он, провожая глазами спину Чуи.       Рыжеволосый цокает. —Я не люблю формальности.       — Понимаю. Значит, у тебя нет друзей.       — Завались. У меня они есть.       — Не похоже на это, — говорит Дазай, оглядывая пустое кафе. — Ты всегда работаешь один, Чуя?       — Не-а. Тебе просто повезло, что моего коллеги сегодня здесь нет.       Честно говоря, да, альфа не возражает, чтобы Чуя был полностью в его распоряжении.       — Разве тебе не скучно?       — Очень, — говорит бариста. — К счастью, у меня есть такие люди, как ты, которые могут встряхнуть мой день. — Он ухмыляется, возвращаясь к кассе, вытирая открытые ладони о жёлтый фартук. Маленький, дерзкий лжец. — Итак, с тебя 470 иен. Как будет производиться оплата? Наличными?       Слегка вздрогнув, Дазай оглядывается на Чую.       Его запах колеблется между замешательством, удивлением и осознанием — всеми эмоциями, которые он тщательно скрывает на своём лице, но контролировать свой запах всегда сложнее, чем скрывать своё выражение лица.       Воспоминания возвращаются волнами, размытые из-за алкоголя и адреналина.       По какой-то причине он не подумал об оплате.       Он похлопывает по карманам своих бежевых брюк уже наполовину зная, что его бумажник валяется на дне реки вместе с телефоном. В какой-то момент, задолго до восхода солнца, альфа выбросил свой телефон и бумажник в реку только для того, чтобы насладиться неприятным звуком падающих в воду предметов.       Он сказал себе, что достаточно скоро последует за ними.       Он этого не сделал.       Он не смог.       — А! Это… — Он делает паузу, его голос превращается в бесстыдную улыбку. Чуя по прежнему не утруждает себя тем, чтобы оторвать взгляд от кассы. — У меня нет денег~       Голова другого вскидывается так быстро, что на секунду Дазай забеспокоился, что это может привести к растяжению мышц.       — …Чего?       Уголки губ Дазая растягивается, превращаясь в дурацкую ухмылку. Он знает, что люди хотят ударить его, когда он так ухмыляется. Если бы у них только хватило смелости, они бы хорошенько его поколотили.       Но они никогда этого не делают, слишком боясь того, что могут подумать другие. Слишком боятся последствий.       Все они трусы.       Он наклоняется ближе.       — У. Меня. Нет. Денег. — Он улыбается. — Прости, Чуу~я~       Он медленно сканирует каждое слово, сдерживая смех при виде растерянного выражения, расцветающего на лице баристы.       — Но как?!       — Я выбросил свои вещи в реку~ — повторяет он.       — В реку— ТЫ ЧТО, С УМА СОШЁЛ?!       Единственное объяснение, которое предлагает ему Дазай — это яркая, кривая ухмылка. Единственные вещи в карманах его коричневых брюк — это разбитые ожидания.       Чуя маленький — коротышка, насмешливо поправляет его мозг — но его голос становится гортанным, когда он кричит. Гортанный, переходящий в грохотание, похожее на летнюю грозу.       Можно было бы задуматься, где у такого крошечного человека хранится место для таких больших легких.       Это только усиливает замешательство Дазая, потому что в Чуе нет ничего, что могло бы указать только на один второй пол.       Рыжеволосый гневно кладёт локоть на прилавок. Он щёлкает пальцами в дюйме от носа Дазая и рявкает «эй, ты!», возвращая альфу в реальность. Он вздрагивает.       Он выглядит так, словно он может по-настоящему избить его, считает Дазай.       Однако это мимолётная мысль, почти летаргическая.       — Расплачивайся.       — Я выбросил свой бумажник в реку, как я тебе и сказал, — снова поясняет альфа ровным голосом, идеальный образ собранной вежливости. — Я забыл об этом.       — Ты серьёзно?

Такая прелесть действительно собирается ударить его?

