Paperweight

      — Эй, Одасаку? Ты веришь в любовь с первого взгляда?       Тёмно-синие глаза моргают, глядя на Дазая из-за стекла.       Приглушенный свет Люпина придаёт насыщенный золотистый оттенок тёплым рыжим волосам и нежной коже Одасаку.       Мягкая джазовая эмбиентная музыка заполняет тишину, пока омега обдумывает вопрос — губы скользят по ободку бокала, глаза потерянные. Его взгляд блуждает по бармену.       Это то, что Дазаю нравится в Одасаку; для него ни один вопрос не является глупым. Ни один ответ не может быть не продуманным.       — Нет, — в конце концов отвечает мужчина. — Не совсем.       Губы Дазая инстинктивно скривились в надутой гримасе.       — Почему?       — Потому что ты не можешь узнать кого-то с первого взгляда, — поясняет Ода. — Ты не можешь доверять незнакомцу. Поэтому я правда не думаю, что это можно определить как любовь.       Что ж, размышляет Дазай, потягивая виски. Ты ошибаешься.       Он точно знает, что Одасаку неправ, потому что сам испытал это на себе; падение в кроличью нору, когда он этого не ожидал, попадание в цель невидимой стрелой, когда его сердце ёкает само по себе, весь мир вращается вокруг своей оси.       Дазай знает, что это реально. Это поразило его однажды утром, неожиданно, когда он вошёл в кафе в центре города полуживой и мучительно бодрствующий.       Тем не менее, у него нет способа объяснить это, и Одасаку, похоже, придерживается другого мнения.       — Где Анго? — Без искреннего интереса спрашивает Дазай.       — Полагаю, работает допоздна.       — Опять?       Не то чтобы он возражал. Анго посмеялся бы над ним.       Единственное, что беспокоит Дазая, это то, что у Сакагучи Анго есть что-то ещё — кто-то мог бы возразить, что это получше, чем нянчиться с ним. По мнению молодого альфы, это не что иное, как скандал.       Вместо ответа Одасаку пожимает плечами. «Мы мало что можем сделать», кажется, говорит он.       Всё нормально, думает Дазай. В любом случае, он не хотел, чтобы Анго услышал эти слова.       Они предназначены для Одасаку и только для Одасаку. Человеку, которому он доверяет больше, чем кому-либо другому.       Мужчина, который, как думал Дазай, станет любовью всей его жизни (нежная, платоническая любовь, такая, которая согревает ваши кости и успокаивает вашу душу) до того, как настоящая романтическая любовь постучалась в его дверь — улыбаясь кривой улыбкой и глядя на него снизу большими голубыми глазами.       В тот момент, когда лицо Чуи появляется в его сознании, сердце Дазая ёкает. Он заглушает это чувство глотком виски.       — В любом случае. Думаю, я влюблён, — заявляет Дазай.       Это правдивое заявление, смелое и безрассудное, произнесённое всем сердцем и пересохшим от алкоголя горлом. Что может показаться ироничным, поскольку альфа не понимал, что его сморщенное, бесполезное сердце всё ещё было способно на чувства.       — О?       — Я встретил парня. Я влюбился. — Он так много для меня значит, и я его почти не знаю. Он решает не озвучивать эту часть. — По крайней мере, я думаю, что это так.       — Это хорошо, — говорит Одасаку.       Неудивительно.       Он говорит так, как будто всегда знал, что этот день наступит; как будто тот верил, что Дазай когда-нибудь влюбится, даже когда Дазай потерял надежду.       Одасаку был единственным, кто всё ещё надеялся. Со своей стороны, Дазай не ожидал, что он задержится здесь настолько долго, чтобы любовь нашла его; и всё же это окисленная, болезненная жизнь всё ещё находила способы удивить его.       Этот полу-незнакомец изменил его.       И Чуя, с его дурацким фартуком и закатными волосами и улыбающимися глазами…       Когда всё остальное потерпело неудачу, Чуя заставил его захотеть прожить ещё немного.

***

      За всю свою жизнь, Чуя никогда не встречал кого-то столь же приводящего в бешенство, как Дазай Осаму.       Этот мужчина состоит из резких контрастов — он весь из отточенных углов и закруглённых граней. Он полуденно-светлый и полуночно-тёмный.       У него острые, как бритва, улыбки и мягкие каштановые кудри.       Вся его фигура кажется сильной, с длинными конечностями, широкими плечами и хрустальной челюстью, но в то же время хрупкой.       Он быстро раскрыл себя как альфа, но при этом произнёс эти слова так, как будто ему было стыдно за свой второй пол.       Как будто эта мягкость смущала его.       Просто взглянув на его долговязые, покрытые бинтами конечности, на эти пустые глаза и кривую улыбку, у Чуи возникает ощущение, что Дазай может сломаться под малейшим давлением.       И никто лучше Чуи не понимает это чувство не соответствия своему второму полу, неуместности и одиночества, но это уже другая история.       Однако Дазай — это гораздо больше, чем его второй пол.       У него алебастровая кожа, покрытая бинтами, и золотые искорки, мерцающие в радужках, у него ореховая рябь в тёмных волосах.       Он красивый. Неземная красота, коренящаяся в боли, как будто ему никогда не суждено было оставаться на этой земле.       В любом случае, за те несколько недель, что Дазай болтался в кафе, Чуя тоже кое-что узнал: Дазай часто улыбается, но никогда по-настоящему.       С того самого утра их первой встречи внутреннее предчувствие продолжало мучать рыжеволосого: у него было предчувствие, что он действительно спас жизнь Дазая этой крохой добротой.       С тех пор это чувство не покидало его.       Оно осталось под его кожей, как синяк, который просто не исчезает.       Может быть, это просто Чуя — мечтатель, наивный Чуя, 22-неудачи-омеги Чуи — воображающий вещи. Может быть.       Ане-сан всегда говорила ему, что он слишком сильно беспокоится о других. Однако по какой-то причине рыжеволосый не беспокоится об этом странном, деликатном человеке, который на цыпочках вошёл в его жизнь со странным заказом кофе, без денег и бездонной печалью в глазах.       Он не может не думать о том, что, возможно, только возможно, они могли бы стать друзьями.       Это было тупо.       Они даже не знают друг друга. Дазай вообще едва ли завсегдатай, но не похоже, что Чуя был бы против узнать его получше.       Хотя бы чтобы понять, как кто-то может звать на помощь таким беззвучным голосом.       — Доброе утро, неудачники~       Голос вырывает Чую из мыслей, когда дверь в кафе со звоном открывается.       Как говориться, вспомни говно.       Как и каждый день, долговязое тело Дазая покрыто бинтами — слои белой марли выглядывают из-под его чёрной водолазки и рукавов серой куртки. Его взъерошенные волосы, как обычно, кажутся неопрятными.       Он молится, чтобы Дазай сел и расчесал для него эти чёртовы кудри.       (Чуя с радостью бы вызвался добровольцем в качестве дани уважения. Конечно, это было бы ничто иное, как бескорыстный поступок из доброты душевной.       Просто потому, что он ненавидит растрёпанных людей, а настолько запущенные волосы — позор.)       К наряду и внешности Дазая не было приложено ни капли усилий, но Чуя научился никогда не ожидать усилий от альфы, если только не наступает конец света — или если это может принести какую-то пользу.       Вытирая руки о фартук, Чуя приветствует его хмурым взглядом.       — Ты снова здесь, дерьмовый Дазай?       Тем не менее, улыбка проявляется на лице шатена, когда он входит в кафе, протягивая руку к прилавку, как будто это место принадлежит ему.       Такое отношение напоминает Чуе бездомного кота, который всегда находит дорогу обратно в то место, которое считает безопасным.       — Что? — Улыбка Дазая становится шире. — Я теперь даже не могу зайти в своё любимое кафе?       