      Дазай втягивает голову в плечи. — Ага.       — И как же ты тогда думал об оплате?       — Угощение от Чуи. — Дазай одаривает его самой очаровательной улыбкой. Это работает и иногда приносит ему что-то бесплатное. В большинстве случаев этого не происходит, но попробовать стоит. — Мы же друзья, верно?       — С хера ли?! Нет, я тебя даже не знаю!       Дазай отмахивается, как будто пронзительный вопль бариста только что чуть не вызвал очередную мигрень. Вместо этого, позволяя механическому воспоминанию включиться, он кладёт оба локтя на белый прилавок. Его рука касается руки Чуи.       Он наклоняется еще ближе и ухмыляется, как будто он говорит серьёзно.       Он знает, что улыбка не коснётся его глаз, но не похоже, что люди когда-либо замечали это. Он чертовски уверен, что они этого не заметят.       — Если ты так сильно об этом беспокоишься, как насчёт того, чтобы я заплатил поцелуем?       Чуя издаёт сдавленный визг. Его лицо краснеет, гнев и стыд растекаются по его щекам до самых ушей, а челюсть отвисает.       Яростный красный цвет, охвативший его кожу, эффектно контрастирует с жёлтым фартуком.       — Не спрашивай о подобном дерьме! — Кричит он, отскакивая назад.       Дазай улыбается.       — Ну, а почему бы нет?       — Почему я должен согласиться с этим? Из ума выжил?!       — О, посмотрите на это. Чуя серьёзно рассматривает моё предложение?       — Как будто я когда-нибудь поцелую кого-то вроде тебя!       Теперь Дазай ожидал, что Чуя оттолкнёт его и скажет ему уйти, но в реакции рыжеволосого достаточно грубых эмоций, чтобы у Дазая закружилась голова. Он ожидал, что Чуя подумает, что он шутит.       Так вот, не похоже, чтобы альфе нравилась идея быть вышвырнутым из кафе — без кофеина и опаздывающим на занятия. Не то чтобы ему нравилось, когда с ним обращаются грубо и угрожают вызвать полицию, не то чтобы он надеялся, что Чуя сделает это, но…       Но этого он тоже не ожидал.       Дело в том, что честные реакции всегда поражали Дазая.       Он всегда таращился на них издалека с отрешённостью призрака. Он восхищается рефлекторными реакциями, тем, как люди восхищаются северным сиянием, падающими звёздами, устрашающим изображением горящего леса.       Те, кто так уверен в себе, так храбр, чтобы не скрывать свои эмоции, всегда интересовали его.       Как человек, незнакомый с понятием спонтанности, он стремился к этому.       И Чуя, кажется, был всем, чем он не является.       Тем не менее, то, что происходит дальше, поражает альфу ещё больше.       Звуки, издаваемые эспрессо-машиной прекращаются, сигнализируя о том, что кофе готов.       Это заставляет их обоих вздрогнуть.       Рот Чуи закрывается, как будто кто-то щёлкнул выключателем, и он бросает взгляд за спину.       Обе двойные порции готовы и ждут, когда их перельют в один стакан.       Два двойных эспрессо, забытых и неоплаченных.       Внезапно они перестают быть важными, их затмевает тень человека, бредущего к краю моста, ожидая, когда силы иссякнут, чтобы умереть.       Два двойных эспрессо, которые готовы и ждут, когда Дазай выйдет из кафе с пустыми руками, вальсируя из жизни Чуи навсегда — возможно, только возможно, оставив небольшой след в жизни рыжего; сыпь, царапина.       Просто ещё один проблемный клиент.       Но затем Чуя снова поворачивается к Дазаю, и его глаза тёмные, голубые, переходящие в чёрный, но не недружелюбные.       Он хмурится.       — Угх. Только на этот раз, — бормочет он.       Это прозвучало так тихо и взволнованно, что Дазай почти пропускает это мимо ушей. Тем не менее, это не укладывается в его голове.       На безумную секунду, как бы дико это ни звучало, он представляет, как рыжеволосый действительно принимает поцелуй в качестве оплаты.       — …А?       — Я сказал «просто, блять, больше не используй этот метод», — Чуя почти выкрикивает эти слова, отходя от кассы. — Не похоже, что меня уволят из-за одного дерьмового кофе. Забирай.       Альфа смотрит на Чую, плечи поникли. Внезапное осознание того, что происходит, обрушивается на него со всей силой.       — О, — бормочет он. — Спасибо.       — Ничего такого, — говорит Чуя.       Это так просто и в тоже время непостижимо.       Он оставляет Дазая, уставившегося куда-то вдаль, сбитого с толку, как ребенка в мире взрослых.       Агрессивная доброта Чуи для него в новинку. Это не нежелательно, просто непривычно.       Может быть, весь алкоголь привёл к какому-то повреждению мозга. Может быть, он просто видит сон, сон о невысоком рыжике с плохим характером и стойким запахом кофе. Может быть, виски и самогон всё ещё циркулируют в его крови. Может быть, его мозг наконец-то дал сбой.       Может быть, он спрыгнул, и это просто загробная жизнь.       Дазай открывает рот, затем закрывает его. Он просто стоит там, кажется, целую вечность.       На самом деле, Чуе нужно было всего несколько секунд, чтобы повернуться и налить две порции эспрессо в стакан с остатками кофе. Затем он возвращается к прилавку, ставя перед Дазаем маленький зелёный стаканчик на вынос.       Четыре порции в одном стакане, как и просил альфа.       Дазай смотрит так, словно это бомба замедленного действия.       — Вот. Не усни на паре, Бинтованный. И, пожалуйста, не делай глупостей.       Сердце Дазая колотится.       Если гнев Чуи позабавил его, то его доброта, необоснованная и простая—       Это приводит его в ужас.       — …Почему?       Отсутствие принятия заставляет Чую нахмуриться. — Ты хочешь кофе или нет?       — Почему? — Снова спрашивает он.       Слова царапают его горло, прокладывая себе путь наверх, пока он обдумывает свои слова и говорит, преодолевая удушающее чувство удивления.       — Просто чтобы внести ясность, мы не друзья, — говорит Чуя. Он изучает лицо Дазая, говоря это, фраза, которая была откалибрована так, чтобы звучать отстранённо, и прикусывает нижнюю губу. Альфа ловит себя на том, что смотрит в голубые глаза. — Но, честно говоря… ты выглядишь так, как будто тебе сейчас не помешал бы друг.       И в этот момент—       Боже.       Раньше он пошутил, но как только он начинает понимать, что происходит на самом деле, Дазай может поцеловать незнакомца по-настоящему. Он бы поцеловал Чую прямо сейчас, он бы хотел целовать его часами. Он бы прогуливал пары и целовал его, пока они оба не запыхаются.       Какой-то незнакомец, одетый в нелепый фартук, просит его жить.       Боже, он так хочет поцеловать Чую прямо сейчас.       Вместо этого он молча смотрит на стакан.       — Ты шутишь, — бормочет он, не отрывая глаз от предмета.       Люди никогда не бывают добрыми просто потому что.       «Ничего такого» — сказал этот абсолютно абсурдный человек.       Ну, это не «ничего такого».       Люди не помогают незнакомцам, потому что «ничего такого».       Чуя фыркает.       — Что ж, это в точности доказывает мою точку зрения, — говорит он и пожимает плечами. — Послушай, это ничто. Не то чтобы я спас тебе жизнь или что-то в этом роде.       Дазай хмурится.       Это не ничто, далеко нет.       Это первый акт доброты, который Дазай когда-либо получил от кого-то, кто не является Одасаку — он даже с трудом вспоминает проявление доброты от Анго. Это одна искра света в существовании, проведённом во тьме.       И Чуя, возможно, не знает этого, но—       Но он только что спас Дазаю жизнь.       Доброта обладает такой силой.       Стоя в неизвестном кафе без денег, телефона и будущего, Дазай чувствует себя легче. Он чувствует себя живым и хочет жить.       — Ты этого не знаешь, — говорит он.       — Тогда не за что. — Чуя улыбается — тепло и искренне. — И если тебе нужно с кем-то поговорить, просто зайди, хорошо?       Он лишает Дазая дара речи, в его горле образовался ком.       Так много людей видели его каждый день, разговаривали с ним и не обращали внимания на странность марли вокруг его шеи и запястий.       Так много людей сделали выводы из его беспечной улыбки. В течение двадцати пяти лет он прятался за грудой масок, звонким смехом и академическими похвалами. Дазай Осаму — настоящий — родился невидимым. Никто никогда его не видел.       Никто, кроме него.       Этот чёртов рыжик, которому не было до него никакого дела, смог найти его, казалось, не прикладывая особых усилий.       Этот рыжий, цвета пылающего заката, без запаха и с именем, которое никогда не звучало по-иностранному. Имя, которое легко вертится на языке — растянутые гласные и твёрдые согласные, звук, состоящий из долин и крутых гор.       Чуя.       Выйдя из кафе, направляясь в университет с опозданием почти на полчаса, Дазай ловит себя на том, что повторяет его. Чу-я. Чу-у-я. Он проговаривает его, ненавидя и любя уникальную выразительность звука с всепоглощающей интенсивностью.       И правда этой истории такова: до того утра, когда он свесился с выступа тихого моста и почти решил прыгнуть, Дазай был альфой-одиночкой и одиноким молодым человеком.       Сколько он себя помнит, он всю свою жизнь был невидимым.       Прячась от людей, которые его знают, прячась от разочарования, прячась от боли; прячась от самого себя.       Быть найденным — это освобождающе, волнующе и ново. Это как наконец-то заснуть после бессонницы, длившейся всю жизнь.       «И, пожалуйста, не делай глупостей.»       В этот момент, впервые в жизни он почувствовал себя проснувшимся — держа бумажный стаканчик в руке и слишком поздно осознав, что он так и не назвал Чуе своё имя — Дазай понимает, что хочет чего-то для себя.       Он понимает, что хочет, чтобы Накахара Чуя был его.

***

      Вернувшись в магазин, Чуя удаляет заказ из кассы и говорит себе, что Фицджеральд не будет возражать. Это всего лишь кофе.       — Не то чтобы я спас тебе жизнь.       — Ты не знаешь этого.       Нет, Чуя не знает, помог ли он.       Он не знает, откроет ли он завтра местную газету и услышит ли о самоубийстве. Может, он узнает белую марлю и лицо, которое покажется вырезанным из стекла.       Всё, что он знает, это то, что все совершают ошибки. Все от чего-то убегают, за некоторыми людьми просто гонятся монстры покрупнее, чем за другими. Этих людей просто нужно немного подтолкнуть в правильном направлении.       Он, как никто другой, должен это понимать.       Напевая себе под нос, Чуя размышляет, появится ли когда-нибудь снова странный парень с грустными глазами.