Чуя усмехается, закатывая глаза.       И это в тот момент, что странное тепло окутывает его сердце. Оно задерживается в его груди, уютное и вездесущее, как свеча в темноте.       — Любимое, — вторит он, вскидывая брови.       — А, и тут я подумал, что Чуя будет рад меня видеть.       — Я никогда не рад тебя видеть, — ворчит Чуя, хотя и поворачивается к кофеварке, чтобы приготовить две порции эспрессо. — Разве у тебя нет занятий?       Дазай вздыхает. Как и большинство вещей, связанных с альфой, это драматично.       — Сегодня профессор закончил пораньше.       — Пиздёж. Ты сбежал.       — Я сбежал, — говорит альфа с дерьмовой ухмылкой.       — Ты невероятен, — говорит Чуя. Тем не менее, он все равно берёт бумажный стаканчик, чтобы приготовить мужчине тройную порцию ванильного латте.       Первым заказом Дазая было две порции двойного эспрессо без сахара.       Можно многое узнать о людях по их заказам, если уделять им достаточно внимания. Чуя тем утром ошибочно предположил, что он узнал две вещи об забинтованном чудаке: во-первых, Дазай пытался побороть королевское похмелье или спровоцировать у себя сердечный приступ.       Во-вторых, он любил горькие напитки.       Горькие. Конечно.       Этот ублюдок разыгрывал его.       Потому что Дазай самый сильный сладкоежка, которого Чуя когда либо видел. Этот безумный заказ был криком о помощи. Даже не просьбой о внимании, потому что Чуя совершенно уверен, что Дазай не ожидает, что люди заметят его.       Ему просто нужна была помощь.       (— А, это. Мне нужно было прогнать нескольких демонов, — однажды объяснил Дазай.       Он сказал это беззаботным тоном и небрежно пожал плечами, но Чуя не так уверен в этом.)       — Три порции ванили, да? — спрашивает он, вальсируя с сиропами, просто чтобы убедиться.       Ему потребовался всего один день, чтобы запомнить истинную любовь Дазая. Не потому, что ему не всё равно, конечно; просто потому, что это смешной напиток.       Тем не менее, альфа кивает.       — Я всё ещё поражен, что у тебя достаточно клеток мозга, чтобы помнить это.       — Продолжай в том же духе, и я нарочно забуду.       Хотя они оба знают, что он этого не сделает. Бариста слишком гордится тем, что в кафе всё идёт гладко.       — Напряжённый день? — Спрашивает Дазай.       Чуя отмахивается от вопроса, наливая три порции ванили в бумажный стаканчик. Затем молоко. Его движения выверены, движимы привычкой. Та же привычка, которая присутствует во всём, что связано с Дазаем, хотя этого не должно быть — не тогда, когда они незнакомы.       — Всё не настолько плохо.       — Неужели твой босс снова оставил тебя одного?       — Фицджеральд захотел бы экономить на персонале больше, чем он уже экономит, — говорит Чуя, закатывая глаза. В то время как рыжеволосый надрывает спину в две смены и управляет всем заведением, Фицджеральд даже никогда не бывает в Японии. Тем не менее, Чуя бросает большой палец через плечо. — Но нет. Рю в подсобке, проводит инвентаризацию.       Дазай одобрительно хмыкает. — Итак, как ты думаешь, ты можешь выйти на перерыв?       А.       Чуя останавливается на полпути к кофемашине, взвешивая ответ на кончике его языка.       Дазай интересный человек. Чуя не лгал, когда предлагал быть друзьями, но он также чертовски кокетлив, идиот и альфа.       И Чуя не идиот.       У него дома есть зеркала. Он осознаëт, как люди смотрят на него — как волки, преследующие ягнёнка. Насколько заинтересованными люди могут стать, как только он проявит к ним минимум доброты, и какие намерения скрываются за их улыбками и небольшими знаками признательности.       Независимо от того, в чём они клянутся, они никогда не будут освобождены от скрытых мотивов.       Самое главное, Чуя знает, как эти вещи обостряются. Он просто задается вопросом, как далеко они зайдут в этой дружбе, прежде чем Дазай попросит о вещах — и ответах — которые Чуя не может ему дать.       — Чуя? — Дазай подталкивает, наклоняясь вперёд.       Чуя слышит шорох одежды Дазая, когда альфа наваливается на прилавок всем своим весом, твёрдо поставив локти на гладкую поверхность.       Когда рыжеволосый сглатывает, в горле сухо, как в пустыне.       — Думаю, я могу выйти на перекур.       Дазай сияет. Это немного слишком натянуто, чтобы быть полностью настоящим.       — Хорошо.       — Хорошо, — вторит Чуя, почти разговаривая сам с собой, доливая ванильный латте и ставя его перед Дазаем. — Дай мне секунду, ладно?       — Учитывая твои короткие ноги, я дам Чибикко две секунды~       — Надеюсь, ты подавишься этим латте.       — Мы оба, Чиби!       Пальцы Чуи напрягаются. — Угх. Не говори так.       Как кто-то говорит такие вещи небрежно, он этого никогда не поймёт.       — Впрочем, это не проблема. Кофе у Чиби такой вкусный, что я не против подавиться им.       — Да, конечно. Заплати и прекрати нести чушь.       Он говорит это, хотя и знает, что Дазай ничего не заплатит.       Чуя смотрит на мужчину с лёгким раздражением, наблюдая, как Дазай обхватывает руками стаканчик с тёплым кофе и одаривает его чеширской улыбкой. Текущий счёт Дазая закрывается и пополняется, независимо от суммы, каждые две недели некой Mori Corp, находящейся в Токио и чертовски сомнительной.       Google мало чем помог, кроме того, что указал Чуе на хирурга по имени Огай Мори.       Чуя не лезет не в своё дело, а Дазай ничего не объясняет, и все счастливы, так как счета регулярно закрываются.       — Две секунды прошли~       Чуя усмехается, отбрасывая свой жёлтый фартук в сторону и доставая пачку сигарет, которую он держит за прилавком.       В любом случае, никто не будет возражать, если он потратит лишние пять минут. В кафе пусто, как всегда бывает перед тем, как обычная волна офисных работников хлынет на обеденный перерыв.       И Чуя хотел бы сказать, что он достаточно заботиться об этой работе, чтобы не оставить места без присмотра ни на секунду, но он этого не делает.       — Эй, Рю. Я на перерыв, — кричит он, поворачиваясь к комнате для персонала.       Дазай одаривает Чую улыбкой с опущенными уголками рта, от которой у рыжеволосого по спине пробегает дрожь.       —Ты уверен, что Маленький Вампир справится в одиночку? — Спросил он, растягивал слова.       — Ему лучше.       — Я не уверен, что он тебя слышал, хотя…?       — И это, дерьмовый Дазай, звучит как проблема Рю. — Чуя трёт глаза, обходя прилавок, чтобы подойти к шатену. — Он большой мальчик, справится. Пойдём.       Не то чтобы он когда-нибудь признается в этом Дазаю, но, если быть до конца честным, нет, Чуя не уверен, что Акутагава Рюноскэ — лучший человек, когда дело доходит до задач, связанных с клиентом.       Его лучший друг сварлив в хорошие дни и откровенно груб в плохие.       Впрочем, посмотрите, волнует ли это Чую.       Это не значит, что парень глуп или плохо справляется со своей работой, и место пустует уже нескольких часов, так что он сможет выжить, пока Чуя занимает пять грёбаных минут.       Когда они выходят вместе, с фартуком Чуи и латте Дазая, ожидающими их на прилавке, как молчаливые напоминания о том, что они встречаются в свободное время, никогда не надолго, никогда не достаточно, чтобы это что-то значило, Дазай — это солидное присутствие рядом с ним.       Альфа придерживает дверь открытой для Чуи, когда они выходят на тротуар перед кафе.       Маленький рыцарский жест, который, как Дазай знает, принесёт ему сигарету — и, возможно, ещё один бесплатный кофе позже, если он будет достаточно хитёр — взамен.       Проходя мимо альфы, Чуя задаётся вопросом, работают ли вообще его блокаторы запаха, когда они с Дазаем идут так близко; их руки соприкасаются, рукав к рукаву, костяшки пальцев почти соприкасаются, и по его спине пробегает дрожь.       Боже, это не может долго продолжаться. И Чуя ненавидит себя за это, но веру в альф он потерял давным-давно.       Хотя он надеется, что ошибается.       По какой-то странной причине, он почему-то надеется, Дазай будет другим.       — Чиби бессердечен, — комментирует Дазай.       — А?       Улыбка с опущенными уголками губ Дазая заставляет мозг Чуи на мгновение отключиться. Он не имеет права так хорошо выглядеть, обзывая его, и Чуя не должен ему это позволять.       И всё же.       — Ты оставил Маленького Вампира вот так, — уточняет альфа.       — Я не мать Акутагавы. И у него уже есть сестра, так что моя задача — надрать ему задницу, чтобы Фицджеральд не уволил нас обоих.       Он вздрагивает от этого слова— от того, какой у него вкус на его языке.       Быть чьей-то матерью. Однако Дазай, кажется, не возражает против этого комментария. Он отмахивается от этих слов, засовывая одну руку в карман куртки.       (В конце концов, как он мог подозревать?       Чуя уклоняется от любого вопроса, касающегося его второго пола.       Однако он боится, что это постоянное избегание вернётся только для того, чтобы укусить его. Когда-нибудь.       Вероятно, скоро.)       В мягком свете раннего осеннего дня, первое, что замечает Чуя — это фиолетовые, глубокие круги под глазами Дазая. Это усталость, которая накапливается изнутри.       Потому что Дазай всегда выглядит на грани разрушения, как драгоценный фарфор, и всё же он ведёт себя так, словно хочет разлететься на куски.       — Я просто беспокоюсь о Маленьком Вампире.       Чуя пожимает плечами, вытаскивая сигарету из пачки. — Держу пари, он справится.       — Ты такой подлый. Ты ему нравишься.       Ты ему нравишься.       — Он мой лучший друг. Лучше бы я ему, блять, нравился, — говорит он.       Зажигалка щёлкает в тишине, когда Чуя наклоняется, одной рукой прикрывая пламя.       Я знаю. Вопрос в том, нравлюсь ли я тебе?       Кончик сигареты целует пламя, шипя. Успокаивающий, знакомый вкус никотина заполняет лёгкие Чуи.       И, если я тебе нравлюсь… если ты настолько глуп, что видишь меня, то каким ты видишь меня в своей жизни? Как друга? Как добычу? Как ещё одно пятно на твоей полосе жизни?       — Хотя я понимаю, почему ты ему нравишься. И наоборот. Он не так уж и плох, — беззаботно говорит Дазай. — Кстати, я знаю, что доставляю ему неприятности.       Искоса поглядывая на него, Чуя обхватывает губами фильтр. — Так ты осознаёшь, что ведёшь себя как придурок по отношению к нему?       Дазай хихикает.       — Конечно. Это весело.       — Конечно.       — Но в то утро… — Его голос затихает, и улыбка появляется на его лице. — В то утро, когда мы встретились, я рад, что застал Чую одного.       Сердце Чуя замирает. Тепло разливается по его коже, и он на автомате придвигается ближе к альфе.       — Я тоже рад.       — Чуя добрый человек.       — Чёрт возьми, я прав. — Чуя тихо улыбается — он чувствует, как уголки губ дрожат. — Ты, с другой стороны, бесстыден. Ты бы всё равно предложил заплатить поцелуем?       — Ревнуешь?       Чуя колеблется, делая длинную затяжку дымом. Его ноздри раздуваются, как он выдыхает его.       — Конечно нет, — бормочет он.       Затем он передает сигарету Дазаю. Он ведёт себя невозмутимо, как будто этот вопрос его не беспокоит, даже если это ложь.       Что ещё более важно, он не желает признавать значения этого интимного жеста, этого косвенного поцелуя, которым они иногда обмениваются.       Нет, он не ревнует.       Но он беспокоится о том, какое направление принимает всё это — беспокоится о том, как они с Дазаем становятся всё более близкими день изо дня. Как их притяжение становится всё сильнее с каждым разом, когда Дазай переступает порог кафе.       (Что бы это ни было, не важно, независимо от того, как быстро оно движется, оно упрётся в тупик. Так бывает всегда.       Потому что Чуя, в конце концов, никогда не бывает таким, каким его ожидают увидеть люди.)       — Я просто беспокоюсь всякий раз, когда ты притворяешься, что заботишься о Рю, — Чуя уступает, разрушая уютную тишину. — Всё идёт на перекосяк, когда ты это делаешь.       Как-то раз Дазай попросил у Акутагавы невозможный напиток — ваниль, клубника, банан, мороженое и кофе. У него даже хватило смелости спеть песню: «и сделай это так, чтобы это было вкусно, Маленький Вампир-кун~!».       Спойлер: на вкус это было ужасно. Очевидно. Рю, благослови его господь, был по-настоящему огорчён.       Или тот раз, когда Дазай пожурил омегу о его личной жизни, не зная, что мальчик живёт со своим парнем (и, мысленно добавляет Чуя, кролик, который, должно быть, исчадье ада).       Или тот раз, когда он выкинул чушь типа: «Ты должен предлагать мне бесплатные напитки, я практически твой наставник», и он не прекращает делать этого.       Каждый раз именно Чуя объяснял, почему Акутагаве понадобится хотя бы пара выходных из-за стресса. Или что в какой-то момент он пошлёт убийцу за тощей задницей Дазая.       Но теперь Дазай одаривает его самой очаровательной улыбкой и Чуя хотел бы ударить его, потому что—       Боже, он выглядит почти невинным, когда вот так улыбается.       — Я искренне забочусь о нём, глупый Чибикко.       — Тебя заботит только твоё собственное развлечение.       Дазай наклоняет голову. Он держит сигарету в миллиметре от рта, фильтр едва касается его губ.       Белое на розовом, гладкая бумага на пухлых губах.       Его тонкие пальцы элегантно держат сигарету, и рыжеволосый ловит себя на том, что пялится на их изящную форму. Руки пианиста, бледные, как лунный свет.       Только когда губы шатена обхватывают фильтр, и он вдыхает, при этом его ресницы трепещут, Чуе удаётся оторвать взгляд.       — Это подло, —протягивает Дазай хриплым от дыма голосом. — Он — моё развлечение, поэтому мне не всё равно. И я просто не хочу, чтобы Маленький Вампир отпугивал клиентов, иначе Чиби останется безработным и сердитым.       — Ага. Ты и так в одиночку отлично справляешься.       — В том, что ты безработный и злой?       Чуя фыркает. — В отпугивании клиентов.       — Неправильно~ Я отпугиваю их только тогда, когда они флиртуют с Чиби.       Говоря это, Дазай пытается подмигнуть, что должно быть попыткой быть беспечно очаровательным.       Шут, думает Чуя, не удивительно.       Горячий шут, поправляет его коварный разум, но рыжеволосый не обращает на это внимания и щёлкает языком.       — Ну и кто теперь ревнует?       Дазай хихикает. — Ревную? Нет, нет. Я тактичен.       — Насколько это тактично?       — Мой гражданский долг — защищать эти несчастные души.       Чуя закатывает глаза, принимая сигарету, которую предлагает ему Дазай, и кладёт её между губ.       Он задаётся вопросом, может ли Дазай попробовать его на вкус, потому что он не может.       На сигарете не остается ни следа альфы, даже его запаха. Ничего.       Остаётся место только для сильного вкуса мяты и никотина, целлюлозы, давящей на язык, и бумаги под зубами.       — И от чего именно ты их защищаешь?       — От креветочного вкуса Чуи, конечно.       Чуя делает всё возможное, чтобы подавить улыбку. — Ааа.       — И твоего вспыльчивого характера.       Чуя наклоняет голову набок, выпуская дым. — Справедливо.       — А ещё Чуя производит впечатление человека, который ужасно целуется.       — Ты этого не знаешь, — ворчит он, закатывая глаза в ответ на комментарий.       Чёрт, он ударит Дазая, и точка.       Не то, чтобы этот ублюдок должен был знать, но люди на самом деле клялись в обратном. Поцелуи Чуи приятны. Он может использовать свой чёртов язык.

(Проблема во всём остальном, что не сработает.

Во всём остальном, что совсем не похоже на то, каким должен быть омега — или мужчина, или функционирующее человеческое существо.)

      Дазай пожимает плечами, наблюдая, как Чуя делает длинную затяжку. — Чиби отказался целовать меня, так что мне приходится основываться на предположениях.       — Да, поразительно неправильных. Пожалуйста, никогда не становись детективом.       Взгляд Дазая задерживается на лице Чуи, кажется, целую вечность, и тревога накатывается на омегу волной, пока он ждёт, как тот заговорит.       Они пронзительные, глаза Дазая. Умные, слишком умные, чтобы быть утешительными.       — Я всегда могу получить доказательства? — Дазай пытается, ожидание очевидно в его голосе. Это бьёт точно в цель и сильно, как удар под дых.       И видите? Видите?       Как Чуя должен знать, серьёзен ли Дазай, шутит ли он или говорит серьёзно? Что это за странный танец?       Потому что правда в том, что иногда Дазай Осаму выводит его из себя. Тем не менее, Чуя не может оставаться в стороне.       И, если Дазай говорит это всерьёз, то Чуя не готов признать, что он— ну, испорченный товар.       Единственное, о чём он может думать, это сунуть сигарету обратно Дазаю, вздрагивая, когда их пальцы соприкасаются, надеясь, что другой этого не заметил.       (Если он это и заметил, то Дазай достаточно милосерден, чтобы воздержаться от комментариев.)       — Угх. Заткнись.       И он знает, что это не правильный ответ, но это определённо похоже на то, когда Дазай держит сигарету между указательным и большим пальцем, откидывает голову назад и взрывается искренним смехом.       Это первый искренний смех, который Чуя слышал от него и, если бы он мог физически уловить звук и сохранить его навсегда, он бы так и сделал.       Он хранил бы его как сокровище, напоминая Чуе о том, как красиво звучит его голос.       Но он не может, и смех растворяется в воздухе. Тишина оседает между ними, как пыль.       — Чуя… — Чуя вздрагивает. Почему он должен так произносить его имя? — На самом деле, я пришёл сюда сегодня, чтобы поговорить с тобой.       Омега моргнул, застигнутый врасплох.       — Хорошо?       — Я…       — Да?       Дазай прикусывает нижнюю губу, бросает сигарету на землю и прижимает окурок носком ботинка. Они оба знают, что Чуя уберёт его в конце своей смены.       Он искоса смотрит на рыжеволосого, обдумывая что-то, что он явно не может заставить себя сказать.       И когда Чуя думает, что он больше не может выносить это затянувшееся молчание и ему придется силой вытаскивать слова из Дазая—       — Я думаю, мне следует начать искать соседа по комнате. — Альфа колеблется. — Чтобы сократить расходы, знаешь. Мой дом слишком большой, и мой опекун не позволит мне переехать, иначе ему придётся продать его. Дом неплохой, мне просто нужна компания.       Дерьмо; это всё что может предоставить разум Чуи. Дерьмо. Он ведь не спрашивает меня, не так ли?       — Хорошо.       — Разве ты не живешь со своей сестрой?       Чуя медленно кивает.       — Да. Так и есть.       Он останется с Коё, пока не сможет позволить себе своё собственное жильё. Место хорошее, хотя пара Коё заглядывает на несколько вечеров в неделю, так что это не совсем уединённое место.       Тем не менее он достаточно любит свою сестру, и Чуя не возражает против того, что они ведут себя как голубки за обеденным столом.       К тому же, Акико классная, она врач и неофициальная невестка Коё.       Дазай знает это, потому что Чуя сказал ему, но он никогда не ожидал, что альфа будет жить один; и ещё меньше он никогда не ожидал, что тот будет искать соседа по комнате.       Чёрт возьми, арендная плата в Йокогаме сумасшедшая, а парень выбросил свой бумажник в реку!       Дазай делает затяжку.       — Ты когда-нибудь задумывался… Я не знаю, об изменениях?       Отказываясь от неявного предложения, Чуя перебирает в уме все возможные ответы.       Но Дазай на самом деле ни о чём его не спрашивал. Чуя пытается сказать себе, что, если Дазай не спросит заранее — что-то вроде «Эй, ты не хочешь переехать ко мне?» — тогда его не заставят отвечать.       Он бы всё равно сказал «нет».       — Я не знаю, — бормочет он. — Я никогда не думал об этом. Однако, если тебе нужны советы о том, как жить с кем-то, Рю — тот человек, который тебе нужен. Он живёт со своим парнем.       — Аа.       — Но, полагаю, удачи, — Чуя ухмыляется. Почти в ответ губы Дазая тоже изгибаются, пусть и совсем немного. — Надеюсь, ты найдёшь кого-то, кто правда сможет тебя вынести.       Чуе кажется, что он мельком замечает, как поникли плечи Дазая, но он говорит себе, что это не его обязанность — заботится о чувствах альфы.       Дазай может смириться и пойти искать какого-нибудь хорошенького паренька, поскольку Чуя не собирается уступать и становиться чьим-то соседом по комнате только потому, что альфа надулся на что-то, что он сказал.       — Хм, спасибо, Чиби.       — Всегда пожалуйста.       Ему приходится выдавить эти слова из себя, и он тут же сожалеет об этом.       Это звучит невероятно неубедительно — как будто ему всё равно, кого найдет Дазай, когда он на самом деле это сделает.       — Может, нам стоит вернуться? — Спрашивает Дазай.       Его голос звучит ровно, почти отстранённо.       Чуя догадывается, что он этого заслуживает, но как он может сказать Дазаю, что совместная жизнь сделает всё неловким?       Как он может выразить, что он не может читать истинные намерения Дазая, не защищаясь, и что он с радостью помог бы ему, если бы только был уверен, что Дазай никогда, никогда не увидит в нём возможного любовника?       — Я должен, — констатирует Чуя. — Тебе разрешено остаться только в том случае, если ты пообещаешь, что не будешь представлять угрозы и вызывать неприязнь у каждого входящего клиента.       Как Чуя может сказать ему?       Дазай хлопает ресницами.       — Даже Маленького Вампира? Пожалуйста?       Чуя закатывает глаза. — Дазай.       Вместо ответа Дазай делает вид, что дуется. Он всё ещё ухмылялся. Чуя тоже улыбается в ответ.       Как мог этот прекрасный альфа, этот печальный шедевр человека, когда-либо быть удовлетворённым им? С сломанным человеком, фабричным отходом?       Такой эгоистичный человек, с нефункционирующим телом и секретом, который он не хочет раскрывать?       Потому что он знает, как всё пойдёт; он был там, делал это.       Какое-то время всё будет хорошо, а потом начнётся гон Дазая или течка Чуи и—       Тогда это будет всё равно, что попытаться трахнуть сломанную куклу.       Он не может принести Дазаю ещё больше несчастий.       Потому что да, Чуя склонен слишком много беспокоиться о других, но он также должен защитить себя и признать, что его гордость не переживёт ещё одного отказа.       В конце концов, его бывшие любовники всегда любили говорить, что он чертовски эгоистичен, так что на этот раз он мог бы вести себя соответственно.       Ему нравится Дазай.       Он нравится ему без всякой причины, без каких-либо объяснений. Они просто общаются.       Но Чуя не сможет выдержать ещё одного отказа, ещё одних испорченных отношений. Он не выдержит ещё одного «ну, очень жаль, по крайней мере, мы попытались».       Так, в конце концов, он правда надеется, что Дазай найдёт хорошего соседа по комнате.       Может быть, брюнет даже найдёт для себя какую-нибудь милую омегу, кто вылечит его грустную улыбку.       Он надеется, что тот продолжит приходить в кафе, и будет спрашивать Чую, может ли он уйти на перерыв, чтобы рассказать о своём новом возлюбленном, о том, которого он примет, который медленно излечит его от одиночества. Человеком, которым Чуя не может быть.       Блять.       Он хотел бы быть этим человеком.       Всё в порядке.       Так будет лучше.